Около шестнадцати

Находившись под тяжестью взглядов, полных осуждения и личной неприязни, он чувствовал, что не мог собрать ноги вместе. Ему ясно казалось: сейчас он упадет. Он хотел, действительно, по странному, овладевшему им желанию, опуститься на колени перед всеми сидящими, чтобы подмостки сцены не возвышали его фигуру перед остальными. Сейчас он чувствовал себя намного ниже их. Ему хотелось начать заново, чтобы хоть один зритель проникся его отчаянием и ему простили тот позор, с которым он продолжал молчать против воли. И если бы человек внизу не закрыл глаза руками, покачивая головой, его выступление, возможно, можно было спасти. Щеки раскраснелись, и из-за белого ворота блузки это было вдвойне заметно. Он не слышал ни слов, ни голоса в голове, который обычно подсказывал ему следующую строчку, ни шепот зала, если он вообще был - он не знал: возросший стук сердца заглушал все возможное. И даже слез не нашлось, чтобы выразить его стыд. На короткий момент он возвращался, чтобы понять, что переступал с ноги на ногу и как-то ненадолго заставлял себя стать ровно - так, будто ничего не происходило. В мыслях оставался уверен, что происходящее с ним нереально, и поэтому, спустившись со сцены почти бегом, едва не споткнувшись на узких боковых ступенях, продолжал ощущать окружающее как сон: он не остался наблюдать за происходящим далее, и вышел, не оборачиваясь на зал. Внутренне он переживал бурю, которая не переставала кипеть внутри, не давая ему вздохнуть. Он думал о том, можно ли было как-то спастись, и пришел к выводу: нет, невозможно. Это расстроило ещё больше: всё случилось слишком неправильно и уж точно вне его желания. Вечером он уселся за книгу и долго, долго писал, чтобы наконец, когда волна чувств немного сошла, ещё раз обдумать, почему он выбрал писательство: ему не приходилось гнуться под осуждением - он мог не встречаться с ним лицом к лицу, не нуждался в аплодисментах, и лишь то, что хоть кто-то тратил время на его письмо, служило доказательством его таланта: он имел возможность свободно выражаться и это позволяло ему донести мысль так, каким образом она родилась в голове - осознание этого захватывало его, и он писал больше, зная, что никогда из-за этого не придется испытывать тот же стыд. Непрямо управлять чужими эмоциями - вот, в чём он видел смысл своей работы, хотя до настоящего момента ему ни разу не удалось это сделать.

***

День выступлений являлся праздником для академии, где собраться в актовом зале означало пропустить уроки, и лишь младшеклассники, которых пришлось выводить из корпуса (ибо их занятия закончились ещё давно), не могли ощутить всё этой радости, зато с большим восторгом смотрели на старших, искренне веря, что придёт их очередь постоять на сцене. Это был первый школьный концерт в учебной жизни Сигмы, однако больше самого выступления его поразило количество там присутствующих учеников: целыми группами выделялись белые халаты медицинского, форма кадет, недвижно стоявших вдоль стен, пунцовые галстуки членов клуба живописи. Он куда больше смотрел по сторонам, нежели на сцену, за полтора месяца удивлялся людям, будто отвыкнув от них: да, всё окружение состояло из их тесного класса, и он был один из немногих, кто не имел друзей с прошлых лет, почему другие классы, даже их параллель (с которой они пересекались очень и очень редко) производили на него такое впечатление. Он видел и то, насколько несплочённым был его класс, ибо он разбивался на группы по трое, двое человек, а кому-то приходилось довольствоваться одиночеством. Основой какого-никакого сплочения служили клубы (но повезло, если из класса вы были не единственным участником) и никто, кроме их президента, на практике не контактировал с другими, да и на это отводилось собрание. Благодаря такой системе Сигма удивлялся классам, которые единодушно смеялись и разговаривали, перебивая друг друга, тем, где девушки со смехом толкали своих одноклассников, и тем, в которых шум не был чем-то из ряда вон выходящим. Они же, как всегда, стояли в центре и Куникида, находившийся рядом, пресекал любые попытки нарушить тишину, особенно внимательно наблюдая за Дазаем. Гоголь, с которым Сигма зашёл в зал, оставил его, чтобы скрыться от наблюдающих, и с самого начала стоял рядом с Фёдором в противоположном конце, пытаясь донимать его разговорами. Такой беспорядок происходил лишь когда играла музыка. Остальные полтора часа ведущие выходили только чтобы объявить имена всех «почетных гостей», а после из первых рядов по очереди поднимались мужчины и женщины, благодаря которым школа всё ещё могла продолжать безбедное, мирное существование, и растягивали речь на минут пятнадцать. Тогда не смел зашуметь никто, ибо директор отходил в сторону и мог свободно наблюдать за каждым. Стоило кому-то открыть рот, он сжимал кулак. Выступления