Около шестнадцати

По обыкновению со звонком, как будто на фабрике, коридор заполнялся учениками, которые непрерывными потоками с огромным напором вытекали из аудиторий, стремясь занять свободные кресла или покинуть душные лаборатории. Приходилось отходить в сторону, когда коридоры превращались в узкие проходы, где с шум проносились учащиеся. Иногда приходилось прижиматься к стенам, чтобы пройти переход, соединяющим два корпуса, или лестницу, где нужно было быстро занимать левую сторону для поднимающихся и правую для спускающийся, иначе существовала вероятность подниматься по ней целую перемену. Четырёхэтажное здание, выбеленное до самой крыши, вмещало в себя 1500 учеников. Если смотреть ровно со стороны входа, как на фотографиях его сайте, то оно расходилось с ширину, однако на самом деле оно имело п-образную форму, и своей длиной образовывало огромный внутренний двор, где первым и последним днём собирались ученики. Чтобы подойти к главному входу, представляющему собой полупрозрачные двери, (которые ужасными позолоченными ручками прельщали только прибывших) нужно было пересечь протяженный выстриженный газон, обойти корт и подняться по широким ступеням. Трудно было говорить о возрасте, потому что его каждые два-три года скрывал ремонт. Летом и весной у школы виднелась лишь огороженная крыша, и проглядывали огромные часы, повешенные так высоко, что трудно было разбирать время. К ним тянулись несколько проржавевшие пожарные лестницы - единственное, что говорило о дате постройки. Редко покидая пределы кабинета во время учёбы, Сигма удивлялся, свободно проходя по пустым холлам и наблюдая за белыми хлопьями, застилавшим обзор снаружи. За свой первый день здесь в частичном одиночестве он успел пройтись по зданию в качестве прогулки, потому что по снегу она не представляла из себя ничего хорошего. Все здесь казалось холодным: везде он натыкался на полупрозрачные стёкла и белые столы с металлическими, наполированными стеллажами и серым полом, где оставались любые следы. Особенный холод источали стены из-за отсутствия деревянных панелей, какие очень часто украшали коридоры обычных школ. Яркие, неприятно-жёлтые, зелёные стены классных кабинетов младшеклассников слишком сильно разбавляли атмосферу, как огромные пятна, и заставляли отводить глаза от рези. Сейчас они были закрыты и наполовину освещены белым светом множества окон, тянувшихся от одного края лестницы к другому и уходящих за поворот, к застеклённый переходам. Диваны, стоявшие в узких рекреациях, были также жёстки и холодны, но на них никто не сидел. С началом зимы Сигма оказался безнадёжно заперт вместе со всеми учениками, а это только означало, что без открытых окон шума раздавалось только больше; газон теперь не занимался по переменам, как и крыша, и корпус уже никогда не пустовал. Теперь же всё изменилось. Прошло семь дней, как разъехались по домам младшеклассники, и пять, как для старших была объявлена экскурсия, повлекшая за собой всеобщую радость и возбуждение, не дававшая ни ученикам, ни учителям вести уроки в обычном режиме - кто-то обязательно заговаривал о ней и это подхватывали все. Комнаты теперь были точно проходные дворы, и везде виднелись открытые чемоданы, рюкзаки и шкафы. Их комната теперь напоминала сплошной беспорядок, и чтобы зайти, было необходимо потрудиться поднимать ноги, а о том, чтобы найти конспекты, которые лежали не в столе, уже не шло и речи. Гоголь успел выразить сожаление по поводу решения Сигмы, затем пытался его переубедить, и наконец пришёл к выводу, что Сигма должен сам страдать, поэтому теперь часто рассуждал вслух о прекрасных планах, которые уж точно, по его мнению, были лучше подготовки. Он, который обычно начинал эти темы, не нашедший в лице Сигмы поддержку, теперь сблизился с Ацуши, кто также каждый вечер проверял список вещей и что-то вспоминал. После ужина Гоголь обязательно ходил к Достоевскому с вопросами, что тот собирался брать, довольно часто оставляя Сигму одного. Тот с книгой в руках мог наблюдать за общими сборами, и если понимал, сколько моментов упускает своим решением остаться, то особой грусти из-за этого не чувствовал: он ещё успеет отдохнуть, когда будет слегка потеплее, а сейчас ничего не стояло важнее перед ним, чем догнать школьную программу. В этом он был не одинок: ещё несколько учеников также отказывались от поездки в пользу закрытия долгов или подготовки, но никого из них Сигма, как оказалось, не знал. Когда же рано утром он проснулся и неподвижно лежал в кровати, думая, как бы никого не разбудить, юноша осознал, что находился в комнате в одиночестве. Он спокойно прошёл в душ, не встречая бегущих сзади учеников, и в замешательстве кивнул дежурному, уведомившем его о завтраке. Столовая была наполовину выстлана белой плиткой, со столами, разбросанными по ней, и длинными высокими стойками для тех, кто любил сидеть один. Из её немногочисленных окон улица казалась сплошным белым массивом. Столовая была сама по себе огромна, чтобы вмещать хотя бы половину учащихся, но теперь молчала. Обычно здесь, помимо грохота посуды, обязательно что-нибудь разбивалось, или раздавался стук отлетающих от стен спортивного зала мечей. В пустой зале он впервые услышал, как мыли посуду за дверями, как с лязгом ставили на стойки мокрые стаканы. юноша так же, как и обычно, занял их с Гоголем стол и оказался один, непривычно слушая металлический звон собственной ложки. Он думал, что пришёл позже всех, но затем, часам к восьми, кто-то неслышно появился в дверях. Это был Шибусава - единственный, кого Сигма знал, и кому был удивлён. Нет, не столько жутко дорогому свитеру вместо формы, сколько тому, что вошедший сам брал поднос. Какая-то радость от того, что он не оставался один, посетила его, однако Шибусаву он даже не мог назвать приятелем. Тогда он ещё не понимал всей удачи, оставившей ему возможность поговорить (ибо тот же Огури не мог встрять между ними), и просто искоса наблюдал за его ленивыми действиями. Только когда Шибусава встал, что произошло раньше, чем Сигма предполагал, то ему резко захотелось его окликнуть, однако он не стал, и взглядом проводил до дверей. За обедом Сигма, уже поразмыслив над речью, ожидал момента, когда он мог бы обратиться к сидящему, но тот был так окружён одиночеством и удовлетворенностью, что юноша чувствовал, будто, нарушая их, совершает преступление. - Послушай, - начал он неуверенно, но со всей обходительностью, на которую был способен, - я скажу, что пытался, но у ничего, абсолютно ничего не получилось! И сейчас я также не знаю как с этим быть: у меня было порядка пятнадцати вариантов и даже список, но ни один, как бы глупо это ни звучало, не подошёл. Да, я мог бы, наверное, что-нибудь достать на директора, порывшись в кабинете, но я не могу. Мне страшно, что поймают, а что ещё хуже, ведь мне придётся найти, кого обвинить. А даже если ни это, тогда придется выступать в роли обвинителя, но ведь он по любому сразу насчёт подозревать... Это... По правде, совсем не уверен, что хоть что-то из этого мне удастся. Как ему казалось, текст был отнюдь не плохим, однако в его исполнении совсем потерял изначальный свой смысл и уж те более лишился эффекта, который должен был произвести. Шибусава выслушал его не перебивая и серьёзно, так что Сигме в какой-то момент показалось, что тот все осознаёт, несмотря на постоянную путаницу в словах. В него закралась надежда на полное понимание, потому он приободрился и оборвал монолог быстрее, чем планировал, с лёгким выдохом. - Что мне-то с того? - пожал плечами Шибусава. Его тон очень отличался от того, как он выражался в письмах, заставив Сигму напрячься. - Никого из наших не ловили, ну а если ты знаешь, что будешь первым - твои проблемы. В конечном счёте найдутся люди, которые могут решится. - Поэтому