Около шестнадцати

Как заметил Сигма, остальные члены клуба сильно уступали даже Шибусаве. Однако и здесь нужно было учитывать, в чём именно. Огури — тот, кого постоянно можно было увидеть у зеркала, — если и не имел столько же денег, то всегда старался выглядеть безупречно: ему, вероятно, приходилось вставать намного раньше, чтобы уложить волосы, которые постоянно блестели от количества лака и грязных рук, поправляющих их. Если бы у него было чуть больше средств, он бы не тратил столько же времени, чтобы каждое утро гладить рубашку и забирать постиранные: опять же, потому что Шибусава имел одежды достаточно, чтобы менять каждый день в течение двух недель. У Огури находилось огромное количество крема в ванной — иначе почему она выглядела такой же чистой и светлой, как рубашки? Юноша мог спать меньше всех остальных, но его не особо волновало это, пока он получал какое-то удовлетворение от собственных стараний. Он имел какую-никакую репутацию, хоть и неопределённую, что позволяло ходить вместе с клубом и даже видеть, как младшеклассники пропускали его. Это также открывало возможность пренебрежительно относиться к новичкам — но было недостаточно для того, чтобы стать другом Шибусавы. Из-за этого Огури делал вид, что его не интересовали собрания и всё в целом, однако это же стало причиной, по которой он невзлюбил Сигму с того момента, как они случайно встретились в кабинете. Он не понимал, что в новеньком находили все, кроме него, и терпеливо скрывал своё недовольство. С остальными он не был более вежлив, а на услугу отвечал сухо. Но если нужен был второй человек, чтобы принести те же подносы, то вместе с блондином это делал Огури. Второй раз Сигме довелось столкнуться с ним при самых неудачных обстоятельствах. Они даже не столкнулись в буквальном смысле, просто оба слишком спешили, и у одного был поднос с супом. Оттого, что им пришлось повернуться, чтобы протиснуться сквозь толпу, какие-то почти незаметные капли окрасили штаны Огури, и он не нашёл ничего лучше, кроме как выплеснуть своё негодование в этот самый момент, выставив Сигму виноватым. Делая вид, что ему тяжело дышать от возмущения, он крикнул: «Смотри куда идёшь!», специально так громко, чтобы все свидетели сцены повернулись. В то время Сигма разрывался между тем, чтобы загладить ситуацию или просто уйти, но в итоге просто не смог сразу сдвинуться после чужого крика. Юноша извинился, и Огури с гордой кривой ухмылкой отвернулся, чтобы отдать поднос блондину, принёсшему пачку влажных салфеток. С того дня они, к счастью, не пересекались, но Сигме пришлось принять факт, что у него появился враг. В противоположность Огури рядом с ним почему-то всегда оказывался Брэм. Он был самым старшим в классе, и никак не объяснял это, довольствуясь обращением «сан» в свой адрес. Никто также не мог сказать, были ли у него друзья, был ли очень застенчивым для этого, или нуждался ли он в них: кроме их компании не общался ни с кем, разве что иногда с учителем. Наверное, Брэм ощущал себя намного старше, но вопреки этому его можно было заметить в компании девочки из младших классов, которой он позволял ошиваться вокруг, но не более того. Брэм часто сидел в самых разных местах: его можно было застать в лаборатории, библиотеке, редко в рекреации. И когда бы его не заставали — всегда заставали спящим. Даже в столовой, пока все разговаривали, он мог опустить голову на стол и задремать, несмотря на шум вокруг. Из-за этой способности, если её можно было назвать так, его начали избегать: однажды юношу застали сидящим с опущенной головой; он не реагировал и не отзывался, а всех хватил ужас из-за того, что его глаза были открыты, хотя потом он уверял, что спал в тот момент. У него, наверное, и не было другой цели, кроме как выспаться: в отличие от остальных из клуба его одежда была такой же, какая выдавалась каждому — мешковатые штаны и рубашка на размер больше, — которые были максимально ему удобны. Отрастающие