длились обычно достаточно долго, и после них обычно всем выступающим сильно доставалось от директора: он редко оставался доволен хоть кем-то, и его желание произвести наилучшее впечатление на приглашённых заставляло учеников через силу застёгивать верхние пуговицы рубашек, затягивать галстуки, а выступающих - натягивать улыбки, чтобы потом слушать грозные замечания в свой адрес. Безусловно, все номера мероприятий также отбирались директором. Ни один номер не запомнился Сигме так же, как читал стих какой-то ученик (юноша едва ли когда-нибудь встречал его) на репетиции. Сигма зашёл туда только затем, что Гоголю срочно понадобился Шибусава, и попал как раз на тот момент, когда, нещадно краснея от волнения, на сцене стоял парень, который, произнеся два слова, сбился и не начинал заново. Вероятно, если бы нашёлся кто-то, сказавший ему пару подбадривающих слов, он бы почувствовал в себе силы продолжить, однако таковых не оказалось. Директор что-то шептал про себя, вероятно, касающееся ученика, неодобрительно качая головой и заполняя бланк, а Шибусава, которому также отвели место за судейским столом, даже отвлёкся от рассматривания колец. «Можно побыстрее? Иначе мы тут до пяти останемся», - небрежно спросил он, достаточно громко, чтобы парень понял намёк и спустился. Куникида рядом даже вздохнул, однако не стал спорить или делать ремарку по поводу грубости: всё-таки замечание стола повлияло на всех «судей», которые единогласно хотели поскорее освободиться. Юноша почти что упал, запнувшись об ступеньку, и быстрыми широкими шагами покинул помещение, причём совет уже был увлечён другим выступлением. Сначала Сигма не обратил должного внимания на эту ситуацию, в нетерпении ожидая Гоголя с желанием поскорее попасть в корпус, однако потом, на литературе, когда пришлось аргументировать тему несправедливости и человечности, он почему-то первым делом вспомнил о ней, но вместо того, чтобы рассмотреть её со всех возможных сторон, записал совсем другое. Он (теперь уже от скуки) возвращался к ней и на алгебре, насильно пытаясь сфокусироваться на примерах, но тот юноша вызвал в нём такое чувство одновременно раздражения и сострадания, что вина тихо и постепенно настигала его. Безразличие Шибусавы в нём никогда не вызывало столько неприязни. Хотя, когда Сигма смотрел на него объективно, находил, что остальные сидевшие не повели себя лучшим образом, однако у него не хватало духу подумать плохо о Куникиде. Чем больше он размышлял о репетиции, тем сильнее в нём просыпалось чувство справедливости, которое он не мог побороть никак, кроме как надеясь на благополучие юноши. В столовой Сигма начал незаметно для себя искать того парня, однако уже который день его попытки оставались тщетными, с тем, что он даже завёл об этом разговор с Гоголем, делясь собственным мнением, чего раньше редко делал. Но вроде Гоголь его не слушал. Это был завтрак, понедельник. - Ты меня слушаешь? – просто поинтересовался Сигма - Конечно! – возбужденно отозвался Гоголь, быстро заталкивая в рот порции ещё дымящейся рисовой каши. – Знаешь, я с самого утра ждал, пока распечатают экземпляры новой партии. Я получил первую, кстати…Да ну! Ты представь, новая глава не вышла! Он говорил про школьную газету, за экземплярами которой он неизменно ходил каждое начало недели. Обычно Сигма не интересовался: первую половину месяца здесь он вообще не читал новости, полагая, что это пустая трата времени, но заметя, как скоро они становились одним из основных предметов обсуждения, потратил около 400 йен на чтение. Гоголь покупал каждый номер из-за логических загадок, приложенных в конце, и конечно же рассказов, выходивших иногда по частям от нескольких авторов, так что для продолжения одного приходилось пропускать два-три выпуска. Тогда Сигма молча отвернулся от него, уставившись куда-то в глубь столовой. И среди людей, которые потоком проходили в противоположных направлениях, ему показалось, точно он три раза увидел того, кого искал, однако по итогу выяснялось, что это играло с ним самовнушение. Казалось, что и парень у крайнего стола тоже был одним из таких, пока он не обернулся на зов девушки, не начав подниматься, и по чёлке, закрывающей половину лица, Сигма успел разглядеть в нём того юношу, пока толпа проходивших вновь не закрыла собой проход, через который невозможно было пробраться за секунды. Тем же днём, за обедом, Сигма снова привлёк внимание Гоголя, на этот раз целиком, и даже сумел вызвать его интерес. - Насчёт того стола? – переспросил он, вглядываясь. – Знаешь, кажется, я не помню. Так, прямо сейчас надо разобраться. Он встал из-за стола, и в толпе поймал одного парня, перекинувшись с ним словом, тут же вернулся к Сигме. - Представляешь, это ж наша параллель! Гуманитарный класс. А мне всё казалось, что я точно видел их старосту.