я и хотел спросить, - воскликнул Сигма, пытаясь не встречаться с чужими глазами и побыстрее избавиться от слов, пока он не забыл подготовленную речь, - могу я сделать что-то ещё? Кроме того, что остальные? - Просишь меня закрыть глаза на вступительный? Твоя самоуверенность проявляется совсем не там, где следовало, - он открыто взглянул в смущённое лицо. - Например? Скрасишь мое пребывание здесь? Вопрос, над которым они оба должны были посмеяться, не изменил выражения лица Шибусавы, зато в Сигме зародилось чувство ребенка, которого не воспринимали всерьез, но он уже знал, что такое сарказм. - Ты смеешься, пока я не вижу? - Отнюдь. Ты предлагаешь, а потом так язвительно отказываешься. Как видишь - никого, - он обвел рукой столовую, где кое-где только тихо расселись по углам редкие парочки учеников. - Между прочим, мне не интересно слушать, как ты пытаешься оправдаться, и сейчас для этого ты выбрал самый худший момент из возможных - когда я пытаюсь наслаждаться обедом в одиночестве. Стоящий в центре, его стол был непривычно пуст и огромен всего для одной остывшей порции, от которой была съедено меньше половины: она как обычно не пришлась ему по вкусу. Сигма потупился после замечания - оно подействовало на него как выговор. - В таком случае я извиняюсь. Лично мне показалось, что пока других нет, ты сможешь меня выслушать. Он сказал это осторожно и как бы прощаясь, но Шибусава резко остановил его. - Посмотрим, - и под вопросительный взгляд пояснил. - Насчёт твоего экзамена. Сигме пришлось унимать мелкую дрожь в руках, пока он по приглашению подсаживался за огромный стол, причём прямо напротив Шибусавы. Он не знал ещё, что снегопад затянется, и им придется пять дней проводить в компании друг друга: место, где должен был остановиться их класс, оказалось в самом центре начавшегося снегопада. Только понимал, что был одним из худших вариантов собеседников, и Шибусава тратил на него время по какой-то неизвестной причине, отказываясь оставаться один. На счастье Сигмы, именно его умение вовремя замолчать привлекало Шибусаву, который в любой момент мог бросить: «Можешь идти», - и захлопнуть дверь, а после как ни в чем ни бывало, положить перед ним только что купленную пачку печенья (скорее в качестве поощрения, нежели извинений.) Они почти не разговаривали, по крайней мере, Шибусава ни разу не начал разговор, и Сигма уже смирился, что был совсем не таким интересным, как Фёдор - однако он не мог перекроить в человека, более способного к дружбе с ним, и чувствовал неловкость из-за чужой отстранённости. Даже с Гоголем обходиться было куда легче: он не требовал, чтобы Сигма вытаскивал из себя каждое слово. Однако неожиданно для него, тем же вечером - то есть первого дня, - по возвращении из душевой он обнаружил Шибусаву в своей спальне. - Устроим ночёвку? Юноша не сразу понял, какой смысл вложил в эти слова Шибусава и растерялся: ему было стыдно признаться, но он никогда не получал приглашения на ночные вечеринки, и даже исходя из фильмов, которые ему удалось посмотреть, Сигма не имел опыта. Ему едва ли хотелось узнать, но отказать тогда, когда Шибусава сам пришел к нему и сейчас молча ждал ответа, было намного сложнее. В нерешительности он кивнул, ожидая, что последуют объяснения. Однако гость подошёл к его шкафу и настежь открыл дверцы, заставив тем самым Сигму неосознанно податься вперёд. Из открытой створки на полу оказалась куча мятых рубашек, носки и пара свитеров. Шибусава присел и понял один из них, при этом вопросительно посмотрев на хозяина. - Это Гоголя, - он вздохнул. - Хм, тогда надо будет ему сказать, чтобы выбросил, - он оценивающе рассмотрел ярко-красный длинный в рукавах свитер и отшвырнул. - Тогда где твой шкаф? - Нас трое, поэтому половина всех вещей здесь, остальная в чемоданах. На каждого только полки. Сигме доставались две средние и ещё пять вешалок для формы. Но