Около шестнадцати

Сирены продолжали выть, пока гряда громадных машин росла всё больше и больше. Они подъезжали одна за другой, останавливаясь перед шумящей толпой у дома. Тот, буквально пару минут назад ещё охваченный пламенем, спокойно стоял, сделавшись чёрным кое-где, и засыпал от звуков тревоги. Его пустые окна, из которых недавно вырывались языки пламени, чернели, как и проёмы настежь открытых подъездных дверей. Толпа собиралась перед ними, и пожарные напрасно пытались разогнать её, возбуждённую, чтобы отправить людей куда подальше. Любому было интересно смотреть, как пожарные по очереди скрывались за обугленными стенами, любой стоял там со своим вопросом и ещё пара тех, кто плакал со страхом за жизни оставшихся в пожаре. Наконец стали выносить раненных. Кто-то начал громко чертыхался, и толпа, хоть и немного, но поредела. Отводили в основном детей и стариков. Лишь с приездом полиции удалось разогнать большинство, желавшее посмотреть, чем всё закончиться и тех, кто пытался дознаться, что делать дальше, ибо их квартиры со всем имуществом остались. Только некоторым, например, какой-то маленькой девочке, удалось увидеть, как выносили единственного мёртвого: его лица почти нельзя было разобрать, ибо вся кожа была покрыта тёмными буграми, а кое-где сгорела и вовсе. Он лежал неподвижно, позволяя врачам унести его, и сгоревшее лицо разваливалось с каждым порывом ветра. Она была в ужасе от вида того, кто несколько минут назад спас ей жизнь, вынеся из здания, пока огонь горел в свою полную силу, и кого она ещё помнила живым. Её заметили, только когда девочка напоминала о себе криком, и мертвеца приказали срочно накрыть. Но ему уже не было до этого дела, ибо он продолжал смотреть в пустоту сквозь выгоревшие веки. Единственно, что осталось от него помимо тела — это память в живых и фотография, помещенная в рамку и простоявшая в малом зале школы около полугода. Оттуда периодически выносили засыхающие от времени цветы, затем уже нарисованные открытки, а после и белые ленты, делающие его портрет похожим на алтарь. Но время показало, что к нему приходило так мало учеников, что в конце концов фото даже убрали. «А потом его призрак существовал здесь, пока зал не отремонтировали», - закончил Гоголь, и Сигма посмотрел на него нахмурено. - Когда ты это придумал? - невозмутимо спросил он. Тот пожал плечами. Видимо, ему резко стало скучно, и он даже потерял интерес к собственной задумке, так что даже не стал придумывать отмазку. - Пока рассказывал. А вообще, ты мне не веришь, потому что не интересуешься новостями. Если хочешь, убедись сам. Речь у них как-то зашла о школьных легендах, которых, как выяснил Сигма, здесь не было: слишком современной была академия за счёт постоянно стекающих сюда средств, чтобы разделять традиции с остальными школами. Вместо этого Гоголь рассказал про пожар, произошедший около полутора лет назад в близко расположенному к академии району. Тогда погорело не больше половины одного здания, но и этого было достаточно, чтобы каждый месяц проводился урок по безопасности. Тогда же пожарные лестницы обнесли краской, которая заржавела чересчур быстро. Но Сигма не хотел докапываться до сути, как и начинать интересоваться новостями. Ему было неплохо поддерживать пустые разговоры, потому что за завтраком его веки ещё слипались. Все его желания сейчас ограничивалось возможностью оказаться в комнате. Из-за того, что утро смешалось с ночью, он практически перестал разделять их: продолжал думать, что начинался вечер, хотя на деле уроки ещё не начались. Куда бы он не обращал взгляд, везде натыкался на отражения ламп в окнах, за которыми не было видно практически ничего. Гоголь зевнул и выпрямился. - Держись, Сигма-кун. Ты выглядишь таким усталым, а проспал-то пять часов, - сказал он как бы с упрёком, и его слова ударили по Сигме. Конечно, ведь Гоголь сдавал проект сегодня, а Сигма даже не имел представления о масштабе работы, потому что описание Гоголя не давало ничего, кроме абстрактных «примерно 8 часов» и «за ночь можно успеть». Ночи юноше ещё представлялись временем для сна, пока Гоголь называл их идеальными для работы; конечно, поэтому Сигма и чувствовал себя несколько разбитым. Приходилось терпеть свет лампы совсем рядом, ибо его кровать располагалась прямо у стола, и в