***

Пару раз ещё Сигма заходил в столовую с мыслью поймать незнакомца для разговора, но каждый раз какие-то обстоятельства (например, разное время обеда, или в тот момент его помощь срочно требовалась Гоголю) всё больше отдаляли возможность сделать это. В итоге, после попытки подождать юношу у столовой, откуда его прогнали дежурные, Сигма предпочёл читать больше времени в библиотеке. Он не преминул стереотипом, что тот юноша мог проводить часть времени в книгах, а потому терпеливо сидел здесь перемены. Однако каждый раз, когда библиотечная дверь хлопала, он поднимал глаза от учебников, и так повторялось раз по двадцать, что начинало в скором времени действовать на нервы. Да, ему надоедало видеть, как незнакомец не появлялся, но Сигма убеждал себя, что хотя бы уроков вечером останется меньше, и терпеливо ждал вместо того, чтобы болтать с Гоголем в коридоре. Лишь в какой-то вторник ему удалось наконец застать юношу, который даже не подозревал, что за ним так долго следили. Подорвавшись с места, Сигма подождал, пока он займёт одно из кресел, а после подошёл вплотную и, не представившись, попросил разрешения сесть. Незнакомец неловко поднял голову и кивнул, пододвинув сумку. Видимо, это произошло не так осторожно, как ему хотелось, из-за чего изнутри на пол вывалилась стопка листов и быстро расползлась по полу. Невзирая на сидящего напротив, парень неловко кинулся собирать их, и Сигма сразу же повторил его действия. Взяв пару листов, он случайно заметил, что они были исписаны сверху донизу и подписаны одним крупным заголовком, после чего, пользуясь отвлечённостью незнакомца, пробежался глазами по содержимому. - Так ты ещё и из газеты? Школьная газета, следует сказать, обладала, наверное, самым широким кругом прав, поскольку, во-первых, как единственный источник новостей школы имела большое влияние на массы учащихся, а во-вторых, пользовалась статьей школьного устава о «свободном выражении мыслей» и публиковала все случавшиеся в пределах огромной территории, выходящее хоть чем-то за рамки привычного, хоть и с использованием цензуры. Газета в основном носила новостной характер, что-то вроде замены социальной сети, и помимо мнений там была графа со свободными конкурсами, олимпиадами и всеобязательными мероприятиями. Однако жизненные новости распространялись по школе, как расходилось пламя от ветра, и они сразу попадали в так называемую редакцию, где оперативно перепечатывались и выпускались в виде сложенного вдвое а3 листа, при этом в ограниченном количестве и за определённую цену, так что нескольким людям приходилось совместно покупать один номер, чтобы не оставаться в неведении. И за это нужно было благодарить маленький круг журналистов, который был в каждом классе и так же имел одно из самых больших число привилегий, таких как уходить прямо с урока или вообще там не появляться. Гоголь признавался, что если бы уже не был обременён членством, то определенно вступил в издательство. По, как выяснил Сигма, был там уже второй год и имел несчастье полностью перегореть к журналистике. Обычно один, реже два человека от класса могли вступить, потому что в каждом классе что-то да случалось, и он был вторым. Это случилось также странно для него, поскольку из-за характера едва ли мог даже открыто спрашивать и слушать чужие разговоры. Он попал по счастливой случайности, потому что каждую неделю регулярно носил собственные рассказы, написанные им на уроках. Причём изначально у него их было достаточно. По много писал во время того, как учился в другой школе, и за 3 года успел собрать огромное количество. Успех как к писателю до сих пор не приходил к нему, однако он был только рад такому стечению обстоятельств и даже не помышлял подписывать настоящее имя. Также не любил слушать о собственном творчестве ничего – будь то хорошее или плохое, поэтому с особой осторожностью вступал в разговоры и не задерживался в редакции надолго. Рассказ о собственной жизни вышел каким-то неохотным, ибо ему стоило больших сил вытаскивать каждое слово, которое сидело очень глубоко. Юноша с каким-то стыдом признавался Сигме, что имел собственную страницу в газете, а затем резко, лишь бы не продолжать эту тему, спросил, почему к нему обратились. На словах о поэме он замолчал, так