даже такое произвело на Шибусаву не слишком приятное впечатление, хотя насчёт вещей, которые он вытаскивал и отдавал владельцу, не сказал ничего. Сигме же было странно видеть, как после юноша опустился на колени и принялся складывать все вещи, выпавшие разноцветной кучей из шкафа. Он складывал их медленно и с осторожностью, так что могло показаться будто с удовольствием, и захлопнул шкаф уже полностью аккуратно разобранным. Ключи, которыми Шибусава отпирал спальню дежурных, он не объяснил, откуда достал, и молча открыл перед Сигмой дверь. Они не занимались ничем, что могло бы хоть как-то подойти под описание ночёвки, только здесь находился кипяток, поэтому можно было сделать чай. Шибусава, - которого Сигма до этого не мог представить в пижаме, - сидел напротив и смотрел в окно. На полу были свалены одеяла и какая-то еда, к которой они даже не притронулись. Из дежурской, выходившей на невзрачный двор корпуса, виднелись только верхние бесшумные кроны деревьев, которые буквально светились от снега, покрывавшего их целиком, и фонарей, расставленных под окнами. Ночи здесь были особенно светлыми, своенравно белыми, но не такими холодными из-за обогревателей в углах и кипятка в трубах. Комнату с трёх сторон окружала улица и приходилось прикрывать окна, чтобы заснуть. Небо, не загроможденное ничем, спокойно мешало сну. Они долго не ложились, но не потому, что играла музыка или ужасы на экране - они разговаривали, достаточно выдержанно, причём выбирая тему снов и прошлогодних воспоминаний. Из-за этого разговор шел не особо гладко, однако продлился три с лишним часа, пока Сигма сам не заснул, потому что больше не мог держать глаза открытыми. Просыпались они так же рано, потому что завтраки в будние дни подавались только до восьми, а после никому не хотелось спать. До корпуса иногда приходилось идти под зонтом, когда шёл липкий снег, но по полчаса точно они проводили в душевых и постоянно, чуть ли не каждый день, вешали шарфы в сушильную, чтобы не намочить комнатный пол. Несколько раз они ходили в библиотеку, когда не хотелось покидать здание. Только, наверное, библиотека ещё походила на что-то живое. Своё тепло она сохраняла благодаря стенам, которые были плотными и непрозрачными, а вместо жестких стульев там стояли кресла с подложенными под низ коврами. Книги они не обсуждали: Сигма видел в чужих руках «Нейробиологию» и опускал глаза в свой учебник по основам экономики, первую половину которого надеялся разобрать за оставшиеся 4 дня. Однако он честно пытался вникать в суть, когда Шибусава начинал рассказывать что-то из прочитанного, но всё ещё оставался слишком далёк от медицинского класса. Днём они большую часть времени сторонились друг друга и каждый занимался своим, запираясь в собственных спальнях, но Сигма нередко думал о том, что делал другой, когда их разделяла стена. Гоголь писал каждый день, забрасывая чужой телефон сообщениями до тех пор, пока Сигма не отвечал. В них входили описания завтраков с кучей белых фотографий, собственные селфи, жалобы на погоду и изложение идей, пришедших ему за ночь. Сигма занимал себя их чтением вместо художественной литературы и односложно отвечал, пока ему не надоедало и не приходилось ставить на беззвучный. Благодаря таким отношениям юноша успел не раз обойти всю школу, когда узнал, что некоторым учителям требовалась помощь: он тратил полдня на то, чтобы приносить распечатки из канцелярии, раскладывать проверенные работы и выставлять баллы - и таким образом совсем избавился скуки. Единственное, с Шибусавой он дважды в день сидел у медицинского кабинета, не зная о процедуре, а затем, уже под вечер, они возвращались с ужина в совместную комнату, к которой Сигма даже успел привыкнуть и не слишком хотел возвращаться в старую. На третий день он наконец смог увидеть коллекцию, посетив его комнату, и нашел, что Гоголь был прав, поскольку она занимала