борьбе со сном он ничего не мог поделать: Гоголь говорил о сроках, и эти сроки служили оправданием несколько ночей подряд. Конечно, его друг был не единственным: половина второго этажа не ложилась, и как только дежурные добивались отключения в каждой комнате света и уходили, коридор снова тускло загорался от дверных щелей. «Вообще не переживай, все всё делают на последней неделе,» - успокаивал его Гоголь, однако Сигму не прельщали описываемые им способы сдачи. Но Гоголь с его готовым проектом ощущал себя бодрее, чем он. Вообще, казалось, что вся школа была оживлённой на этой недели, потому что она официально объявлялась недели сдачи. Это значило, что некоторые уроки отменялись, ибо учителя принимали задания, и кому-то даже удавалось поспать на час больше. Старшеклассники боролись со сном, пытаясь разговаривать друг с другом о работах, а многие из них были настолько не уверены в себе, что просто не могли и думать о сне.

***

День размаривал Сигму хуже жары из-за снега. Куда бы он не смотрел, небо напоминало идеально чистые после смены простыни и постель, которую пришлось оставить несколько часов назад. Юноша внимательно пытался слушать, когда кто бы то ни было из его одноклассников выходил к доске, и для него открылось то, что почти все, кто шли сдавать, даже самые неподготовленные, все равно кое-как набирали достаточное количество баллов для зачёта. В числе первых оказался и Гоголь. Он в принципе не производил вид человека организованного и серьёзного в этом плане, кому обычно учителя завышают оценки, но набрал приличное количество баллов, обогнав даже нескольких учеников. Этому скорее послужило то, что каждый его поход к доски отличался любительскими способностями тянуть время: на алгебре он становился перед классом и долго стоял, ведя бессмысленные разговоры, чем сильно раздражал учителей: «Сейчас мы очень быстро решим это очень лёгкое уравнение...» Так что и проект он рассказал в своей обычной манере. Он говорил совершенно простым языком, описывая что-то, что представлялось грандиозным только в его воображении, и пытаясь преподнести это так, как понимал сам. Его презентация состояла в основном из разноцветных кривых рисунков, в авторстве которых Гоголь гордо признался вначале. Но потом он спохватился что получается как-то ненаучно, понавешал на доску схемы и графики и стал чрезвычайно специализированным языком излагать про статистику. В итоге учитель, не выдержавший огромного количества бессмысленных фраз, посадил его раньше, чем Гоголь ожидал, поставив ему баллов выше среднего и тем самым удовлетворив его желание продолжать. Когда настала очередь Фёдора весь класс как-то приуныл, и Сигма понял причину, только когда услышал его речь, наполненную кучей терминов, которые были понятны одному только учителю. По выражению преподавателя Сигма догадывался, что тема была из интересных, и приводимые Фёдором аргументы достойными, поэтому тот слушал с таким вниманием, и никто не удивился, когда проекту поставил ему чуть ли не максимальный. Сигма отчаянно прикладывал усилия, чтобы вникнуть в суть, и даже разбирал рассказываемое по отдельным отрывкам. Однако очень скоро потерял нить его рассуждений и принялся как обычно рассматривать присутствующих. За этим занятием он полностью прослушал то, что пытался сказать Ранпо, чьё выступление сопровождалось множеством «короче» и «я не могу это объяснить». Возможно, даже преподаватель под конец так и не понял, в чём состояла суть его рассказа, но он говорил уверенно, увереннее всех остальных и, кажется, хорошо разбирался конкретно в своей теме. Ещё не зная его характера, учитель вскользь упомянул возможность пересдачи, колеблясь в принятие решения, из-за чего был втянут в затеянный Ранпо спор: он был в недоумении и слишком потрясён словами учителя, а поэтому не сдерживался в выражениях своего мнения, за что смог сесть с удовлетворительным результатом. После него Ацуши серьёзно хотели оставить на пересдачу, ибо он запинался на каждом термине и постоянно подглядывал в бумажку. Зато, как показалось Сигме, все поняли описываемую им идею и даже слушали с вниманием. Однако едва ли Ацуши разбирался в ней хорошо, потому что с первого же вопроса он замолчал и просто стоял, ковыряя планшет. И как со всем записанным Сигма мог понять, что ему делать?

