Около шестнадцати

По странному стечению обстоятельств начало новой недели совсем не оправдало ожиданий, возлагаемых на неё Сигмой уже в последние дни каникул, когда он успел привыкнуть к долгому сну. Не слишком приятные события начали наваливаться одно за другим, и он осознавал это, сидя за спаленным столом в одиночестве и от усталости не чувствуя сил, чтобы поднять головы. С первого дня Сигме пришлось свыкнуться с неприятным для него фактом, что их отношения с Шибусавой, которые, казалось, намного укрепились за каникулы, по итогу вернулись к холодно-приятельским. Идя ему навстречу, он поднимал руку в приветственном жесте, на что получал в ответ полное безразличие со стороны, такое же, как и от Фёдора. Двое, поглощённые друг другом, не имели потребности в его обществе, и Сигму задевала даже сама мысль, что, упав перед ними на колени, он не привлечет их внимания. Самые сильные надежды им возлагались на разговоры за общим столом: он наивно полагал, что будет общаться наряду со всеми, однако ему пришлось заметить, что каждый день беседы были до скуки однообразными, потому что велись чисто из привычки или принципа: большую часть обеда разговаривали, скорее, с рядом сидящим. Шибусава без стеснения, несмотря количество людей, общался с Фёдором, в который раз заводя разговор, удобно ли ему есть вилкой, пока остальные присутствующие молча занимались обедом. Сигма понял, насколько атмосфера за столом отличалась от нее же со стороны. Ему досталось место рядом с Огури, а единственный раз завести разговор окончился тем, что тот всем видом показал презрение к собеседнику. Теперь он имел на это полное право, поскольку обходится с подносами приходилось Сигме, как новичку. Он ходил за ними с Иваном, который, к его несчастью, оказался неспособным к любому разговору. Интерес Сигмы время от времени утолялся рассказами о клубе и прошлом, но их было так ничтожно мало - ибо никому, казалось, не было дела до нового члена, - что они только больше разжигали мучившее его любопытно. За завтраком, перед которым Сигма ещё был полон ожиданий, он их лишился до одного, и уже на ужине, устало ковыряясь в собственной тарелке - даже есть ему не хотелось, - он грезил о месте за столом, где раньше они с Гоголем проводили время, и разрушенные надежды ему досаждали. Однако ещё хуже становилось от невозможности туда вернуться: на этом и произошла их, вероятно, первая ссора. Хоть Сигма и обозвал её так, однако оставался в недоумении, почему после предложения сесть вместе за общий стол, Гоголь отказался, а потом вовсе перестал говорить. В коридорах его невозможно было поймать: он первым выходил из класса и заходил последним, а на уроках непривычно не позвал Сигму. Это было вторым обстоятельством, заставившим юношу напрячься и решить, что неделя предстояла тяжелой, хотя ещё не целиком испорченной. Было видно, что Гоголь обижен. На выходных, зная, что Сигме нужно заниматься, он поставил у подножья кровати жестяную коробочку и со второго этажа сплевывал туда мандариновые косточки, чей звук не позволял ни на минуту погрузиться в написанное. Несмотря на это, Сигма достаточно просто переносил одиночество, которое теперь стало постепенно окружать его. Он не верил в судьбу, полагая, что число неудач не могло быть бесчисленным, и только поэтому не падал духом. В следующий понедельник он, уже перестав терпеть взгляд в спину, обратился к Гоголю, пока весь класс дожидался начала биологии и прихода преподавателя. - Скажи, что-то случилось? И ни слова в ответ, будто он не слышал. Сигма в любой другой раз мог пожать плечами и отвернуться, но будучи не склонен долго находиться в ссоре, пошёл на уступки. Юноша прикинул, что они-то вообще не обмолвились и словом с прошлого понедельника и ужаснулся: столько времени прошло. Он попытался вспомнить, чем закончился последний разговор. - Ты это из-за стола? И по молчанию понял, что так оно и было. - Я совсем не против снова сесть- Но тут его речь оказалась прервана учительницей, которая с порога, в силу своего до ужаса нетерпимого и педантичного характера решила обратить на него внимание. - После уроков зайдёте ко мне за объяснительной. Да-да, я вам это говорю. Весь урок Сигма просидел, не поднимая головы, и самые ужасные чувства смешивались у него внутри без возможности выплеснуться, так что как только занятие кончилось, поспешил скрыться в коридоре, даже забыв о Гоголе. Он не понял из урока ничего по причине стыда и чувства несправедливости, которое постоянно поддерживало в нём растущую неприязнь к учительнице. В вину произошедшему он ставил только ужасное настроение преподавателя, послужившее виной её поведения, и подкреплял это тем, что объяснительные были потребованы ещё у тройки учеников, в том числе и у Дазая. «Ему, похоже, все равно,» - думал Сигма, вспоминая, как после предупреждения тот рассыпался в извинениях, а затем снова повернулся к сидящему позади.