два ящика. В тот день Шибусава не появился за завтраком, и накануне даже улыбался собственным мыслям, которые оставались недоступны окружающим. Там же он неожиданно озвучил ему просьбу, на которую Сигма от растерянности задал глупое: «Зачем?» - Будет отвратительно, если я нарисую на глаз. Не хочу переделывать по несколько раз или потом смотреть, как моя работа висит, точно мешок. Шибусава, вероятно, не смотрел на просьбу под тем же углом, что и Сигма, и не видел причин, по которым тот поджимал губы или сильнее натягивал рукава водолазки. Совсем недавно его посетило вдохновение, и целую ночь он был заражён собственными мыслями. Для него замысел снять мерки требовал воплотить задуманное в жизнь, что сказалась на настроении, которое со вчерашнего вечера держалось отличным. Сигма, наверное, заметил это, только когда Шибусава стал излагать задуманное. Юноша размышлял, почему был неспособен возразить кому бы то ни было, если раньше проблем это не доставляло - видимо, от незнания, как это скажется на отношении Шибусавы к нему, и он меньше всего хотел, чтобы оно испортилось. У него даже возникало предчувствие, будто за эти дни они сблизились. - Обязательно ли снимать? - спросил Сигма, стянув свитер. - Может, ты ещё куртку наденешь? -весело отвечал Шибусава, ища карандаш. Пока он уже внимательно просматривал сделанные записи, Сигма как можно быстрее пытался одеться: вся его кожа покрылась мурашками от того, как металлические кольца касались плачей. По крайней мере, обернувшись, он увидел, насколько изменилось чужое лицо с полуулыбкой, и у него возникло предчувствие, что, возможно, холод между ними и вовсе исчез.

***

Сигма рассказывал ему о прошлой школе и о том, как жил на юге. Ему приходилось каждое утро вставать рано, чтобы успеть на тот поезд, который ровно за пятнадцать минут до начала занятий доставлял его на нужную станцию, но вместе с этим зима была менее снежной и строгой. Ему было странно проводить праздники здесь, и он, силясь вспомнить, что же делал в это время в прошлом году, жевал яблоко и наблюдал со своей стороны, как Шибусава лежал на кровати с закрытыми глазами. Из внезапного любопытства, Сигма поинтересовался, как задавал вопрос другу: - Послушай, зачем вообще был организован клуб? Шибусава молчал, будто в самом деле спал, но скорее был погружен в себя. - Мне не совсем понятно: есть же те, куда записываются просто так, которые существуют, по сути, только на бумаге, но «***» не принимает новеньких. В чём была цель создания? Лениво открыв глаза и повернув голову, Шибусава подпёр рукой щёку и посмотрел на сидящего напротив. - Ненавижу такие вопросы, - откровенно признался он, и только благодаря тому, что был в хорошем расположении, продолжил. - Чтобы не потерять попросту свое время здесь. Он говорил много, долго и спокойно. Он развивал свою идею тонко и умно, но сама идея была отвратительна. В его словах звучало что-то про академию, про систему, которая не позволяла сторонних изменений и о том, как искажали школьные принципы их учеников. Что до того, как у него появился список, никто не мог думать о существовании чего-то, кроме рейтинга, и не все обращали внимания на цифры. Однако ему, со своим пренебрежительным отношением, не было особого дела до других, поэтому те, кто хотел найти в году что-то, кроме беспрерывной учебы, сами вставали на его сторону. Сигма понимал, о чём он говорил, но его речь не вызывала особых чувств - он продолжал думать об экзаменах, находясь рядом с ним, как и о поступлении. Его не прельщала мысль сбегать с уроков, пробираться ночью в школу. Однако было то, что волновало в его словах Сигму, о чем он хотел спросить, но боялся. - Это и насчёт оценок? - Мне нет до них дела. - Но переводят же... - У тебя какие-то проблемы с ними? - заметил он и Сигма вздохнул. - Меня вряд ли переведут в математический на следующий год, - проговорил он достаточно