Около шестнадцати

       Если то описание, которое Сигма составил о своём учителе, каким-то образом заставило подумать, что в сенсее не было иных качеств, кроме дотошности и жестокости по отношению к ученикам, то необходимо это оспорить: он всё ещё оставался человеком и умел смеяться. Но даже без этого Сигма успел понять, что поспешил, назвав его требовательным, и эта мысль посетила его примерно в то время, когда он покинул кабинет, где занимался с Фёдором. Первое, что Сигма усвоил — не соглашаться сразу, даже если в условии ставят «говорить сейчас». Но это он понял уже после: во время того, как Сигма решал данное ему задание, которое чем-то напоминало его вступительный тест, они даже дружески, с долей неловкости, разговаривали. Их диалог оборвался, когда Фёдор, пробежав глазами по ответам, спросил: «Зачем ты перевёлся, если у тебя так плохо с алгеброй?»       Сказано это вроде было без осуждения, но Сигме стало некомфортно от тонкой насмешки в вопросе: всё-таки, он сдал, поэтому слова его нового учителя не могли не задеть его. Однако вместо того, чтобы попросить не говорить так, юноша поджал губы.       — Я и хотел научиться, поэтому и перевёлся.       — Зачем сюда? Считать ты и в обычной школе научишься.       Сигме пришлось собраться, чтобы выдержать те вопросы, которыми Фёдор пытался добиться его смущения и молчания: сначала ему было нелегко находить ответы на «Почему бы тебе не заниматься самостоятельно?» и подобное, а через пару таких он успокаивал себя, чтобы не повысить голос. Надеясь прекратить их диалог, он по итогу выдал: «Я хочу, как и ты».       — Что я?       — Ну… решать. Как тогда.       — Понятно, — ответил Достоевский, после чего они и правда замолчали. Сигма наблюдал, как его одноклассник перелистывал учебник с карандашом между пальцев, и ему стало некомфортно уже от отсутствия продолжения разговора, так что он начал думать, не стало ли Фёдору всё равно на него. — Это странно — то, что я прошу? В смысле, если я как-то не так выразился… — Почему же странно? Тогда твоё желание вполне естественно: не опозориться ещё раз, — Сигма отвёл глаза, — Но, главное, помни, что сам этого захотел. Больше они не болтали вот так, по-дружески, да и Сигма, если уж ему и хотелось иногда спросить что-нибудь не по теме, спрашивал и получал сухой короткий ответ. Всё то время, которым они располагали в перемену между четвёртым и пятым уроками, они занимались: причём десять минут от него Достоевский тратил на объяснение, после чего вся теория заканчивалась и остальные двадцать Сигма писал, пока Фёдор сидел рядом за чтением. Если же времени не хватало, иногда и на одну задачу, это означало, что она только плюсом шла к домашнему заданию. Да, в нём состояла главная проблема, огромная и трудно разрешимая, как и сама работа: когда во второе же занятие Сигма услышал, сколько номеров ему предстоит прорешать, он возмутился — их было больше, чем в основном домашнем. — Тебя никто не заставляет, — невозмутимо ответил Достоевский, складывая сумку, — зачем ты тогда обратился, если думаешь, что твоих знаний и без того достаточно? Услышав это, Сигма тоже поднялся, схватив со стола учебник, и первым вышел. В своём возникшем желании доказать новому учителю, что тот был неправ ещё больше, чем сенсей, юноша провёл три часа, решая все обведённые карандашом задачи, и в среду, наступившую через день, вновь оказался рядом с Фёдором, проверяющим шесть исписанных тетрадных листов. Получая их обратно, Сигма стал просматривать, не замечая ни исправлений, ни надписей сверху, и до самого конца думал, что он действительно смог решить всё, что, возможно, его стараний хватило, но, дойдя до последнего, он обнаружил дробь, где «57» показывали, что правильным оказалось чуть больше половины. Но вскоре он привык и больше не чувствовал сильного стыда, поскольку его результат даже не зависел от стараний и стабильно варьировался около 60. Достоевский не говорил ничего на это, продолжая задавать столько же, а у Сигмы, в свою очередь, не возникало мысли, чтобы пропустить хоть один пример. Как оказалось, он плохо знал материал за прошлый год, отставал в программе, и из-за этих огромных пробелов ему не представлялось возможности решать то, что они проходили с сенсеем в настоящий момент: вопреки ожиданиям, что