***

Он не долго размышлял: спрятаться ли в комнате или пойти. Это был не первый замечаемый им случай, когда учителя угрожали объяснительными, однако Сигма никогда не задумывался, было ли это правдой, существование этих объяснительных, а также дальнейшая судьба учеников. Он рассудил здраво, предположив, если это и была пустая угроза, все равно стоило сходить - по крайней мере, чтобы отделаться извинениями (хотя степень его неприязни уже спала, но душевный осадок остался.) Только представив, что следующий урок мог начаться с обсуждения его личности, Сигма остался, дожидаясь ухода учеников в туалете. В кабинете стояла очередь с листами - чистыми и доверху исписанными, - и пустыми руками, ожидавшими получить выговор и бланк для заполнения. Тут было порядка семи учеников и это число успокоило Сигму: здесь же стоял Дазай - где-то в начале толпы - и разговаривал с юношей рядом, а получив бланк, направился к двери. Проходя через конец очереди, он подмигнув Сигме. - Ой, не переживай, Сигма-кун. Каждый по крайней мере один раз должен побывать в ее кабинете, - и рассмеялся на угрюмое лицо юноши. Сигма вздохнул. - Ой, Чуя, и ты тут! - Пошел к чёрту, Дазай, я же сказал не обращаться ко мне, - парень позади не смолчал, и этим привлек чужое внимание. - Ну-у-у, это было неделю назад, я уже и забыл. Хотя спасибо, что напомнил. И он, насвистывая удалился, по пути опуская бумагу в мусорное ведро. Очередь продолжала расти, и, получив бланк с жирным названием «Объяснительная на имя директора...», Сигма в растерянности стоял, не зная, куда ученики уходили с листами. Он решил проследовать по коридору за парнем, стоявшем прежде позади, не спуская глаз с листа и чувствуя себя до крайности неловко от осознания, что он кого-то преследует, несмотря на вынужденность такого положения. Он немного отстал, и, как обычно, дороги приводили его в библиотеку, куда проследовал за юношей. Далее Сигма шел параллельно с ним, скрывшись за стеллажами, и выйдя к свободно стоящим столам встретился с серьёзными голубыми глазами, смотрящими на него с недоверием и злобой. - Чего ты преследуешь меня? - грубо спросил юноша, не скрывая собственного недовольства. Сигма, сильно смущенный вопросом, от растерянности выложил всё: ему никогда ещё не приходилось писать объяснительными, как и смотреть за кем, и он понятия не имел, что делать с огромным количеством пустого листа. Такая откровенность, хотя не полностью, но успокоила подозрительность незнакомца, и его лицо даже просветлело от ухмылки. - Что ж, новенький, ну пойдём. И, не спросив его имя, он занял кресло, роясь в сумке в поиске беспорядочно лежащих ручек на дне. - Так и будешь стоять? Сигма расположился рядом, наблюдая, как незнакомец, зажав колпачок во рту, быстро заполнял клетки, как видно, не в первый раз. Сигма старался наблюдать, но в перевёрнутом виде тяжело было даже разбирать написанное. - Давай объясню. И его речь, как и почерк, как и всё в нем отличались небрежностью, если не сказать, что самоуверенностью, и Сигма немного успокоился, поскольку не уловил в его голосе ничего раздражённого, как это было раньше. Сам он только кивал на простые объяснения, а после осторожно принялся переписывать