волосы Брэм собирал и ходил с обручем. Как бы он не пытался восполнить свою нехватку сна, его мешки под глазами вряд ли могла бы скрыть даже косметика, и она скорее бы отошла из-за сухой и отнюдь не гладкой кожи: его озабоченно спрашивали, что случилось, когда его глаза краснели и начинали блестеть, как от слёз — он же отвечал, что просто зевнул. Мало что могло вызвать его интерес — здесь они сошлись с Шибусавой, но вот на появление Сигмы Брэм не реагировал никак, молчал, когда его спрашивали о новеньком. Зато откуда-то знал всё, что происходило в школе. Просто молчал. Юношу могли застать в наушниках и тогда те, кто хотел поговорить, радовались возможному предлогу, однако на вопрос «Что слушаешь?», он отвечал: «Тишину.» После попыток узнать больше, чем ему полагалось, о Шибусаве, Сигма притупил интерес. Он твёрдо решил не повторять своих же ошибок, поэтому с уже известной осторожностью отнёсся к другим, и даже высказывался о них в мыслях. «Ведь они тоже как-то попали. А особенно тот, что постоянно спит… Что он мог сделать?» — Привет, — поздоровался он с Гоголем, который только что подсел. — Я так устал, — протянул он, ударяясь лбом об стол, как что Сигма даже вздрогнул от неожиданности. — Не помню, чтобы когда-то слышал от тебя это. Что ты делаешь все это время с понедельника? Ты же не переписывать ходишь? — Как раз этим и занимаюсь, — жалобно ответил Гоголь, ковыряя палочками по подносу, — и так каждый год. — У меня, видите ли, недостаточно оценок, бла-бла-бла, и я завалю экзамены, и мне придется ходить на каникулах. Он точно передразнил учителя и цыкнул. — Я думаю, ладно, все равно не буду ходить. Конечно, я не только этим занимаюсь… Он сказал, добавив паузу в конце и Сигма посмотрел на него в ожидании продолжение. — Ой, это секрет, поэтому даже не проси, — хотя Сигма и не просил, — Кстати, а что ты об этом спросил? Уже успел соскучиться? Самодовольство играло на его лице, и оно выразилось ещё больше, когда Сигма легко ответил: — Мы теперь не часто видимся, так что немного. — Раз такое дело, так как мои дела ещё не окончены и мне снова придется тебя покинуть, то у меня приготовлены аж две фотографии. В руках Сигмы оказались карточки, и первая из них, которая сразу бросалась в глаза, была, наверное, наиболее жуткой из всей коллекции. Изображённые кабинет был знаком по окну, выходящему на площадку заднего двора, даже несмотря на белые стены (которые сейчас уже были перекрыты синим) и разводы не то краски, не то жидкости, спускающие через потолочные щели прямо вниз. Так сразу и нельзя было сказать, что стена под этим выбелена: она скорее изначально задумывалось полосатой, только неровно выкрашенной. Ножки парт и стульев тонули в слое воды, разлитой по всему по полу, который к тому же был почти незаметен — только в бликах ламп: тот, кто первый открыл бы кабинетную дверь мог с лёгкостью промочить ноги. Такое зрелище предстало на фотографии, а что же было с учениками, которые вживую увидели это? — Ничего особенно. Ну, покричали, скорее для вида, а когда оказалось, что это все лишь краска, даже соскучились. Но это не главное. Ты просто посмотри, как только Брэм это устроил! Какую он навёл красоту! А они всё закрасили, ты представь. — Сигма засомневался в себе, потому что Гоголь об этом слишком серьёзно и восхищённо. — Он подстроил это почти в самый Хэллоуин, а тогда ещё директор запретил делать что-либо к празднику. Главное, что нарушителя опять же не поймали, и всё досталось учителям. — Первый урок тогда пропал. К нам поставили дежурного и созвали совет. Пока там все сидели и смотрели, как уборщики подчищают, я отпросился в туалет, а оттуда прямо пошёл наверх: понятное дело, чтобы узнать, как он это сделал — от самого Брэма никогда не добьёшься. Пришлось прятаться на третьем: там уже стояли и разбирались. Как обычно — чуть что происходит, сразу верхушка на месте, их дважды звать не нужно. Оказалось, прям над кабинетом была кладовка, что я