они сразу пойдут дальше, Фёдор заставил его выучить половину таблицы кубов и все находящиеся на форзаце функции. В качестве подготовки к экзаменам после месяца совместных занятий Фёдор дал ему пробный вариант. В этот раз Сигма не чувствовал такой же уверенности, как в первый урок, но надежда, что все его часы работы не прошли даром, грела, пока он сидел в ожидании результата. Однако, не привыкнув к комментариям по поводу работы, он почти прикусил губу до крови, когда Достоевский впервые высказался: «Ужасно». С того дня их общение сошло на нет: став ещё холоднее в отношении, Фёдор больше никак не обращал внимание на чужие слова «я устал», да и Сигма отныне не позволял себе отдохнуть хотя бы три минуты: по пятницам, вечером, он иногда находил в себе силы, чтобы перечитать ещё один параграф или прорешать какой-нибудь пример: иногда же, просидев за ним часа два в выходной, он приходил на занятие с просьбой об объяснениях, и Достоевский за несколько минут решал для него уравнение, которое видел первый раз. Ещё реже на вопрос: «Понимаешь?» Сигме приходилось отвечать: «Нет» — отвечать уже без боязни показаться глупым. Но, конечно, Фёдор не обращал на внимание на это, как и не пытался использовать более простые слова для формулировки. Он подавал ученику черновик со словами: «Подумай над решением». Плоды трудов Сигмы были заметны лишь у доски: теперь ему не было страшно выходить, и он даже не стоял дольше всех. Садясь на место, он слышал, как Гоголь шёпотом говорил ему: «Ты так быстро решил, я даже не успел записать!», и юноша вымученно улыбался. Знал бы его друг, что все эти примеры уже были в его толстой тетради, которую он неизменно носил с собой каждый день. Теперь сенсей был для него кем-то другим — совсем не тем несправедливым преподавателем, встретившим его в первый день здесь. Пару раз выйдя к доске и один из них даже не получив замечания, Сигма окончательно почувствовал себя обычным учеником среди массы — то же, наверное, стали чувствовать все, и главное — учителя. Прошли месяц и неделя с начала их занятий, и в пятницу Достоевский ожидал его с листами теста, на этот раз почему-то немного улыбаясь. На последней страницы вместо привычных «55» Сигма нашёл «80» и резко выпрямился, неверяще переводя взгляд с листов. — Похвали я тебя, ты расслабишься, — сказал Фёдор, несколько мягче, чем обычно, как показалось Сигме, — но не могу не заметить: написано неплохо. Хотя работы ещё много. Сигма попытался улыбнуться, что вышло немного наигранно: он бы радовался намного сильнее, если бы убил на это меньше времени и сейчас не был готов провалиться в сон. Несмотря на это, примеры он дальше решал с каким-то особым чувством, по ощущению, быстрее, чем обычно, и юноша надолго запомнил этот день, поскольку между ним и одноклассником даже завязался диалог. Сигма вскользь спросил, спит ли Фёдор, что было маловероятно, судя по мешкам под веками (конечно, Сигма это не упомянул), и юноша то ли в шутку, то ли на полном серьёзе ответил отрицательно. Ещё они успели обсудить цвет глаз и мятный шоколад, который на короткое время появлялся в кафетерии. Тем не менее, к вечеру Сигма шёл по коридору, неся пачку листов в руке, и как только добрался до комнаты, разложил их на столе и принялся рассматривать, всё время возвращаясь к заветной цифре: с воспрянувшим духом он садился за учебник на выходных и никак не мог отойти от своего первого достойного результата. Но, видимо, Достоевскому доставляло удовольствие постоянно напоминать, чтобы гордость не позволяла его ученику расслабляться: в понедельник он дал новый вариант со всеми вопросами, которые шли в повторении следующего параграфа. Как и ожидалось: мало что понимая из написанного, Сигма набрал 40. А во вторник юношу, успевшего подготовиться к выходу к доске, ожидало неприятное известие: несколько учителей, включая сенсея, ещё вчера вечером были отосланы на курсы, поэтому сегодня уроки должны были отменить: да, преподавателей явно не хватало, и те, у кого имелись окна, замещали коллег у выпускных классов. И конечно же это не стало преградой для начальства. Ни о каком отдыхе не было и речи: в этой ситуации они сразу нашли преимущество, идеальную возможность, по мнению управления, дать ученикам самореализоваться — именно поэтому был срочно