Около шестнадцати

Те противоречия, которые зародились в Сигме изначально, продолжали мучить его до сих пор; его совесть и чувство справедливости в связи с последними событиями даже наталкивали на мысль, что он никогда не избавится от их мучительного влияния. Однако позже Сигма поймал себя на мысли, что даже собственные убеждения могли быть вытеснены другими, только удивлялся тому, насколько быстро эти перемены происходили в нём. Произошедший инцидент вызвал в нём ужасное, гадкое чувство и разочарование. Он достаточно долго не мог забыть, как увидел в коридоре По, шепотом разговаривающего с девушкой, которая постоянно грустно покачивала головой в ответ на его виноватую улыбку. Все местоимения в стихотворении были мужскими и между строк читались отголоски тех чувств, которые не всегда стоило высказывать публично. Слухи расходились быстро, и, насколько можно было услышать со стороны, мнения делились на нейтральные и осудительные. У Сигмы ни разу не возникало сомнений, что тем, по чьей инициативе оно оказалось опубликовано, был Шибусава - он сам откровенно признавал это без смущения, в то время как Сигма страдал от донимавшей его досады. Заметив это однажды на его лице и поинтересовавшись, что не так, Шибусава стал таким серьёзным, каким Сигма его ещё не видел. Он не читал стихотворение и отказывался слушать других, того же Гоголя, который просьбами и ласковыми прозвищами пытался подсунуть ему новый номер. Он, в свою очередь, никак не отвечал на намёки Сигмы о поступке их президента, и продолжал вести себя как обычно, так же часто приходил к нему на переменах, писал записки на уроках. Как бы Сигма не держался за свою позицию, но постепенно ему пришлось вернуться к их с Гоголем диалогам, поскольку от этого не так легко было отказаться. В стремлениях как-нибудь оправдать такой поступок Сигма не побоялся спросить Фёдора, вероятно, поставив вопрос слишком резко, и выдав тем самым собственные чувства. - Того ученика исключат? Достоевский посмотрел на него искоса и уклонился от ответа. - Так сильно совесть мучает? - Может быть. Мне просто не понятно- - Знаешь о свободе совести и слова? – продолжил спрашивать он. – Он же хотел его прочитать, только директор не дал. К тому же, ты сам не понимаешь, за что хвататься- ты ведь даже не читал. У Сигмы как обычно не нашлось ответа, и он молча остался при мнении, в котором, как он понял позднее, всё равно произошли кое-какие изменения. Он уже породнился с мыслью, что хотел бы разорвать отношения с «***». Ситуация не оставляла его, и несколько раз, выходя из столовой, юноша порывался написать Шибусаве, где в те минуты хотел попросить вычеркнуть его из списка членов. Какая-то приятная мысль подсказывала, что нельзя поступить правильнее, чем прервать общение с людьми, жестокими и высокомерными, и Сигма иногда внимательно слушал её, а после всё равно разрывал варианты записок, которые даже выбрасывал в разные урны во избежание неприятных ситуаций. Он не знал, было ли это с чем-то связано, однако последние дни перед тем, как Шибусава перестал посещать занятия на время так называемого «периода болезни», он начал обращать больше внимания на их действия. Сначала Шибусава мог прервать учителя посреди урока с просьбой отпросить несколько человек (всегда по разным причинам), и оба знакомых покидали кабинет, причём Гоголь радостно улыбался на прощание, зная, что Сигме предстоит ещё долго сидеть на математике. Затем послеобеденные факультативы, куда Сигма ходил с Достоевским, он стал посещать один: Фёдор мог незаметно покинуть аудиторию, ибо Шибусава будто специально стал чаще просить его бесцельно прогуляться, и они вместе шли в корпус, оживлённо беседуя. В те дни Сигма лишался единственного собеседника или знакомого в кабинете, хотя и долго утверждал, что ему было всё равно. Несмотря на это, его единственная попытка выйти следом закончилась неудачей. Другой раз он мог заметить, как Шибусава угощал всех за столом, или после какого-то мероприятия рейтинг клуба возрастал, причём пропорционально росли баллы в личном рейтинге каждого из «***». Только он оставался в стороне от этого наедине с мирно спящей совестью, и все его остатки гордости находились в бумажке, которую Сигма постоянно носил с собой, как бы просто дожидаясь удобного случая.