и так знал. Ругали тогда особо какого-то уборщика: якобы выяснили по камерам, что он последний закрывал её, а он в ответ клялся, будто никакого ведра краски не видел. В те дни шла стройка, ремонтировали как раз этот этаж. И ты знаешь, что? Я сидел и слушал. Все, кто там были, ломали голову: как это краска перевернулась? Один из них, единственный предположил, может, кто-то учеников? Так все взялись за его идею, ну а после я уже не слушал: прозвенел звонок, пришлось спуститься. Гоголь, как всегда, рассказывал очень быстро, скорее как стих, чтобы не забыть следующую строчку, и Сигма уже научился пропускать половину «воды», непременно её заполнявшей. — А какие же последствия? — спросил Сигма, надеясь сегодня дойти до них. Только бы не услышать, что кого-то поймали. — Я перед этим ещё проходил мимо учительской: там тоже спорили, и даже насчёт наказаний для класса: так кричали, хотя директора в тот момент не было в школе, я даже удивился. А последствия… Оцепили участок коридора и отделались тем, якобы случайно кто-то перевернул. Естественно, никто не признался. За день перекрасили аудиторию, и ещё два она сохла. Но то мелочи. Главное, что эффект был. Особенно на директора! В редакции распечатали фото и повесили на доске новостей. Он сначала не понял даже, что это наш кабинет. Хотел отчитать, а когда до него дошло, тут же принялся кому-то звонить. Сигму удивляло, что он помнил все эти и истории вплоть до деталей и с таким воодушевлением делился ими, тогда как на литературе у доски по три раза спрашивал: «Можно повторить?» Юноша уже давно решил, что выгоднее всего ему будет знать, как именно каждый из участников готовился, и, слушая рассказы, интересовался в основном этим. — Так как же Брэм это сделал? — Какие странные вопросы, — Гоголь понял бровь, — и мне надо объяснить… Если тебя попросят найти его, то на перемене это сделать невозможно. Даже мне. А ещё он тихий, что даже иной раз жутко с ним становится. В общем, имеет все качества, чтобы удачно ограбить банк. Он вечно сидит где-то, может, даже на крыше, и каждый раз по разным углам, естественно, не говоря никому. Но зато на собрании всегда. Вот ему ничего и не стоило заснуть в кладовке, чтобы уже в семь часов утра краску перевернуть: а щелей наверняка была куча до ремонта. Вообще, почему ты думаешь, что я знаю? — он подозрительно прищурился. Сигма сказал правду: с Гоголем можно было говорить обо всем, и прибавил уже от себя, что не уверен, будто в школе найдется ещё кто-то, кто помнит столько же. Это прельстило рассказчику, и пока он был в настроении, Сигма мягко напомнил ему о второй фотографии в руке. — Что тебя ещё интересует, дорогой новенький? Опустив его «дорогой» и «новенький» — прозвище, которое Гоголь продолжал использовать до сих пор — Сигма спросил: — И директор ничего не сделал? — А что ему оставалось? — юноша усмехнулся, — это уже давно было списке, его именно это и напугало. Он такой наивный: думая, что новая десятка охранников справится, он спокойно покидает школу, а потом почему-то удивляется. Сигме ещё не был хорошо известен директор. По его собственным суждениям в мире не было человека более ответственного и внимательного: директор буквально замечал всё. Появлялся на этаже в начале драки раньше всех дежурных, вытаскивал телефоны из брючных карманов и, что было правдой, никому не удавалось списать на его замене. Он заведовал всем и сразу: частной школой-академией, полутора тысячами учеников, и вкупе с этим, ученическим клубом. Таким его видел Сигма, но, видимо, члены «***» были знакомы с ним гораздо ближе и знали с совершенно другой стороны. Здесь страх, напущенный самим директором, присутствовал в школе всё время, что глава находился в здании, и являлся причиной, по которой в академии появилось столько прилежных воспитанников. Но члены «***» не относились к их числу, и для директора оставались крайне трудной задачей. Меньше всего ему бы подошло сказанное Гоголем «наивный».