составлен список классов, где ученикам было доверено вести уроки. Сигма услышал новость от Гоголя ещё по дороге в главное здание и, помимо неё, много возмущений, что им достался «тот противный дежурный из студсовета, который постоянно находил повод, чтобы прикопаться». Но если Сигма не ошибся с описания Гоголя, то знал этого дежурного: Куникида-сан единожды заходил к ним, занося ведомости, и, собиравшись вести урок сегодня, точно не допустил бы его срыва. Не зря его могли заметить в коридоре за разговором с сенсеем. Да, если это в самом деле был он, то для беспокойства не находилось места. Однако всё изменилось — планы, составленные вчера, ожидания и всеобщее настроение, — когда именно Дазай со звенящем кольцом ключей на пальце пришёл через пять минут после звонка, весело приветствуя всех и пропуская толпу в кабинет. Заняв учительский стул и небрежно откинувшись назад, он с уверенным видом стал оглядывать класс, рывшийся в сумках в поисках учебников, а затем важно помахал рукой, чтобы те, кто встали, могли садиться — тут же заметил, что первая парта прямо перед ним пустовала. — Извините за опоздание, — через пять минут Сигма появился в проёме, возясь с дверью, с недавнего времени плохо закрывавшейся, и сразу же застыл там, как только увидел, кто занимал учительское место. — А, вот и первая парта, — воскликнул Дазай, не поднимая головы от какого-то бланка, — что-то ты припозднился. Ну, придётся мне исключить тебя из волшебного списка. В глазах стоящего отразилось только непонимание, и он не решался войти. — Испугался? Из списка отсутствующих, — с улыбкой заметя, как ученик все ещё стоит в дверях, Дазай пригласил его пройти, и наблюдал, как юноша сел за Достоевским — не там, где ему хотелось бы. — Мне отсюда лучше видно, — ответил Сигма с третьей, чей владелец сейчас болел в изоляторе. — Не придумывай, с первой всегда лучше, — настаивал Дазай, — Давай же, пересаживайся. Нехотя, не пытаясь противоречить со знанием, что ни к чему это не приведёт, Сигма собрал вещи и оказался прямо напротив одноклассника, который продолжал заниматься тем, что отдавал классу распоряжения, с которыми никто также не спорил. Конечно, та половина, которая не отдавала предпочтение Куникиде, всецело отдавала его Дазаю, и потому уже с самого начала урока поднялся шум. Он мог растянуться ещё очень надолго, поскольку именно сегодня у них стояла пара. Дазай не упускал возможности ответить тем, кто пытался с ним заговорить, пока Ацуши по просьбе читал ответы на домашнее задание, и только после его долгого молчания Дазай наконец оторвался от беседы с девушкой на первой парте. — Что, всё уже? Обычно мы дольше проверяем. Ну ладно. Да, всё правильно, — он обратился к классу, — Все проверили? Ацуши, давай ещё раз. С начала. Пока Сигма смотрел то на читавшего, который, иногда запинаясь, второй раз пытался прочесть написанное в тетради, то на Дазая, внимательно слушавшего глупую болтовню все той же девушки, и чувствовал сострадание к однокласснику. Ему уже сейчас захотелось крикнуть, чтобы привлечь хоть сколько-то внимания к Ацуши, но он также понимал, что эта выходка не останется незамеченной: тем более, что он ещё оставался новичком. Если бы Дазаю по каким-то причинам не захотелось его пересадить поближе, он, возможно, попросил бы об этом Гоголя, но с его настоящего места это не представлялось возможным: тот что-то увлечённо рисовал, не поднимая головы, и соответственно, не замечая крика. Поэтому Сигма стал неотрывно смотреть на учительский стол, надеясь молча привлечь чужое внимание. Однако сидевший там, только когда ему стало совсем скучно от бессмысленного диалога, вспомнил, что вёл урок, и объявил, читая с листа: — Так, поскольку все готовы, нам надо порешать задачи. Это не моя воля, план урока также не я составлял, так что извините все, кто хотел просто поболтать. Тут написано, — он поднёс бумагу ближе, — «от 4 до 10». Раз первая 4, значит сколько и будет. Но, поглощённые лёгкой атмосферой безделия, никто из учеников не слышал речь, занимаясь только разговорами в собственных кружках и очень быстро привыкнув к отсутствию напряженности без сенсея. Однако многие вздрогнули, когда мимо них начал быстро пролетать теннисный мяч, по итогу всё же попавший в одного из самых шумных, и с отскоком вернувшийся