с "примера". На время этого его новый знакомый, вероятно, не привыкший скучать, решил завести разговор. - Как же так оказалось, что первый раз? - Я только недавно перешёл... Ну как, с октября. - Мое уважение, - новый знакомый одобрительно хмыкнул. - Ты выдержал зимние экзамены и до сих пор тут. Но не припомню, чтобы видел тебя, хотя подожди... Он выпрямился в кресле, и Сигма задержал дыхание. Ему меньше всего хотелось узнать, что незнакомец видел его за столом «***» или в их компании. - Ты же живёшь с Гоголем? Его положительный ответ, вероятно, послужил началом их отношения, причём они изначально произвели на друг друга самое лучшее впечатление, сами того не понимая. Сигма выразил согласие, к удивлению Чуи, что несмотря на их с Гоголем частое общение со стороны, жить с ним было до ужаса тяжело. Наверное, этот факт и несколько других привели к тому, что Чуя благосклонно отнёсся к тяжёлому признанию Сигмы в членстве. Юноша, хотя откровенно признался в ненависти ко всем участникам «***», обошел высказывания в адрес Сигмы. «Да ты же совершенно не похож ни на одного из них!»- воскликнул он, заставив улыбнуться Сигму, проникнувшегося к нему благодарностью. Он действительно отличался от всех и в некоторых случаях это служило ему снисходительностью со стороны, что заставляло особенно ценить в людях справедливость. Это качество стоило всех остальных, такие как грубость ответов и лёгкую раздражимость, из-за которой Чуя прикрикнул на стоящих рядом учеников, разговаривающих чуть громче, чем они. Они обсудили достаточно, чтобы понять, что их вкусы и мнения в некоторых вещах сходились в одном, и даже тогда, когда мнения разнились, это в итоге приводило к пониманию. В чём они сразу сошлись, так это в отношении Дазая, ибо никто из них не питал к нему любви, и уже после этого у Чуи не осталось сомнений, что они с новым знакомым могли бы стать друзьями. - Никогда бы не подумал, что буду общаться с кем-то из «***», но ты крут. Серьёзно, ты превзошел все мои ожидания!

***

Хотя, как узнал Сигма, Чуя учился отнюдь не отлично, однако на это тот лишь отмахнулся и без скромности признался, что являлся старостой и вёл школьную спортивную команду. Он был не самым лучшим в учебе, но и не самым последним. Если не все любили его, - а на то иногда находились причины - то уважали даже несмотря на количество драк, происходивших в академии с его участием, и сколько раз он побывал в кабинете директора. Его вид едва согласовывался с последним фактом: все создавало ему образ аккуратнейшего человека - и рубашка, и синие брюки со стрелками, и даже белые кроссовки вместо туфель – почти идеально чистые. Только половина его волос была небрежно подколота за ухом, а грубо подстриженные пряди, спускавшиеся по шее, беспорядочно выбивались во все стороны. Были и те, кто боялись его, но они зачастую приходились теми, кому однажды досталось, и после оставались униженные в своем меньшинстве, поскольку их обидчику каждый раз удавалось возвращаться к учебе. Когда Сигма поинтересовался, не без предварительных размышлений, как такое возможно, Чуя вместо улыбки закатил глаза и неохотно ответил: - Брат. Сигма переспросил. - Мой брат, старший брат.