тихо. - Собирался вместо экскурсии математику делать? - Нет, - юноша сказал куда-то в сторону. - На самом деле, захотелось побыть здесь. Точнее, математика тоже, но если выбирать... - Что ж, сочувствую, если не переводят. Сигме стало понятно, что Шибусава не хотел дальше продолжать: он снова лег, и его лицо почти сливалось цветом с потолком. Юноша не сказал, как только пару недель назад видел, что Шибусаве ставили эти оценки, также промолчал про стих. Ещё раз хотел спросить насчёт его вступительного, который несколько дней назад попросил отменить, однако эти слова так и остались невысказанными: вот что ему было неприятно - эта пренебрежительность, как к новичку, выражалась и к нему. Он снова почувствовал себя самозванцем, когда, между прочим, шел уже его 2 месяц здесь. Переезд в комнату оказался неприятной необходимостью, потому что возвращался их класс. На следующее утро Сигма поднялся часов в пять - так рано, как мог, - и с вещами покинул дежурскую. За время его отсутствия комната по приходу показалась ему недостаточно чистой, поэтому он провел достаточно времени, убирая ее. За этим его застал Гоголь, прямо с улицы ворвавшийся в комнату. - Я так соскучился! Обычно они ограничивались рукопожатием, однако видя, как чужие руки покраснели от холода, Сигма легко приобнял его, за что был стиснут в неожиданно крепких объятиях. Он выдохнул: больше ему не было нужды с мучением переносить каждый разговор. - О, неужели Сигма-кун так же скучал по мне? - Было как-то непривычно. Но Гоголю было достаточно и такого ответа, чтобы остаться довольным и улыбнуться. - Спустись за чемоданом! - Огури появился в дверях, пытаясь перекричать коридорный шум. - Ой... Что это у тебя? - заинтересовался интересовался Гоголь рулонами, которые тот нёс. - Тц, Шибусава заказал, - он закатил глаза. - Неужели намечается что-то интересное? Я спущусь потом! - прокричал Гоголь ему в ответ, и тот скрылся. - Кстати, как тебе с Шибусавой? Сигма посмотрел вниз. - Я попросил его отменить экзамен - вообще ничего не мог придумать, ну, похоже, я останусь в стороне. Так тихо, чтобы могли слышать только они, Сигма вкратце пересказал их диалог, главным образом то, к чему они в итоге пришли. В ответ, Гоголь посмотрел на него ласково-насмешливым взглядом и ничего не добавил на этот счёт, увлекая Сигму темой о прошедшей поездке.

***

- Что думаешь? - поинтересовался Шибусава, в который раз разглядывая рубашку со всех сторон. - Это ты сам? - удивился Сигма и потянулся, чтобы схватить один из краёв, и заметил идеальную белую строчку. - Это... Не знаю, что сказать. - Мне кажется, - скептически заметил он, - нужно было закруглить низ. Впрочем, заправленной не столь важно. Уже рассматривая собственную работу рядом с Сигмой, он выглядел более довольным - конечно, не в сравнении с тем же Гоголем, который выражал свой восторг Достоевскому, сидящему на кресло правее. Сигма не мог видеть себя, но по улыбке на чужом лице мог догадываться, что выглядел не так уж плохо. Он сомневался, что в такой вещи не станет привлекать чужое внимание, и потому подумал, что теперь снять кофту станет сложнее, но один вид рубашки, сшитой будто из двух - его обычной белой и сиреневой в полоску, - со стороны был приятен ему. - Наденешь ее завтра, хочу посмотреть. - И это всё? - Ну да. Считай, что так и есть. Наверное, стоит держать тебя здесь хотя бы для того, чтобы видеть мою работу. Теперь его должны были перевести в математический на следующий год - но ему больше не будет нужды следить за каждым баллом. Он сможет набирать их так же, как и клуб, сможет уходить с уроков, сидеть на подоконниках и пропускать уроки хоть каждую неделю. В конечном счёте ему всегда будет с кем поговорить, ибо хоть они и не ставили клятву кровью, и каждый ещё поступал по-своему, но формальная связь была закреплена. Однако Сигма не испытал радости от того, что его только что приняли.