***

— Кстати, полезный факт, — сказал Гоголь, когда они наконец закончили обед. Их подносы опустели достаточно быстро. — Все самое интересное происходит именно в его отсутствие. Если ты не любитель риска, тебе на заметку: у него быстро исключение. Вот в этом Сигма не сомневался: знал бы Гоголь, как любой намёк на его будущее испытание вызывает в нем холод и странное волнение, в особенности, когда Гоголь будто специально добавляет в истории пару фактов, где учеников исключали при самых разных обстоятельствах, иногда вовсе случайно, оказавшись «не в том месте, не в то время». — Так вот, одного из учеников почти исключили, и это произошло прямо в его отсутствие. Два нарушения почти подряд, это бинго! На второй карточке была запечатлена какая-то скомканная в клочок бумажка, а после неумело расправленная, насколько возможно. В ней нельзя было разобрать ничего, кроме аккуратного шрифта, и по сравнению с первой карточкой даже не давала намёка на преступление. — Что думаешь, Сигма-кун? — Думаю, ты выбираешь самые странные ракурсы, и письмо никак не связано. — Ха, письмо? Во-первых, это пропуск, а во-вторых, что тебя не устраивает в фото?! — Прости. На некоторые картины без истории нельзя смотреть, а здесь всего даже надписи не разобрать. — Однако верно сказано! Хотя бы предположение? — Ну, — Сигма задумался, — возможно… Кто-то пробрался в школу? — Ха-ха, нет, совершенно неверно. Как, по-твоему, этот «кто-то» имеет отношение? Его смех вызвал недовольство Сигмы, и он старательно скрыл его. Его догадка в любом случае не была глупой, как ему казалось. Юноша замолчал, не собираясь продолжать. — Хорошо, я тоже думаю, от нашего денди все можно ожидать. — Денди? — А ты посмотри, — Гоголь наклонился и незаметно указал на Огури, сидящего к ним в профиль, и в данный момент что-то громко доказывающего ученику рядом. — Ему не хватает только воротника из салфетки. С того инцидента Сигма, не обращавший особого внимание на него, многое упускал из вида — уж тем более то, что он пользовался вилкой вместо палочек. — Так и не скажешь, что он мог заставить директора и всю охрану разбежаться по всей школе. Рассказываю. Дело было в том, что в один из дней в каком-то из параллельных классов где-то на шестом уроке не досчитали ученика, как раз после выходных. Ходили и в медпункт, и к нему в комнату, но ничего: как в воду канул. Никто из друзей не знал, где он и с кем, а учителя и подавно: многие видели его в пятницу. Последний раз его застали дежурные в столовой. Сказал накрыть ему отдельно и показал записку с подписью. Так он сидел весь озабоченный, ел быстро, а потом так же быстро пропал. Ну что, как тебе начало? Уже похоже на детектив? — Мне только не верится, что это правда. Неужели он на перемене сбежал, пока камеры были отключены? — Пфф, нет, даже мне тяжеловато будет такое провернуть, тем более в одиночку. Теперь уже сомневаешься в моих историях? — спросил Гоголь укоризненно. — Нет, просто ты спрашиваешь мое мнение. — Так вот, — продолжил он, переводя тему, — с того момента его не видели. Напомню, что директор был в отъезде. Когда уже пришли к выводу, что найти его проблематично, а может, уже невозможно, — всё-таки, факт, что его не было в школе, походил на правду, — никто не хотел звонить директору. Всех заперли в спортивном и актовом залах, и где-то полчаса по школе ходили охранники с дежурными. Они тратили время впустую, пока один из них наконец не нашел записи с камер, где в половине