***

Однако и она совсем скоро оказалась смятой и выброшенной вместе с яблочным огрызком. Последнее, что случилось с Сигмой на днях, помогло ему заглушить то некогда сильно желание вставать на сторону оскорбленных. Раньше в нём присутствовала уверенность, что невозможно было оставаться в стороне, когда несправедливость касалась других, однако, когда это коснулось его самого и он понял, что никто не собирался так же сострадать ему, Сигма сделал выбор в пользу эгоизма. Для того, чтобы перешагнуть порог, после которого он мог рассчитывать на перевод в математический в следующем учебном году, Сигме не хватало около тридцати баллов, которые можно было легко получить, написав ещё одну самостоятельную, и всё это до конца сего года. Что могли значит эти тридцать баллов? И какой учитель бы отказался дать старательному ученику такую возможность? Оказалось, что не всё было так просто. Он обращался сначала к преподавателю обществознания, на поддержку надеялся больше всего, однако какое бы расположение не питал к нему учитель, пришлось отказать. К сожалению, все клетки для оценок у Сигмы были заполнены, и с той же проблемой он столкнулся и в географии, и в литературе. Их преподавателей ни в коем случае нельзя было обвинить - они сделали все возможное. Однако написанные тесты принесли всего пять баллов в рейтинг, которые не могли покрыть все нужные. Больше клеток располагалось только у профильных предметов, и те из них, которые ещё оставались не заполненными к концу четверти, пустовали в графе «экономика». Поэтому естественным было то, что Сигма выбрал более лёгкий, как ему казалось, вариант из двух. - То есть вы и хотите, чтобы я просто поставил вам эти двадцать пять баллов? - спросил учитель неожиданно строго, перед этим молча и с удивительным спокойствием выслушав ученика. - Да, точнее, нет, нет! Конечно, я бы мог написать работу или тест, если это могло бы повлиять… - он замолчал и, пожав губы, заглянул в учительское лицо. Сквозь его чёрные волосы, уложенные «под политику», пробивалась седина, и очки на переносице только прибавляли ему строгости и резкости черт. - Давайте разъясним, - перебил Сигму мужчина, голос которого уже внушал ему некий страх – вы достаточно много пропускали их за три месяца? Сигма покачал головой. - Или вы специально плохо их писали? Если нет, молодой человек, то я не вижу причин давать вам ещё одну. Думаю, вы и сами понимаете, что пришли сюда почти ни с чем, но я- Тут его речь прервалась, поскольку в кабинете появился директор. Сигма сразу отошёл в сторону и поклонился, но его приветствие осталось незамеченным. Тот подошёл к сэнсэю, выложив папку на стол и что-то быстро зашептал. - К вашему сведению: за этот год он не написал ни одной. На пересдачи? Даже не вспомню…Я уже закрыл глаза, - отвечал ему сэнсэй, ставя подписи в принесённом бланке. Директор смотрел на него безучастно, потирая переносицу, а один раз улыбнулся. - Уже не первый год. Просто доставьте ему в пустые. Да, подпишите ещё здесь… Если что, начинается как дракон*, - мягко напомнил он. В ответ на его улыбку сэнсэй с усмешкой спросил: - Не будет ли это слишком заметно? Разница в цифрах просто огромна. На это директор ничего не ответил, но больше не позволил себе улыбнуться, и лишь отстранённо поблагодарил, собираясь уходить. Это всё, что смог разобрать Сигма, пока стоял поодаль, и, к своему стыду, слушая чужой диалог с интересом. Сэнсэй же, как только дверь закрылась, продолжал так, как будто разговора не было. - Что ж, мне не дали договорить, - он откашлялся в кулак. - Вы сами видели: я не могу поставить вам лишние баллы просто так – надо сказать, вы не единственный, кто хотел бы прыгнуть выше головы, однако знайте: таким ученикам я отказываю. К тому же, в любой момент может зайти директор. Такое трудновато будет объяснить, он прекрасно знает, что я не держу любимчиков. Полагаю, проблемы не нужны ни мне, ни вам. Поэтому единственное могу сказать честно: имею основания надеяться, что в следующей четверти вы поработаете лучше. Сигма даже не стал спорить, поскольку такой ответ не терпел возражений. Он тихо поблагодарил преподавателя, и так же бесшумно вышел.