к хозяину. Парень, зажмурившись, потирал затылок и глядел на учителя, сидящего с мячом в руке. — Скажи спасибо, что не в лицо, — с серьёзностью сказал он в ответ на недовольство, после чего снова улыбнулся, — Вперёд. Можешь начинать писать. Бедняга мялся у доски, пока таймер на телефоне Дазая, заведённый на пять минут, не сработал. Ему снова пришлось оторваться от телефона, и он выжидающе посмотрел на стоявшего у доски. Тот, не зная, куда себя деть, разглядывал шнурки туфель и никак не реагировал на подгоняющие вопросы. Сев на место, он замолчал и даже игнорировал соседей, надеясь, что учитель забыл о нём. Затем несколько смелых из тех, кто прельстился случаем легко заработать оценку, попросились к доске. Иные, кому нужно было срочно поднимать балл, не решались сначала, но затем увидев, что за списанный с конца учебника ответ Дазай сажал выступающих у доски, ставя галочку у их имён, нашлось ещё десять желающих порешать. На поднявшиеся руки после очередного «садись, всё прекрасно» Дазай воскликнул: — Нет-нет, в другой раз. Поймите, я хочу выбрать сам хоть единожды. Он вернулся к хорошо известному журналу, и, увидев его, некоторые ученики даже замолчали, потеряв смелость, опустили руки и отвернулись от соседей, питая надежду, что взгляд «учителя» не остановится где-то около их фамилии. Но Дазай, казалось, только для вида подбирал того, кто пойдёт, единственно ради забавы, чтобы почувствовать, как это делал сенсей. В действительности выбор уже был сделан. Сигма поднял голову, когда наступила затяжная тишина и никто не выходил. Он столкнулся прямо с чужими глазами, пристально наблюдающими за ним с каждой стороны, и близко улыбавшимся напротив лицом нового преподавателя. — Ну конечно ты, — воскликнул он, когда Сигма молча показал пальцем, и ему пришлось встать, с учебником уходя к доске. Он совсем не боялся, и сейчас чувствовал себя уверенным, зная, что ни Дазай, ни кто-либо ещё не наблюдал за каждым его шагом. Юноша мог спокойно открыть конец учебника (хотя не собирался этого делать), или записать так, как считал удобным, не расписывая решение на всю доску и не прерываясь постоянно на замечания об ошибках, которые приводили в пример всему классу. Он мог обернуться, чтобы найти подтверждение своим словам, но пока в этом не было крайней нужды, Сигма доставал из памяти всё, что они с Фёдором проходили, и именно эту задачу он помнил, поскольку просидел над ней на двадцать минут дольше обычного. Он думал, что дойдёт до ответа, но в тот же момент услышал, как кто-то, чей голос очень напоминал Фёдора, спросил, можно ли выйти. С учительского стола ответили: «Скоро будет пять минут перерыва — тогда все вопросы». Потом, как слышал Сигма, Достоевский просто встал со словами «мне высморкаться», невозмутимо прошёл мимо, после чего Дазаю всё же пришлось отложить телефон, чтобы проследить, как юноша скрылся в коридоре. Но телефон, к сожалению, он отложил, и с того момента ни что не могло отвлечь его от Сигмы — на том спасибо, что не озвучивал каждое его действие. Класс тоже замолк, начав усиленно списывать. Заметив, что Сигма уже приступил от дано к решению, Дазай неожиданно спросил, почему он молчит. — Так никто не комментировал, — нахмурившись, отозвался Сигма, продолжая писать. — Значит, ты будешь первым. Проблема Сигмы состояла в том, что он должен был объяснять, чего он не умел делать, когда дело касалось науки. Иногда он писал то, что просто казалось ему подходящим, будучи не до конца уверенным, поэтому сейчас он кое-как пересказывал слова Фёдора, с которым они решали этот номер дня два назад. Он говорил недостаточно громко, чтобы его слышала хотя бы половина, но Дазай ловил каждое сказанное слово, как и на тон, которым оно было произнесено. Задача досталась отнюдь не сложная, но по примеру того, как учил сенсей, она выходила огромной по объёму, и очень легко было ошибиться между переносами на новую строку. С надеждой побыстрее сесть, Сигма кратко описывал словами каждый последующий шаг, конечно, без большой охоты — по желанию «учителя» (остальным, как и ему, это было совершенно не важно). И только от этой мысли его тошнило. Он стал сильнее нажимать на мел, когда Дазай с каждым предложением принялся спрашивать: «А скобки?». Про себя Сигма расценивал это, как ещё один способ поиздеваться, ибо при таком раскладе он сбивался и ко всему прочему старался сохранять невозмутимый вид, упорно не замечая учителя. Тем не менее, на четвёртом по счёту вопросе он не выдержал и ответил, довольно резко и громко: — Можно мне сначала дорешать? — его руки немного тряслись. — Тебе можно перестать пререкаться, — парировал Дазай, — Это уже второй раз, хочу напомнить. Тогда Сигма перевёл взгляд на стол, где под чужим локтем лежал открытый журнал, и Дазай прочитал в его лице, что они наконец поняли друг друга. В поисках чужих реакций Сигма смотрел на класс, где почти все, за исключением Гоголя, продолжавшего рисовать на черновике, ждали решения, и заставил себя подавить желание дальше отстаивать свои интересы.  — Где я должен поставить скобки? Сев на место, он наблюдал, как вместо галочки Дазай что-то писал, предположительно, в его графе. Но Сигмы даже не хватило на то, чтобы начать злиться — слишком уж это было тяжело и бессмысленно, и теперь, кажется, Дазай больше никогда не мог выйти из круга самых неприятных для юноши людей. Сигма специально не писал следующую задачу, представляя, как Дазай подойдёт к нему, чтобы задать свой обыкновенный глупый вопрос, почему он просто сидит, а Сигма выскажет ему, как сильно Дазай заблуждается насчёт полномочий и самооценки. Однако этого не произошло: со следующего ученика учитель опять потерял интерес и к нему, и к происходящему на доске. Сигме никак не польстило такое внимание к себе, напротив, он чувствовал, что в нём не кроется ничего, кроме насмешки, на которую он не умел отвечать сразу же, а потому к противному чувству примешивалось ещё и ощущение собственной глупости. Юноша слышал, как Гоголь громким шёпотом прокричал через класс: «Ты так круто решил», а затем в полный голос: «Не стирайте!». Знал бы он, скольких трудов ему стоило добиться такого спокойствия, с которым Сигма выходил, но которое так же легко рассеивалось, стоило Дазаю оказаться рядом, за учительским столом. Его комментарии казались ещё более глупыми. «Ты же вроде на высокий балл претендуешь, и в то же время так наплевательски к этому подходишь» — сказал он, пока Сигма перерисовывал график, который, как показалось учителю, вышел криво, — у тебя бы уже десятку забрали». Лучше бы он объяснял задачи с такой же придирчивостью и внимательностью! Фёдор всё не возвращался, чтобы сказать свое слово. Сигме было интересно: мог ли он вообще согласиться с Дазаем? — А что делать дальше? — неосторожно спросил один из учеников, на что окружавшие его зашикали, и парень, опомнившись, сразу умолк. — Дальше? — ответил Дазай с видом растерянности, — У кого-то есть идеи? Предположения? — У меня, у меня! — поднял руку Гоголь с таким же резким возгласом, будто ему наконец развязали рот, — Позаниматься своими делами. Класс одобрительно поддержал его, и Дазаю оставалось только согласиться. — Отличная идея, — похвалил он, — так и сделаем. Никто больше не слушал его, вернувшись к собственным увлечения, и Гоголь, довольный собой и таким исходом, снова принялся рисовать. Поднялся шум намного больший, чем в начале урока, который, вероятно, был слышен и в коридоре, но не смущал никого, кроме, наверное, Сигмы. — Мне очень жаль прерывать, особенно Вас, моя дорогая, — Дазай обратился к сидящий за первой партой ученице, что-то оживлённо рассказывавшей соседу позади, — но я хотел бы добавить, что перед этим каждый откроет тетради, и красиво и нежно запишет «Самостоятельная работа». Под всеобщий стон и редкие просьбы позволить тихо посидеть Дазай отмазался тем, что это прописано в плане урока. С улыбкой и замечаниями «не обижаться и соблюдать приличие», он хотел было встать, но заметил Фёдора. — Тебя не было 20 минут, ничего? — спросил он насмешливо, — Я засекал. Фёдор не ответил, но пожал плечами. — Тогда вот тебе работа. — Дазай указал на листы у края стола. Юноша, начиная с третьего ряда, стал раздавать варианты, не обращая внимания на недовольство учеников. Когда очередь дошла до Сигмы, он задержался на рассматривании листа, и, пока пододвигал тест, сказал так, что слышали только они: «Не меньше восьмидесяти. А дальше вернулся на собственное место». — Итак, у вас пятнадцать минут. Смотрите, у меня таймер, — с этими словами учитель уткнулся с телефон, делая вид, что все это время