***

Учитель подошёл к нему после уроков, и его тон, которым он попросил Сигму остаться, навёл его на ужасающие мысли, в которых его обучение здесь ставилось под вопрос. Он не сразу сообразил подробнее расспросить, поэтому уже у кабинета стал мучиться вопросом «Зачем?»: он почему-то пытался объяснять всем учителям, входящим и покидающим класс, что он оказался здесь по ошибке, потому что сенсей не сказал ничего, однако его просили подождать. Он неловко сидел на жёстком коридорном стуле у самой двери и даже в какой-то момент пытался дремать, но в такой беспокойный вечер ему это не удалось. Сигма периодически открывал глаза, чтобы ужаснуться меняющейся погодой и ему становилось тяжело оттого, насколько быстро темнело и даже сейчас, когда занятия только кончились, уже приходилось довольствоваться лампами. Идти до корпуса по такому вихрю, который, казалось, ещё усиливался, не хотелось: впервые школа с её холодными стенами и белым светом казалась ему уютной. Постепенно к кабинету подтягивались ученики, тоже новички и все незнакомые ему, но какие-то недружелюбные и молчаливые. Наконец их впустили в просторный класс, где они поспешили занять оставшиеся парты. Здесь уже сидели учащиеся, с которыми, видимо, до этого велась беседа об исключении. Тут же Сигма заметил Дазая, со скучающим видом рисующего что-то в блокноте, но насколько было возможно переключил внимание на информацию от учителя. - Что ж, - сказал мужчина, видимо, обратив внимание за окно после получаса лекции, - уже достаточно темно, чтобы я дальше держал вас здесь, однако всё я не успел рассказать. Поэтому буду вынужден попросить прийти ещё завтра, если, конечно, погода исправится. То, что завтра была суббота, расстроило даже Сигму, - слишком сильно он надеялся не покидать корпус хотя бы на выходных - однако он с небольшим усилием кивнул. Другие и вовсе не отреагировали, и кто-то даже заснул. Учитель понял его мысли, но ничего не сказал, и молча сопроводил их до раздевалки. Сигме было несколько некомфортно идти с Дазаем, но выбора не было: он то пытался отстать, то идти впереди, но в обоих случаях оказывался рядом с ним. Отойти на приличное расстояние не получалось, ибо прочищенная дорожка была настолько узкой, что позволяла проходить лишь по двое. Пытаясь обогнать его, Сигма встречался с сопротивлением вихря, почти отбрасывавшего его назад. Хорошо ещё, что их сопровождал дежурный. Вдалеке всё пыталось слиться в одну белую масс со окружающим, становилось едва различимым и теряло непрозрачность, как мутнеют за пеленой старости глаза. В порыве из мелкого снега он мог видеть только желтые огоньки корпусных окон и думал о комнате.