***

Сигма никогда не задумывался, каково это - иметь старшую сестру или брата, но ярко представлял это, поскольку перед его глазами представало достаточно примеров. Одним из таких был Акутагава - ученик из параллельного, который минимум раз в день без стеснения заходил в их класс проверить сестру. Однако после случая, - Сигма был тому свидетелем - как он увидел ее рядом с Ацуши, последний был пригвождён за воротник к коридорной стене, и Акутагава возобновил походы в два раза чаще (по крайней мере, чтобы напомнить Ацуши о себе). Гин не относилась к числу общительных, и, хотя никогда не доходило до того, чтобы этим пользовались в плохих целях, она ревностно оберегалась братским вниманием даже от чужих мыслей. Он готов был иметь дело с любым человеком, однако случая до сих пор не представлялось. Их редко можно было увидеть вместе, но если такое и случалось, то порождало удивление со стороны: кого-то вроде Акутагавы удавалось застать в компании девушки. И если Гин всегда с терпением принимала его выражение заботы, то далеко не все относились к этому так же спокойно. Озаки Коё, ту, которую обожали все младшеклассники и часто ласково называли «сестрицей», постигло несчастье быть отвергнутой собственной сестрой. Она держалась приветливо со всеми ученицами, ищущие её заботу и внимание, но свою ревность ей приходилось безжалостно сдерживать из-за той, которая всегда сидела одна и при её появлении старалась скрыться. Как бы Коё не старалась схватить при этом её руку, ей практически никогда этого не удавалось, и внутренне она закипала от злости, прилагая огромные усилия, чтобы не позволить этому яду пролиться. Она приносила ей сладости, которые Кёка зачастую раздавала, покупала ей наборы разноцветных ручек и брелоков, которыми она бы каждый день могла украшать сумку, но не делала этого. Лишь иногда Коё счастливо удавалось заполучить ее, по обыкновению, когда Кёка сама этого хотела. Для старшей это были счастливые из моментов - наблюдать её, спящую на небольшом диване в их кабинете, или, забирая с урока, под руку вести в корпус, поэтому Коё хваталась за любую возможность проявить себя в качестве идеальной сестры и пыталась делать все, чтобы исполнить редкие желания её обожаемой, не переставая делать попытки предугадать их. Лишь иногда Кёка соглашалась на просьбы вместе пообедать, потому что уставала от столовой еды, или проявляла интерес к рисованию в кабинете старшей, но только потому, что шёл классный час, и даже этим доставляла Коё, крайне легко прощавшей чужое пренебрежение, огромную радость. Вероятно, если бы Кёка не была насколько гордой и независимой, Коё была бы привязана к ней намного меньше, но её уже успевшая укорениться привязанность едва ли могла перестать мучить её. Все знали, зачем она приходила к младшим, и все взрослые, возможно, втайне испытывали к ней сожалении, потому что Кёка относилась к ней со всей холодностью. Но и та по случаю одаривала её вниманием, и сама не замечала, как иногда нуждалась в сестре. Хотя если иногда между ними и случалась нежность, - возможно, потому что Коё не совсем была лишена умения располагать - то с братом у Чуи сложились самые отвратительные отношения. Для Чуи не было дней хуже, чем те, когда он появлялся у главных ворот академии. Никто не мог сказать со стороны, что послужило тому, и чем мог заслужить столь плохое отношение человек, приветливо улыбавшийся ученикам, проходя по коридорам академии рядом с завсегда суровым во взгляде директором, и казавшийся «личностью всех качеств». Ничего в его виде не наталкивало и на малейшую догадку о возможных недостатках: либо он прятал их слишком старательно, либо таковые у него отсутствовали. Он всегда был расположен к брату и почти первым делом спрашивал о нем, прося о встрече. Он не удивлялся ответам, если того не видели целый день, и уверял остальных, что достаточно привык к такому поведению, а после сам умудрялся находить его и уже в такие моменты Чуе ничего не оставалось, кроме как разговаривать: тот отвечал грубостью на ласковое «Как ты?» и никогда не задавал ответных вопросов, не соблюдал формальностей несмотря на присутствие остальных взрослых и учителей. Много кто знал его брата не только так хорошего человека, но и в качестве одного из сидящих в первых рядах на школьных мероприятиях по встрече спонсоров. И это только усиливало людское желание обвинить Чую в гордости и избалованности. За все годы, что юноша ввязывался