что Сигме стало неловко, и он уже хотел добавить что-то, опасаясь, что По не скажет ни слова больше. - Мне просто кажется, что это несправедливо – когда с тобой так поступили… - Нет-нет, - поспешил ответить По, — это вполне себе. Я бы не рассказал, знаю, всё равно бы ушёл сам. - Почему же ты так думаешь? – горячась, возразил Сигма. Его волновало чувство неуверенности, с которым новый знакомый говорил о себе, и безразличия. – Ты же даже не попробовал. А ещё ты отрицаешь, что с тобой обошлись грубо. На это По жалко улыбнулся. - Думаю, это участь всех писателей. Я не в первый раз сталкиваюсь с отказом, просто иногда испытываю удачу. И потом, два раза подряд точно не смогу хорошо прочитать, сам понимаю, что писать намного проще. Его ответ был вполне разумным и не давал намёка, что По говорил с сожалением: только Сигма оставался убеждённым в этом и ожидал, что может быть он что-нибудь расскажет о настоящих чувствах. Но только сидящий молчал, и Сигма не мог даже попробовать угадать, что у него творилось на душе: из-за чёлки, спадавшей на глаза, лицо сидящего напротив казалось лишенным эмоций. - Так… Что это за поэма? Ты сам написал? - спросил Сигма, ибо в мыслях подумывал над тем, чтобы уйти. Он не знал, в отличие от Гоголя, как найти ту самую тему, и не был доволен своими вопросов. Он мог наблюдать, как По сильнее опустил голову, вероятно, чтобы красные кончики ушей не были видны, и стал заламывал пальцы. - Я хотел её прочитать моему… д-другу.

***

Большинство вещей Сигма узнавал спонтанно, как узнал и про одного из собственных одноклассников, чьё имя не произносилось чаще других, но было знакомо всем, кто застал более ранние годы академии. О его заслугах, если такие и имелись, было мало что известно, ибо его фото нельзя было найти на доске почёта (учился, к слову, спустя рукава). Известность он скорее приобрел за счёт скандалов, которых часто раньше являлся источником. Юноша мог затеять ссору с соседями, если кто-то из них разговаривал во время его дневного двухчасового сна, или если не находил того самого шарика из рамунэ, коих у него была целая коробка. Его недовольства иной раз достигали такого предела, что их могли слышать все на этаже. Однако стоило им дойти до кабинета завуча, Фукудзава забирал его и уводил к себе. Они долго беседовали, и только после этого всё на неделю-другую возвращалось в норму и было относительно спокойно. К настоящему моменту вспыльчивость в его характере уступила место уверенности в себе. Как бы строго не относились к нему учителя, одному только Фукудзаве-сану удавалось заставить его сесть за уроки. В остальное время он мог спать или рисовать в тетради и вместо того, чтобы находить достойные оправдания за невыполненную работу или хотя бы извинения, он каждый раз стоял на своём и говорил, что только он понимает бесполезность программы. Но никто не посмел бы назвать его «недалёким», отнюдь: в логике он бесспорно занимал первое место. По тем тестам, что приносили психологи, можно было его понять. На вопрос «Как вы справляетесь со стрессом?» он честно писал, что ест, и вместе с этим касательно самооценки признавался, что любит себя. В студсовет он попал также неожиданно. Скорее, внезапно это было для него, потому что все остальные были заранее предупреждены о новом участнике. Тогда совет мягко говорят разваливался: Куникида, который состоял в нём почти с самого начала, не имел возможности контролировать всех и сразу, потому и остальные участники не чувствовали ни сплочённости, ни обязанности клубу. Директор не мог особо ничего поделать, поскольку тогда мало было людей, которые хотели заниматься клубной деятельностью буквально рядом с его дверью, а тех немногих было просто-напросто стыдно вносить в списки. С появлением Ранпо в качестве сначала члена, а потом и главы клуба, в нём произошли такие изменения, которых, вероятно, не предполагал никто, однако с какого-то момента было решено закрыть подачу заявок на членство: слишком много набралось желающих. Тем не менее, существовало две вещи, на которые не мог влиять даже Фукудзава, и первой из них была безграничная и нездоровая тяга к сладкому. Только окружающие удивлялись и пугались тому, что он не вынимал изо рта леденцов, считали, что весь организм был пропитан