***

Их следующая лекция – вернее её продолжение - растянулась на целый час, после которого, вопреки ожиданиям Сигмы, их не сразу отпустили в корпус. Учитель, видимо, находил, что они были полностью свободны в субботний день, поэтому попросил обойти учителей и разнести имевшиеся у него папки с проектами, «если им не сложно». Конечно, отказать Сигма не решался. Но в отличие от него Дазай не только согласился, но и загорелся этой идеей: активно начал благодарить учителя, а после обещать, что сделает всю работу - и Сигма почти потерял дар речи, однако не смог сдержать вздох: он полагал, что как только они выйдут за дверь, кипа папок с рук Дазая окажется у него, поэтому нарочно взял их поменьше. Но, кажется, только после он понял причину такой радости. Дазай сам повёл его по классам, потому что знал их намного лучше, и первый, куда они зашли, принадлежал учительнице на вид в возрасте, которую Сигма не знал. Но женщина, кажется, узнала Дазая сразу и, радостная, подозвала к себе: он, подойдя, улыбаясь подставил ей щёку для поцелуя. - Я так давно тебя не видела! - воскликнула она. - Нет-нет, Вы, верно, забыли, но мы виделись на последнем концерте. - Ой, уж это я помню, но я не могу выразить то, как ты изменился! Боюсь, что в следующий раз совсем тебя не узнаю. - В таком случае я буду приходить чаще. Но Вы не изменились совсем, я бы даже сказал, выглядите намного моложе. На это она рассмеялась. Сигма ждал у двери, когда они закончат разговор, но преподаватель, казалось, совсем не хотела отпускать Дазая несмотря на гору папок в его руках, пока наконец он сам не указал ей на время. Учительница очень нехотя отпустила его. «Она была моей классной вплоть до старшей школы», - объяснил он Сигме. Однако это походило на простую отмазку, потому что почти в каждом кабинете, куда бы они не заходили, учителя Дазая встречали чересчур открыто, так что Сигма даже задался вопросом, не знает ли его вся школа. Дазай по несколько минут болтал со взрослыми, некоторые из которых даже не вели у них, а после обязательно спрашивал, не нужна ли им помощь. И если работа находилась, он горячо рассыпался в обещаниях непременно зайти, как только отнесет оставшиеся папки. - Разве ты не собираешься готовить проект? - уже не выдержав, спросил Сигма, хотя до этого говорил себе не заводить бессмысленных разговоров. - Тебя же не аттестуют. - Я как раз работаю над этим. - лукаво ответил он, - Только те, кому не жалко времени, готовы спустить всё на него, только что б не выгнали. Сигма хотел возразить, но отвечать было нельзя: с его неприязнью, вспыхнувший в тот момент, он рисковал ввязаться в спор и снова оказаться униженным. Так что он кивнул, и больше не сказал ни слова. В общем-то, Дазай в какой-то степени был прав, ибо точно так всегда происходило с ним: он едва набрал нужное количество при поступлении, и только благодаря целому году решения сборников, где он скорее запоминал решение, нежели понимал его. Уже когда они обошли всех учителей до него начал доходить смысл сказанного Дазаем, чему он был неприятно удивлен: конечно, было много методов, как сдать экзамены, но Дазай выбрал самый странный в прямом смысле слова и самый ненадёжный, как казалось Сигме. В том, что его круг общения оказался столь огромен, не было удивительного: он умел находить общий язык с любым, но в большей степени причина заключалась его страсти ко всему, что могло избавить от учёбы: как только поступало предложение то ли рассказать стих, то ли поставить сценку для младшеклассников, он первым поднимал руку и его не волновало, что нужно было делать. На дни уборки территории ходили все (как Гоголь сказал Сигме, «никто не делает это просто так, за всё дают баллы»), но Дазай оказывался уже на месте, когда учитель спрашивал, кто мог бы помыть его кабинет. Он даже не боялся чистить окна, в отличие от других, поскольку вместо баллов зарабатывал благодарность учителей. Иногда он соглашался оставаться после уроков, но с той же целью. Он никогда не отказывал в мытье тряпок для досок или протирании шкафов, и за это получал ласковые прозвища и даже поцелуи в щеку, а для многих из учителей он ещё и оставался «милым мальчиком». Конечно, его усилия сейчас наконец имели существенный вес: он меньше всего заботился о проекте, ибо заранее знал, что