Около шестнадцати

- Какой-то сегодня странный день, - заметил Сигма, но никто из болтающих в коридоре не обратил на это внимания, разве что Гоголь, который стоял к нему ближе всех. - С чего это тебе так кажется, м? – он посмотрел в сторону окна, и его лицо рассекла полоса света: уже скоро солнце собиралось выйти после утреннего снегопада. – Не потому ли, что сегодня отменили тест? Он с улыбкой повторил это и вообще был в прекрасном расположении от прогноза погоды, как и от дня в целом – ещё была бы весна… Сигма сложил руки на груди и со вздохом опёрся на стену. Его голова была повернута, и Гоголь, имевший привычку читать чужие лица во время разговоров, поглядел в ту же сторону. В конце коридора, у самой лестницы, он заметил сгорбленную фигуру Достоевского, застывшую у колонны с книгой. Они не виделись со вчерашнего дня, и если Сигму по какой-то причине волновало его отсутствие (наверное, даже сильнее, чем остальных), то Гоголь совершенно не придал с утра этому значения: один раз его посетила мысль, что Достоевского снова забрали учителя, и она полностью успокоила его. Только сейчас, найдя его глазами, он неожиданно повеселел. - Ты тоже думаешь, что Дос-кун какой-то грустный? Но Сигме совсем так не казалось, и он странно взглянул на одноклассника. - Мне кажется, как обычно. Металлический громкий звон начал распространяться по коридору, и Сигма собрался возвращаться в класс, ожидая, что они пойдут вместе. - Эй, Дос-кун! – крикнул Гоголь и сгрёб с подоконника сумку, быстрым шагом направившись в сторону колонны через поток учащихся, двигавшийся ему навстречу и очень быстро поглотивший в себе. Сигма помялся, стоило ли ему идти за ним, но даже говорить с Фёдором ему было не о чем. Зато весь день Сигмы почему-то прошёл рядом с Достоевским: то ли, потому что Гоголь отказывался отпускать его после встречи, то ли он сам навязал себе это. Фёдор сидел рядом за обедом, потому что Огури не пришёл, оказался с ним в паре на информатике из-за совместного урока. Дошло до того, что стоило ему посмотреть в сторону, и Достоевский поднимал на него глаза – создавалось впечатление, будто Сигма только и делал, что нагло пялился, а после нескольких таких раз это вообще стало его смущать. Но затем ему выпал шанс увидеть, как Достоевский, казавшийся молчаливее обычного, повёлся себя странно, если не сказать, что сам смутился. Несмотря на то, что весь день Фёдора прошёл относительно спокойно – в том смысле, что о Дазае не было слышно, - он знал: последний ждал подходящего момента, чтобы напомнить о себе. Ему приходилось постоянно ожидать чего-то, но в той компании, которая у него была, об этом не приходилось волноваться так сильно. Хотя Фёдор не мог сказать, когда, но меньше всего ожидал этого в тот же самый день, рассчитывая на чужую рассудительность. Они встретились, когда он шёл по школьному коридору: он привык приходить одним из первых, занимать свободные кабинеты, однако сегодня вышел чуть позже и оказался в школе почти перед звонком. Тогда-то Дазай возник перед ним и прямо попросил о разговоре: Фёдор несколько жалел потом, что у него не хватило сдержанности отказаться, и из любопытства он пошёл с ним. «У тебя есть пять минут» - объявил он, сверившись по школьным часам. Но оказалось, что они всё же опоздают на первый урок. Не прошло и минуты, как он убедился в своих подозрениях. - Хватит с меня преподавательства, - отрезал Фёдор, собираясь уходить. Он вовсе не был рассержен просьбой: наглость, с которой Дазай изложил её, вызвала в нём злую усмешку. - Ну-у-у, - Дазай резко возник между ним и дверью с улыбкой, которая у него всегда была наготове, - тебе же ничего не стоит. К тому же, я совсем не похож на Сигму-куна. - Именно поэтому у меня вовсе пропадает всякое желание. - Пока не попробуешь – оно не появится. Я буду послушным. - Никому это не нужно. Мне прекрасно известна твоя любимая манера начать и бросить. И речи быть не может. - А как же правило второго шанса? - Ты сбился со счёта. - А если встану на колени? - Тебе придётся задирать голову. - Разве не каждый может измениться? - Не твой случай. А теперь дай мне уйти. Но Дазай не хотел отпускать его, и поэтому их бессмысленный диалог растянулся ещё на десять минут. Фёдор отвергал любое его предложение, а после просьбы объяснить отказ замолчал. Он продолжал вытаскивать из него слова, пока Фёдор не ответил: «Я подумаю». Он