в драки, после которых оставался в директорском кабинете, его брат присутствовал с ним вместо родителей, и они очень, очень долго разговаривали – делали всё, кроме того, чтобы ставить вопрос об исключении. Но вот несколько лет назад эта привилегия была им утрачена, когда Верлен впервые упомянул о возможности перехода в другую школу. Он поставил её скорее как предположение, объяснив это уже составленным идеальным планом, и настоятельно попросил Чую подумать, убедив его, что его интересовало мнение. В следующий раз он привел достаточно много доводов, выделив в качестве главного возможность проводить больше времени вместе. И уже затем Верлен высказался таким образом, что уже не оставалось сомнений в его намерениях. Тогда они впервые поссорились, ибо Чуя ещё не предполагал, какие для него могли быть последствия. Роковым моментом стало событие, когда они с друзьями попались за воротами академии. Сигма видел фото на экране его телефона, ещё ничего не зная о них: несколько учеников в одинаково привычных темно-синих кофтах с v-образными белыми вырезами и нагрудной эмблемой академии, в галстуках под низом, только без полос, какие носили учащиеся сейчас, и улыбках на лицах. За такие проступки достаточно было вызова родителей и объяснительных, после которых ученики возвращались к жизни в академии под особым надзором дежурных, однако пятеро из них так и не вернулись к ней: Чуя не поверил в то, что он единственный смог избежать наказания, и тогда же у него не осталось сомнений, кто добился их исключения. Верлен воспользовался шансом, как ему казалось, идеально подходящим для беседы, и пробовал снова читать лекции на тему перехода, приводил какие-то свои доводы и примеры, иногда серьёзно рисовал ему картины последствий – однако терпение Чуи не долго позволяло ему обходиться таким обращением с собой, как с ребёнком, и он без зазрения совести попросил брата заткнуться. Затем, попытавшись представить этот случай в вину брату, он получил жёсткое признание в том, что Верлен был разочарован его отношением с последней их встречи. - Мне показалось, что ты был достаточно резок, причем я не увидел причины для грубости. То, что его откровение звучало словно свысока, значительно разозлило Чую. Он незамедлительно высказал ему свои последние догадки, и, уже не сдерживаясь, не преминул высказать все, что думал о брате. А после Верлен шокировал его своим согласием, и добавил, что с этого дня он больше не видел смысла просить директора за брата. Отношения их испортились в конец. С того дня Чуе пришлось намного тяжелее, поскольку теперь его сдерживали правила. Пришлось предусматривать каждый шаг, который мог бы привести к исключению: дольше готовиться к экзамену, ходить на завтраки вместе с остальными и посещать собрания для старост, но к большинству из них он привык с относительной лёгкостью, чего нельзя сказать о его склонности к дракам: теперь любая из них могла послужить причиной, по который Верлен сразу окажется здесь и тогда же подпишет бумагу о переводе. Он, кстати, как ни в чем ни бывало регулярно продолжал навещать брата и спрашивать о его успехах: он искренне поздравлял его с победой команды и в шутку осведомился, насколько сложнее стала учеба того без его содействия. Но Чуя язвительно отвечал ему, что всё было прекрасно, отсутствие драк и приятелей рядом его несколько не смущало. На вопрос о друзьях он предусмотрительно молчал, преимущественно чтобы избежать искусственно-сочувственного взгляда со стороны: с того же дня он не завел себе ни одного друга. Юноша общался с Акутагавой, но только потому, что последний являлся его соседом по комнате, и их разговоры ограничивались способностью Акутагавы поддерживать их. На этом сказался и тот факт, что работы заметно прибавилось, и времени на общение стало не хватать. Именно поэтому Сигма, как выяснилось, стал первым за некоторое время, при ком Чуя упомянул что-то о дружбе. Он не рассказал ему о брате практически ничего, за исключением короткого ответа, который поразил Сигму, когда тот спросил: «Неужели вы совсем не общаетесь?» - Если бы! Ему всё докладывают за меня. Вообще, Рембо-сан беседует со мной каждую неделю. Но их разговору уже пора была прерваться, так как они поднимались по лестнице корпуса. Новые знакомые расстались на дружеской ноте, причём оба остались максимально довольны друг другом: все располагало к тому, что их разговор ещё продолжится при любом удобном случае.