пара тройка баллов у него уже имелась, а за то, что он может не набрать необходимое, он не переживал вовсе. К тому же, у него присутствовал огромный выбор тех, кто готов был согласиться - как исключение - помочь его составлять, ибо что у Дазая отлично получалось ставить свой недостаток ума как аргумент, а у его классной даже не возникало сомнений по поводу его слов. Сигма к этому испытывал только отвращение, но не мог где-то глубоко не завидовать чужому количеству свободного времени. Однако он выбрасывал эти мысли, как только они появлялись у него, ибо испытывал отвращение к учёбе в присутствии навязчивой идеи о том, что кто-то сейчас спал. Поэтому, как только они отнесли последние папки, он уже собирался идти в корпус, чтобы, как насмешливо сказал Дазай, «убивать время», но неожиданно тот попросил его подождать: причём попросил его несколько серьёзно, как обращаются с действительно важной просьбой и без улыбки, спросив его несколько раз, «ты подождёшь, ладно?» И Сигма, не слишком доверявший ему, но убеждённый тоном согласился. Дазай взял у него папки и зашёл в очередной кабинет. Мужчина, сидевший там, не встал и даже не протянул вошедшему руку. Он обошёлся с ним максимально холодно вначале, и вместо разговора сразу принялся просматривать принесённые бумаги, а затем серьёзно обратился: «Ты знаешь, что в этом году я буду тебя просматривать?» Но Дазай, хотя его глаза на миг расширились, быстро взял себя в руки. - Я знаю только то, что это невозможно, проверяют только учителя- - Хочу напомнить, что ты завалил последний экзамен, - прервал его мужчина, и поправил очки. - Это я распорядился тем, чтобы тебе дали исправительный срок, если ты уже забыл. - Да, верно, - он наклонил голову и улыбнулся, - но это же не повод именно Вам принимать его? Он как можно мягче спросил, но лица мужчины в кресле не коснулась улыбка, вместо неё на нём появилось усталое выражение, и он выдохнул. - Дазай, ты прекрасно знаешь, что за этим следят, а в случае тех, кто рассказывает в резервные дни - особенно. Я был не против содействовать тому, когда его принимал Одасаку - знаю, что он тебя натаскивал, - но при нынешних обстоятельствах это невозможно. Может быть, он и покрывал тебя, но я не могу. Тем более, ты числишься в студсовете - как ты понимаешь, там не может быть учеников, заваливших экзамены и остававшихся в качестве исключения на правах любимчика. Завалишь проект или следующий экзамен - что ж, нам придётся попрощаться. Могу только сказать, что мне будет очень и очень жаль. Жду тебя в четверг. Он проговорил это и отвернулся, вероятно, чтобы не видеть чужого лица: было ясно, что ему самому было тяжело изображать этот строгий вид, не соответствовавший тому, что происходило в его душе. - Хорошо, я приду. Дазай вложил достаточно сил, чтобы каждый из учителей, кто мог слышать об инциденте на крыше, пересмотрел своё мнение, глядя на его старания: когда Анго признался ему о необходимости учёта, он попросил только о возможности скрыть это от учителей. И пока одни не представляли себя без его помощи, малый их круг – тех, к которым он не мог обращаться – относился к нему строго, несмотря на то, сколько прошло времени. И как только Дазай покинул кабинет, Анго смог выдохнуть: ему осталось совсем немного до того, как поступит приказ об исключениях этого года, и ему тоже придётся его подписывать. Он ждал этого момента и одновременно чувствовал себя паршиво, глядя на фотографию бывшего друга, поэтому поспешил опустить её стеклом вниз и заняться бумагами. - Теперь можем идти, - сказал Дазай неожиданно весело, как будто его голос стал несколько бодрее, что даже стало казаться неестественным: и Сигма напрягся. - Всё нормально? - Как не могло быть лучше! Как бы ужасно не было, но все его старания оказались в данном случае напрасными. Он не мог полагаться на снисходительность социального педагога, как и на тех, кто принимал решения об отчисление, но слишком много работы уже было сделано, чтобы в последний момент положиться на себя. Что же вернуло его в такое хорошее расположение за столь малое время? Вероятно то, что Дазай ещё в кабинете знал, как будет сдавать экзамены, и поэтому, как только он особился от всех обязанностей, которыми его снабдили учителя, первым же делом пропал в женской половине корпуса.