смотрел на время. Только взглянув в лист, Сигме вспомнились те странные задачи, которые Фёдор неожиданно дал ему позавчера: на его вопрос, почему они отошли от темы, Достоевский ответил неоднозначно, объяснив это необходимостью проверить знания. В действительности он поменял лишь числа и некоторые условия тех задач, которые сейчас Сигме предстояло решить. Через какое-то время после начала занятий, из-за тех же уроков в школьное время, он неосознанно развил навык если не запоминать ответы, то большую часть решений, особенно те, над которыми он сидел дольше и к ответам на которые приходил сам. Работа лишь наполовину состояла из их настоящей темы — вторая половина была отведена под те задачи, что вроде бы казались относительно лёгкими в решении, но требовали время на подумать. Сигма начал решать, как-то неожиданно быстро даже для себя, мысленно проговаривая шаги решения и вспоминая чужие объяснения. Пару раз у него не сходилось: то ли от спешки, то ли от напряжения, когда Дазай решил походить по классу. Пятнадцати минут было мало даже для тех работ, что давал сенсей, и он обычно давал от двадцати. Здесь же цифры ещё были подобраны случайным образом, так что где-то получалась бесконечная дробь, а где-то — корень из пятизначного числа, что конечно же забирало кучу времени на счёт. К удивлению Сигмы, проверив по часам, у него осталось семь минут на второе задание, которое пропустил, и он подумал, что очень неплохо справился. Однако повода для радости не было. Когда стал писать, в какой-то момент он начал от нетерпения кусать ручку, в следствие чего её пришлось отложить. Времени до конца было немного, но достаточно, чтобы спокойно дорешать, если бы Сигма знал, как это сделать. Он же сидел, потупившись. Кто-то уже начинал сдавать, а у него была готова лишь половина решения. Ещё и Фёдор, который сказал, чтобы Сигма не смел набрать меньше восьмидесяти, сидевший за ним и наверняка наблюдающий за его стараниями… Но обернуться Сигма не посмел, просто не мог, хотя это сделалось ненужным, когда у уха он неожиданно услышал голос. — Ну, чего ты? — это был Дазай, который наклонился к нему, заглядывая через плечо. Сигма не ответил и поймал себя на мысли, что снова грыз наконечник ручки. С появлением учителя за спиной ему стало ещё больше некомфортно и захотелось закрыть рукой лист или вообще пойти сдать, лишь бы Дазай не стоял над ним слишком долго и не комментировал его работу на весь класс. Однако говорил он на удивление тихо. — Не бойся оставить отрицательную степень, — сказал он, распрямившись, чтобы пройти дальше. Сигма подумал ещё минуту, прежде чем до него дошло, что Дазай имел в виду. Он хотел спросить, как-нибудь незаметно, что делать дальше, но, когда продолжил, решение пришло само собой и он получил обычное уравнение. Отойдя от стола и едва успев сесть обратно, Сигма услышал громкие шаги в коридоре, а затем в дверь неожиданно ворвались, с такой силой толкнув её, что она ударилась о проём, но не закрылась. — Дазай! — прокричал вошедший, в котором Сигма узнал Куникиду-сана. — Какого черта ты пачкаешь тут стол сенсея?! Сидящий рассмеялся и придвинул к столу другой стул, на что Куникида вспыхнул от ярости. Тем не менее, дежурный был очень удивлен и даже смутился собственной бурной реакции, когда оказалось, что план урока был почти что выполнен. Всё ещё недоверчиво относясь к листу и словам Дазая, он смягчился и начал вести урок: никто из учеников, боясь спровоцировать новую вспышку, не заикнулся насчёт обещанного отдыха, и в нерушимой тишине списывали все, что появлялось на доске, сопровождаемое объяснениями, близко походившими даже манерой речи на уроки сенсея. Хотя Дазай упорно пытался его перебивать в то время, когда не сидел в телефоне, и старался попадать скомканным бумажными клочками в корзину, стоящую у двери, попутно задевая ими Куникиду. Вследствие их ссор, криков и отступлений, время урока составило двадцать минут от силы. Тут даже Сигма, который после самостоятельной чувствовал, что не мог переключиться на что-то иное, а уж тем более на тему, которую все равно придется разбирать, почувствовал облегчение, но отнюдь не смеялся с происходящего: слишком уж велико было уважение, которое он питал к Куникиде, как к старшему, и слишком низко оставалось мнение о Дазае.