***

Сигме было приятно за такое количество времени, что он провел здесь, найти человека, который первым здоровался, идя по коридору. Они пересеклись несколько раз на следующий день, но поговорить им удалось всего ничего, только ближе к вечеру. Однако и вчерашнего было достаточно Сигме, чтобы за столом не принимать участие в чужих разговорах. И за три дня они успели поделиться всем, чем делятся новые знакомые, прежде чем темы могли меняться на более личные. Возможно, вина Чуи была в том, что он так же, как и Сигма, был слишком обрадован появлением нового собеседника и случайным образом Верлен узнал об этом. Его приезд, который он выставил, как запланированный, не заставил себя ждать. - Всё в порядке? – Сигма, только вошедший с улицы, увидел его, стоящего у стены в коридоре, и не смог пройти мимо. - Да, вполне себе, - уклончиво ответил ему Чуя, даже не поворачивая головы. - Брат приехал. Я, наверное, пойду сейчас. - Надо же, мне не пришлось тебя искать. Директор сказал, что занятия кончились и раз уж ты свободен, я был бы рад с тобой поговорить - возник сзади ещё один мужской голос, и оба юноши обернулись, чтобы увидеть позади себя молодого человека лет двадцати пяти, с чистыми и добрыми глазами, улыбающимися им сверху. Чуя ничего не сказал в качестве приветствия, но нехотя оторвался от стены и шагнул к брату: тот сразу же положил ладонь в перчатке на его плечо. - Пойдём со мной, - повернув голову, сказал Чуя, и хотя его голос звучал, как приказ, но по взгляду можно было понять, что он очень надеялся на Сигму. Юноша пошел за ними, и все трое медленно покинули корпус. Вопреки ожиданиям Сигмы, пока они шли, Верлен переключил всё внимание на него, к чему тот совершенно не был готов: он спрашивал о нем, об их общении, в какие-то моменты удивляясь тому, что рассказывал Сигма, и после сам продолжал говорить о брате с большим обожаем. Сигме показалось, что Верлен проникся расположением к нему, ибо не мог по-другому объяснить неестественный интерес в свой адрес, но тем не менее часто поглядывал на Чую. Тот молча шёл рядом, смотря куда-то вниз, и совсем не реагируя на слова, касающиеся него, как и на попытки Верлена втянуть брата в разговор. От этого Сигме становилось ещё хуже, но помня из слов друга то, что тот рассказывал об их семейных отношениях, он всеми силами попытался войти в его положение. - Нет ничего приятнее для меня чем слышать, что он с кем-то сошёлся, - Верлен добродушно рассмеялся, - так непривычно. Он доверяет тебе, и совершенно не хочет слушать своего старшего брата, когда я говорю, что ему уже давно пора перейти в другую школу. Для Сигмы эта информация оказалась неожиданной: с каким пор между ними стоял этот вопрос? Верлен продолжал рассуждать открыто и достаточно громко, чтобы Чуя слышал весь разговор. - Мне кажется, раз уж вы так сблизились, тебе будет лучше объяснить ему это: может быть, он послушает хотя бы тебя. Поговорите об этом: уверен, разговор не пройдет даром и уверяю, что это необходимо. Если бы кто-то помог ему это понять! Ведь ты сам прекрасно знаешь, что новое всегда лучше, не так ли? Он явно ждал от Сигмы согласия, но юноша, хоть и не мог не согласиться с его утверждением, но оно было лишено смысла, когда не касалось остальных случаев. Нет, он вовсе не считал, что полезно менять что-либо в жизни другого против воли; тем более, достаточно пообщался с Чуей, чтобы быть уверенным в его