***

Новая гадкая мысль не давала Сигме ни заснуть спокойно, ни делать домашнее, и касалась она экзамена. Шибусава, как назло, всё ещё продолжал регулярно появляться в столовой, что было удивительно для многих; все, за исключением новичков, прекрасно помнили, что начиная с ноября и вплоть до школьных каникул кроме как на контрольных Шибусава нигде не появлялся. Для Сигмы каждый час, что он проводил в столовой, был наполнен надеждой, что усталые глаза не смотрят на него со стороны и никто с соседнего стола не подойдёт, чтобы напомнить о долге или чего хуже – штрафе (чем его продолжал пугать Гоголь). Зато каждый раз, выходя оттуда, он заново ощущал всю шаткость своего положения: месяц прошёл с тех пор, как он должен был сдавать вступительный, и до сих пор он не находил времени на осуществление хоть какого-то план. На самом деле Сигма всячески старался избежать этого, постоянно откладывая его на потом и уверяя себя, что ему нужно думать о контрольных: за эту неделю он решил, что минимум три балла ему могли принести ответы у доски. Поэтому юноша к вечеру успевал устать настолько, что с пустой головой ложился спать. Однажды Гоголь намекнул ему, процитировав их президента: «у всего есть конец, и у сроков тоже». Сигма не мог не согласиться и продолжал жить между сомнениями и страхом. В понедельник он снова был вызван поприсутствовать на собрании (с оговоркой: конечно, исключительно по вопросу). Там ему пришлось собрать все силы, чтобы изобразить благодарность после заявленной Шибусавой новости, которая слишком неожиданно изменила ход вещей. - Вчера я зашёл в главную (так он коротко называл директорский кабинет) и расписался, где надо. Директор уже хотел определить тебя. В общем, теперь ты числишься с нами в списке, но, - заметил он, - так же легко может быть оттуда вычеркнутым. Его слова, отсылавшие на нерешительность Сигмы, заставили юношу поблагодарить своего нового президента, поклонившись так, как он иногда кланялся директору. Он ещё несколько минут слушал, как Шибусава рассказывал, чем они собираются заниматься ближайшее время, желая поскорее скрыться, чтобы разговор не зашёл о датах. Теперь у него, по сути, не оставалось выбора. С новой недели его имя будет висеть в рекреации на листе «***», и оно, независимо вычеркнут его или нет, останется в досье о клубной деятельности. Теперь Сигме хотя бы не нужно было больше решать, хотел ли он вступить или нет: новая задача возросла в начале недельного списка дел и нещадно давила, время от времени напоминая о себе.

***

Сигме оставалось только изобразить на лице благодарность, отвечая улыбкой на поздравления Гоголя, но спрятать её так же быстро, чтобы ее не увидел Огури. Гоголь ещё долго поздравлял его и ни в какую не хотел признаваться, что это он предложил Шибусаве поступить таким образом. «Даже если так, то ты должен и меня благодарить» - гордо ответил он, и Сигма сухо произнес «спасибо». Казалось, никого из клуба не интересовало мнение новичка, наверное, из-за того, что каждый чувствовал, будто поступил по-родительски и этим сделал огромное одолжение. В свою очередь Сигма не видел значение в его зачислении кроме того, что теперь Огури избавлялся от необходимости носить подносы. Так как Гоголь ненавидел отмалчивание, Сигме достаточно было говорить, что он «думал об этом», являлось ли это правдой или нет. Однако сегодня за этим последовал ответ: «Мне тут кое-кто шепнул, что ты немного медлишь. Думай-ка быстрее». Сигма не продолжил диалог, сделав вид, будто был поглощён едой, в то время как Гоголь вернулся к высмеиванию классного часа, прошедшего в прошлый четверг. После его слов юноша не мог оторваться от этих мыслей, ибо теперь на Сигму давили отголоски совести и то, что называлось внутренним самоконтролем. Он был рассеяннее обычного, и от сэнсэя получил «удовлетворительно», а когда вечером за учебником понял, что не мог вспомнить как решать ни один из представленных примеров, разогнул сложенный вчетверо лист бумаги. Единственной плод его трудов заключался в этом листке, где Сигма записывал все предложения Гоголя, которые тот вскользь упоминал в процессе их разговоров. Надеясь, что хотя бы один из них если не в первоначальном виде, то измененный может быть выбран в качестве реального в плане выполнения, Сигма решил думать над каждым. Процесс растянулся на три вечера, и он всё меньше проводил за столом с приближением контрольных. По прошествии какого-то времени он перестал так размышлять над развитием отдельной идеи, и всё больше вариантов оказались вычеркнуты. Впоследствии, смотря на полностью перечёркнутый список, он пришёл к выводу, что с той фантазией, которой обладал, собрать что-то цельное являлось невозможным, как и придумать свое. Вдохновение ни разу не посетило с тех пор, как он перестал высыпаться и иметь время на хобби. После его принятие никто из «***» явно не собирался ему помогать, и он даже не думал обращаться за помощью, а Гоголь, если и был склонен поддерживать его, то поддержкой вся существенная помощь и ограничивалась. Когда пришло время ложиться спать, Сигма до последнего не позволял сну прийти, надеясь, что какая-то мысль посетит его, но в итоге разозлился. Не идти же ему просить Шибусаву помочь? А через две недели всё занесло снегом.