карамелью, и только ставили диагнозы, где он непременно столкнётся с проблемами. Щеки его никогда не были бледными: поверх румянца на них накладывалась россыпь прыщей, почти не сходивших из-за количества сахара, которое Ранпо потреблял ежедневно. Но, по крайней мере, он не пытался сделать с ними хоть что-то, и даже не задумывался уменьшить количество сладкого. Они лишь иногда чесались, но он давно привык к ним, как привык к замечаниям учителей насчёт ужасного почерка. Второй его проблемой, напрямую вытекавшей из первой, и которая расстраивала его больше всего в жизни, были стоматологи, наведывавшиеся в школу два раза в год. Перед ним каждый раз стояла сложнейшая дилемма, где ему предстояло либо отказать себе в удовольствии, либо продолжить терпеть боль от уколов. Но он посещал лишь один приём, в обязательном порядке, потому что даже врачам было тяжело слушать его крики, походившие на детские капризы: Ранпо сидел в кабинете дольше всех, и половину времени уходило, чтобы выразить его недовольство: у него находили по меньшей мере пять больных зубов и он никогда не верил в это число. По собственным заверениям, он чистил их два раза в день и не был знаком с зубной болью. Тем не менее, каждый год он, устав от собственных криков, выходил из стоматологического кабинета, размахивая справкой, демонстрируя всем отбелённые, без кариеса, зубы. Конечно, каждый раз он был готов терпеть запах стоматологического кабинета. Сигма узнал все этих подробности уже позже, в основном от Гоголя. Всё, что ему удалось узнать от По, были преимущественно удивительные истории, рассказываемые им с огромным оживлением и чересчур красочным, художественным словом. Одной из них было описанием случая, когда Ранпо помогал искать директорские ключи от школы, и естественно, они нашлись в бардачке новой машины. Истории казались Сигме выдуманными, и сомнения его укреплялись тем, что ни об одной он до сих пор не слышал, а его одноклассник, насколько Сигма мог судить со стороны, отличался от описываемого человека. По мог быть ему полной противоположностью. Его знали, как студента по обмену, и он учился здесь уже седьмой год. Число это было суммарным: на какое-то время ему пришлось покидать академию, и затем снова возвращаться уже в качестве новичка. По был не слишком уверенным, и, если находился под влиянием сковывающего его смущения, стоял, не зная, куда деть руки. От него можно постоянно было слышать «пожалуйста» или «благодарю», слова текли медленно, а перед тем, как сказать что-то длиннее, он всегда задумывался. Вид у него часто был скучающий и отстранённый, с отсутствием любого намёка на харизму, и мрачный из-за черноты, которой По себя обвешивал. Его небольшую известность в плохом смысле он приобрёл из-за цепочки, продетую сквозь зуб, о подлинности которого спорили. Он вздрагивал по непонятным причинам, когда к нему обращались, и запинался в попытках быстро ответить. После этого, юноша всегда старался скрыться от незнакомого собеседника как можно быстрее, чтобы снова почувствовать себя комфортно в одиночестве. Его глаза глубоко вваливались и никогда не сходившие коричневые тени под ними придавали им, тускло-серым, хоть какую-то выразительность. За чёлкой, которую давно не касались лезвия ножниц, они никогда не блестели, не привыкшие к свету. На самом деле его зрение было не таким уж хорошим вдалеке, что, возможно, доставляло ему немало проблем, однако он, вопреки наставлениям, не собирался носить очки и всё так же сидел на последних партах. Несмотря на то, каким бы замкнутым он не казался, у Сигмы даже возникло к нему какое-никакое расположением. По очень менялся, когда ощущал вдохновение и рассказывал об интересующем, с тем, что в процессе рассказа о Ранпо в нём нельзя было заподозрить стеснительность. Восторг выплёскивался в речи непрерывным потоком слов. Юноша отзывался о другом в самых лучших качествах, но замолк, когда Сигма вставил, почему они не общаются. Здесь его истории приняла другой оборот, и потекла несколько в другую сторону. Он зашёл с момента, когда их отношения являлись общением двух лучших друзей, и когда они были ещё младшеклассниками. Тот период, видимо, ярче всего отразился в нём, потому что следующий за ним этап, когда он вернулся в академию спустя