способности свободно рассуждать. - Чего ты пристал к нему? - вступился Чуя. - Нравится же тебе обсуждать меня, когда я иду рядом. Я ещё раз скажу, что все твои попытки что-либо изменить жалки! - Извините, но мне не кажется, что я имею на это право. - наконец сказал Сигма. - Да и у меня, если быть честным, нет никакого желания делать это. К тому же, я поступил в академию только по собственной инициативе, и рядом не было никого, кто препятствовал бы этому. По Верлену не похоже было, что чужие слова разозлили его: он отнёсся к ним так легко, даже подозрительно. - Что ж, вероятно, мне будет труднее сделать это, если никто не способен подсказать Чуе верный путь. Он воспользовался тем, что Сигма задержался внизу, завязывая шнурки, и с братом отошёл на приличное расстояние, на котором их бы не слышали. - Мне совсем не нравится твое отношение, - он заговорил несколько строго, и Чуя посмотрел на него с вызовом. - Объясни, что это только что было? Пытался настраивать всех против меня? И увидев, как все ещё блестят от недовольства чужие глаза, Верлен сделал усилие, чтобы вернуться к привычному мягкому тону. - Отчего же ты так плохо думаешь обо мне? Нужно использовать любой шанс: вероятно, есть что-то, способное помочь тебе понять меня. Однако несмотря на то, что меня снова постигла неудача, я выяснил очень важную вещь и снова расстроен твоим недоверием, - он очень ловко перешёл на другую тему, заставив Чую напрячься. - Я узнал только от Рембо, что у тебя, оказывается, появились друзья. Но худшее я понял из разговора: они только сильнее привязывают тебя к этой академии. Сигма только издалека видел, как изменился взгляд его друга, как сошлись его брови, и он что-то горячо стал оспаривать, причём его речь, вероятно, была перемешана с руганью. - Причём тут это? - У меня не остаётся других вариантов, почему ты все ещё противишься переезду. Полагаю, что он верен, раз ты так реагируешь, и кажется, мне следует уже что-то с этим сделать. Ты ещё не осознаёшь, чего лишаешься, и делаешь тем хуже себе. Все мои идеи ты отвергаешь только потому, что они звучат непривычно, но мы достаточно отдохнули друг от друга, чтобы начать видеться хотя бы по вечерам. - Ты этого не сделаешь, - с ненавистью шепотом сказал он. Сигма не знал, почему Чуя вдруг замолчал и задумчиво опустил голову. Они уже достигли директорского кабинета и до него только сейчас дошло, насколько Чуе было тяжело заходить в эту дверь, которую Верлен держал для него открытой. Тот подталкивал его, говоря: «Не будем никого задерживать», - но Чуя упорно оставался на месте. Он попытался вырваться из чужой руки, когда она легла на его плечо, но хватка была насколько сильной, что ему пришлось приложить усилия. Было видно: где-то глубоко, но Верлен тоже постепенно начинал закипать. И только когда где-то в конце коридора послышались медленные шаги, Верлен неожиданно легко отпустил брата и повернулся к человеку, неторопливо и вяло шагающему в их сторону. Сумев разглядеть, кто это, он широкими шагами пересек расстояние, что отделяло их, и юноши издалека могли видеть, как в качестве приветствия Верлен одарил мужчину поцелуем в висок, на что тот слабо улыбнулся. По сравнению с ним, его бодростью, с которой он принялся тут же излагать мужчине что-то, его собеседник выглядел до крайности болезненно: его уши скрывал мех, а белый халат только ухудшал вид; глаза его, казалось, вот-вот закроются, и