***

Когда он зашёл в библиотеку, — туда, где они должны были проводить занятие сегодня, — он уже застал Фёдора в одном из глубоких кресел с листом, в котором Сигма успел узнать свою самостоятельную. Он даже забыл о ней, как и об оценке, которую полагалось выставить, и по тому, что Фёдор не посмотрел приветливо в его сторону, он осознал, что она выходила не слишком положительной. Сигма даже поубавил шаг и медленно, несмело опустился рядом, осторожно скинув сумку на пол. Ему стало так же некомфортно, как и в первый раз, и он до тех пор сидел с видом провинившегося, пока Фёдор не заговорил. — Ты доволен результатом? — спросил он, повернув лист, где красной гелиевой ручкой были выведены огромные 89. Сигма ожидал подвоха в вопросе и не сразу понял, какой ответ от него ожидался, но вовремя, опустив голову, проговорил: «Ну, это больше восьмидесяти…» — Значит да, а я вот не очень. Сигма забрал лист и стал просматривать в поисках ошибки, которая стояла в четвёртом примере, где при возведении он не учел минус, и второй корень в ответе оказался неверным. Однако это было лишь последствием невнимательности и ничего более: Достоевский знал это так же хорошо, поскольку с ним Сигма считал довольно долго, но грамотно. Он был удивлен, что все остальные ответы оказались верными, но полагал, что такая мелочь, как знак, по сравнению со всеми остальными допускаемые им когда-либо ошибками не подлежала сравнению: юноша находился в недоумении от такой реакции. Отчего-то признание в разочаровании задело его гордость, и оценка не вызвала ожидаемой радости. Он смотрел в лист, но не видел ничего, что бы могло вызвать чужое недовольство. — Я пропустил минус, но решение-то правильно. — Второе задание, — глухо ответил Фёдор, встречая непонимающий взгляд, — Я не так объяснял. Сигма вовремя удержался от вопроса: «А разве мы проходили?» и вместо этого промолчал. — Мне кажется, я уже объяснял тебе конкретно этот пример. Или я ошибаюсь? — Да, мы уже прошли его в прошлую среду. — Если память меня опять же не подводит, я точно не мог объяснять так. Тебе помог Дазай? Сигма снова решил промолчать: один раз ему уже пришлось столкнуться с такими вопросами, и он понял для себя, что легче не вступать в диалог, если это возможно, тем более с Фёдором, который в такие моменты переставал быть ему одноклассником. — Ну конечно, кто же ещё так решает, — подытожил он, — Может, дальше он с тобой позанимается, если он так хорош в объяснениях? — Он ничего не объяснял, — возразил Сигма так, будто оправдывал его, но, конечно, больше себя самого, — и я не просил. Я не помнил, как ты объяснял, поэтому решил таким образом. И это правильно. Фёдор долго смотрел на юношу, и, как подумал Сигма, пытался понять, врал ли он. Но в конце концов что-то в нем переменилось: тон, который мог показаться каким-то ядовитым, смягчился, и этим голосом, которым он говорил с Сигмой в первый день, Фёдор спросил: «Почему бы мне не объяснить эту задачу ещё раз?»