три года, длился по сей день и был унылым. Три почти не изменили его, но не Ранпо, поскольку по возвращению от их дружбы не осталось практически ничего. Юноша отнёсся к нему с полным равнодушие и удивлённо смотрел, когда По пересказывал ему моменты их общения. Воспоминания, может быть, и вернулись к нему, но слишком блеклыми, и Ранпо равнодушно пожал плечами, протянув «А, ну вроде помню…» Сколько бы По не думал об этом, сначала он даже порывался напомнить ему о прошлом ещё несколько раз, пока в Ранпо не проснётся тот же интерес к нему, что и раньше, однако потом быстро сник: идея показалась ему странной и глупой, что, возможно, так и было. Он уже не мог знать, что представляло интересы Ранпо и чувствовал себя таким далёким, что даже не решился к нему подойти снова, а каждый раз, смотря на него со стороны, пропасть казалась ему больше, чем последний. Решимость быстро сменилась отчаянием, и в ней была виновата отчасти слабохарактерность, которая привела его к тому, что он имел сейчас. Наконец, его единственной надеждой оставалось их общая и всеобъемлющая любовь к детективу. По публиковал его уже год и знал, что Ранпо читает, хоть и не при всех и не в тот же день. Он, вероятно, стеснялся осознания, что следил, но это единственное до сих пор приносило ему облегчение и желание писать. Он также был убеждён: Ранпо знал, что это он каждую неделю относил текст в 206, но не находил объяснений такому безразличию. Наконец, По решил, что мог хоть как-то на него повлиять: нет, он ещё не мог просто подойти и напрямую задать вопрос, поэтому не нашёл ничего лучше, чем выразить чувства не через прозу. Заметя, как смотрел на него Сигма после его рассказа, он снова наклонил голову и ждал, пока тот уйдёт: По казалось, что рассказал слишком много, потому что давно не позволял потоку слов так свободно проходить. Но на самом деле ещё с середины Сигма задумался о том, что был способ и даже несколько помочь ему, не привлекая при этом остальных. К удивлению По, он спросил, есть ли у того последний номер газеты. «Как насчёт этого?» - Сигма указал на одно из объявлений, и По пришлось наклониться ближе. - Это… Наверное, не лучшая идея. То есть, что принесёт мне грамота? - Ранпо всё равно будет там, - убедительно сказал Сигма, - он всегда присутствует, даже, если не хочет. - И остальные будут? - Конечно. Но если тебя это смущает, как же ты хотел рассказывать стих? Твою фамилию тоже услышат. Наверное, вопрос был поставлен грубо, ибо они расстались на том, что По кивнул со словами: «Мне нужно подумать», и первым ушёл. Сигма знал, что не был достаточно убедителен, и потому ещё несколько раз встречал По, однако перекидывался с ним только взглядами, а иногда говорил «привет», не ожидая ответа.

***

Теперь в одной из его рук плотно оказалась плотно зажата грамота, полученная от девушки-ведущей. Был слух, который могли принять за правду: даже директор читал его рассказ, написанный за пять дней, с интересом, и несмотря на то, что концовкой остался недоволен, не был в состоянии подавить этим то количество голосов, отданных за него. По явно чувствовал, как бумага бугрится от влажности, но ничего не мог с этим поделать, пока не сошёл вниз под шум зала. Не только Сигма, но и ещё множество глаз наблюдали за ним, как он садился, а особенно долго смотрели с другого конца зала пристальные зелёные глаза. Когда всё вроде окончилось, и учителя принялись возиться с младшими классами, чтобы тех не задавили при выходе, Сигма хотел подойти и поздравить По, несмотря на то, что они вроде даже и не были приятелями, но смог найти его только когда сам уже стоял у дверей. Протискиваться сквозь толпу и так было нелёгким делом, а услышав, как чей-то голос, напоминавший Ранпо, закричал: «Эй, подойди сюда!» - решил дождаться в коридоре. Он мог только услышать, как Ранпо изливал своё недовольство, ведь уже больше четырёх недель не мог читать главу, и По действительно выглядел пристыженно, но счастливо, как будто они ещё оставались лучшими друзьями. Всё бы могло закончиться с этим вполне себе хорошо, и По продолжал бы заходить к ним в класс во время перемен, первое время сторонясь учеников, которые питали к нему возросший интерес, если бы его стихотворение не появилось в газете двумя выпусками позже.