каждую секунду возникало ощущение, что он упадет в обморок. Но на самом деле это было его привычное состояние, однако не оно смутило Сигму, а то, как изменился Верлен при его появлении. - Не удивляйся, - сказал ему Чуя. - Мой брат, в смысле, они, ну... Вроде в отношениях. Те отношения, на которые Чуя, вероятно, намекал, казались Сигме ненастоящими, по крайне мере он не мог просто признать их как факт смотря со стороны на Верлена. Но вскоре они могли наблюдать, как между ними что-то происходило - что-то отдаленно напоминающее ссору. Ее нельзя было назвать таковой, ибо горячился только Верлен - его собеседник лишь качал головой и в общем молчал, редко вставляя два-три слова, и тем усталость его одолевала. По-видимому, он отказывался соглашаться с чем-то. Когда его партнёр попытался что-то сказать, в один момент Верлен грубо остановил его ладонью. - Нам решительно невозможно сейчас понять друг друга, - сказал он уже не сдерживаясь, и отстранился. К удивлению Чуи, брат пошел в противоположную от них сторону, к лестнице, попутно набирая кого-то. Тогда же они осторожно проследовали к стоящему посреди коридора мужчине, и Чуя, поздоровавшись, поклонился ему. - Вы поссорились? - спросил он и Рембо, выдавив из себя улыбку, покачал головой. - Сомневаюсь. Я ещё раз сказал ему, что тебя не лучше будет переводить, но Поль слишком цепляется за эту идею. Ох, и настойчивый же он. - Он снова приехал только за этим, - вскользь пожаловался Чуя. - Не знаю, но могу лишь сказать, если в тебе ещё присутствуют силы с ним спорить, облегчи себе задачу, постаравшись относиться к нему так, как он того хочет. Если же тебе это совсем не нравится, то придется с ним согласиться: я здесь уже ничем не смогу помочь, ибо кроме разговоров у меня нет другого метода воздействия, извини. Его слова заставили Чую произнести: «Все равно спасибо», - и Рембо ещё раз улыбнулся ему прежде, чем пройти в кабинет мимо Сигмы. Рембо оказался прав: они не поссорились, потому что на следующий день в его кабинете стоял букет тепличных орхидей (потому что это единственные, которые он мог переносить из-за аллергии), но Чуя, к удивлению Сигмы, прошел мимо него в коридоре, будто не замечая. Из любопытства на третий такой раз он не выдержал и нагнал его. - Привет, - сказал он, думая, что прошлые приветствия тот просто не слышал. - Привет, - глухо отозвался Чуя, - извини, но мне надо идти. - Хорошо. И с того дня их общение негласно сошло на нет, хотя в один момент, все в той же столовой, от одиночества в голове Сигмы появилась идея о существовании некой фортуны, в которую он не верил до сих пор, в связи с которой ему никогда не удастся выйти из того круга, в который он так легко попал: он никогда не сможет сидеть в другом конце столовой, попасть в совершенно другой класс и свободно говорить о том, о чём в клубе не могли идти и речи, а главное – заводить друзей за его пределами, возможная половина из коих уже плохо относилась к нему за одно только членство. В мыслях Сигма уже обрекал себя на одиночество, молча ковыряясь в тарелке, но ещё большую грусть ему доставляла мысль, что остальным не было дела до его душевной пустоты. Он пытался посмеяться с собственных мыслей, будто такого не может и не могло быть, однако его последний опыт все ещё был за ним, подобно неприятно наложенному отпечатку. Ему стало почему-то даже страшно, и он прямо там пошел и помирился с Гоголем.