первого он вышел из школы с запиской. — Вот так просто? — Ну не скажи: чтобы получить её, нужно собрать аж три подписи. Здесь слишком мало подробностей: к нам приставили того же дежурного, и он ни в какую не хотел меня выпускать. Пришлось ждать, пока спустя только час нас освободили. Пытались даже проводить уроки, но знаешь, когда под окнами стоит куча полицейских машин и охраны, ни о какой учебе невозможно думать. Было как в фильме: только коридоры не оцепили. А ещё его сестра никак не успокаивалась: бедняжка проплакала целый день, и как только у нее хватило сил! Намного хуже было охраннику, который выпустил его — почти насильно заставили подписать увольнительную, и уже собирались звонить родителям, но директора спас звонок от полицейского. Парня привели. Вот этого я не забуду никогда! Он был такой растерянный: до него пытались допроситься, а он все ещё смотрел во все глаза, как позади слонялись полицейские с собаками. Сестра влепила ему пощечину, а тот не понял сразу, ха-ха-ха. «Но главное, мораль такова: не надо уезжать, думая, что список на отправку не пополнится», — Гоголь с улыбкой закончил рассказ, как будто закрыл книжку на последней странице в ожидании восторга от слушателя. Однако Сигма, хотя и не был заинтересован в истории с середины, не мог упустил момент, что имя Огури не прозвучало. — Ты не все рассказал, — ответил он Гоголю вместе ожидаемой похвалы. — А ты хочешь знать все-все. Разве примера не достаточно? Хочу напомнить, это ведь и цель моих рассказов, — он ответил с вызовом, и Сигма понял, что Гоголь ещё не осознал его намерений. — Ну так, как он мог исчезнуть? Возможно, Гоголю доставляло удовольствие отвечать только на определённые вопросы, однако Сигма воспользовался преимуществом новенького. — По-моему, самое главное ты как раз и не рассказываешь. Гоголь вздохнул. — Твоя правда. Я с ним раньше не общался, но, как ты понимаешь, пришлось познакомиться. Утром к нему зашёл «новый» дежурный. Он передал, что ему нужно немедленно собираться: якобы через полчаса подъедут родители, случилось что-то важное и так далее, и ему нужно встретить их на парковке у шоссе. Если не знаешь, сколько туда идти, то это приблизительно километр будет. Самое глупое в этой истории, что парень не сомневался. Он собрался быстро, пока ещё все на завтраке были, а его никто и не спросил за чемоданы. С одним рюкзаком, как ему и сказал дежурный, тот пришел за ним в половине десятого. По словам парня: «Сам подписал бумажку, где уже стояла подпись замдиректора, передал охраннику, а тот ничего не сказал — только подписал и пропустил.» Теперь понимаешь? Сигма кивнул, хотя по правде до него смутно доходило. Ему казалось, что Гоголь причастен к этому так же, как и Огури, но следующий факт от него помог понять суть. — Ты не знал, но теперь будешь знать: что у Муситаро-куна получается лучше, чем одеваться, так это подделывать подписи. Мы раньше все этим пользовались, когда нужно было уйти с последнего урока. Он мог бы сделать что-то грандиозное с такой способностью, но ему не нравится грязная работа. — Сказал он, имея в виду Брэма, —Что ж, это дело вкуса. Но я бы сделал такое… Сигма неожиданно для себя понял, что уже смотрел на всех, о которых знал историю, совсем по-иному. Он видел в них не то, что убийц — нет, это слишком громкое слово, — но людей, с которыми определённо не стоит ссориться. В запасе ещё были выходные на подумать. В этот раз они с Гоголем расстались у кабинета.