покинул кабинет с презрением, и ждал в туалете, только чтобы им не пришлось входить вместе. Сначала Достоевский полагал, что по крайней мере на два дня избавил себя от проблем: он думал так же кормить его обещаниями, только теперь без лишних эмоций. Затем он начал подозревать, что уже завтра Дазай снова напомнит о его словах, но это «завтра» успокаивало его. Однако Дазай опередил его мысли и планы, когда неожиданно, во время ужина, обнял Фёдора сзади, пока тот стоял и разговаривал с Шибусавой. Юноша покачнулся, но остался невозмутим, чувствуя чужую щёку, прижатой к своей. - Мы пойдём заниматься? - Нет. - Мне интересно, как долго ты будешь отказываться, - поинтересовался он и блаженно закрыл глаза. – Неужели ты думаешь, что я поверил в это «подумаю»? Но Фёдор, чувствуя, как сильно они со стороны портили атмосферу, обращая на себя чужие взгляды, извинился перед Шибусавой и выбрался из чужих рук. Невзирая на то, что обычно ему не было необходимости прикладывать усилия, чтобы сохранять спокойствие, в таких обстоятельствах трудно было не устыдиться. Дазай пошёл за ним по коридору, и, подойдя к переходу, где людей было поменьше, Фёдор заставил его остановиться. - Ты не собираешься прекращать свои выходки? - Ни в коем случае! - Дазай улыбнулся ему в подтверждение своих слов, и Фёдор легко ему поверил. Он не собирался отступать, но только до его согласия. Тем не менее и Дазай ошибся в том, что изначально счёл Фёдора слишком легкомысленным, как одну из тех спутниц, когда-то добровольно оказавшихся с ним на крыше. Он обрадовался, когда после его слов Фёдор помрачнел. Но потом как будто что-то стремительно поменялось в нём: блеск вернулся в его глаза, и его голос прозвучал неестественно мягко: - Если ты так хочешь. С новой недели пришла новая жизнь – его рядом с Фёдором, только на практике она оказалось тяжелее, в несколько раз утомительнее, чем он представлял, когда почти на коленях умолял его дать шанс. Он даже не предусмотрел подвоха и наплевал на лишние вопросы вроде «Что нужно делать?» Вместо этого он, получив согласие на предложение «начать все сначала», удалился к группе девушек и помнил только то, что с понедельника придётся кое-что менять. Однако с первого дня ему пришлось ощутить всю тяжесть обязательств, которые на него возложили на него в обмен на дальнейшую помощь. Если Дазай изначально думал, что будет достаточно улыбнуться и открыть дверь – как срабатывало во всех остальных случаях, - то убедился в обратном: он открыл Фёдору дверь и не получил «спасибо», сразу после он поймал протянутую сумку, которая была во много тяжелее его собственной, потому что её владелец носил не только отдельные предметы. Он нёс его вещи от корпуса, и аудитория предстала ему совершенно другой: было около 8 утра и здесь сидело ученика четыре от силы (он сам по обыкновению заходил со звонком). - Ты всегда так рано встаёшь? - спросил он Фёдора и отвернулся, чтобы зевнуть. Прошлый вечер запомнился ему только как скучнейшее собрание студсовета, откуда он сбежал, чтобы поспать. - Нет, просто ты встаёшь поздно. Хочу обрисовать ситуацию: теперь это «рано» будет «обычно». - Я и так почти не сплю, уже даже синяки под глазами не спрячешь. Могу поинтересоваться, зачем это? - Дазай улыбнулся, но в лице Фёдора не увидел ничего, что могло бы указывать на шутку. На его слова тот лишь немного ухмыльнулся. - У нас много очень работы. Тебе ещё много к чему придётся привыкнуть, - и посмотрел на него, полный осознания, что Дазай не до конца понимал своего положения. – Но ничего, я помогу тебе привыкнуть. Вообще Фёдор не использовал метафор. Он целый день объяснял Дазаю его новые обязанности и удивительно терпеливо встречал чужое удивление с возгласами о жестокости. После каждого «Это невыносимо!» Фёдор спрашивал, готов ли Дазай оставить его в покое, и последний покорно замолкал и исполнял, что требовалось. Первым лишением, с которым Дазай столкнулся, оказалась необходимость порвать со всеми девушками: Фёдор не говорил ему об этом прямо и тем более не ставил запретов, но хорошо знал, что это произойдёт и весело наблюдал со стороны. Он устроил всё таким образом, что девушки не могли не заметить, как изменился Дазай с вечера. Фёдор заставил юношу сопровождать его и не выпускал из виду: молчаливым взглядом он обращался к нему, и когда девушки по-обыкновению окружали Дазая, тот с теплотой объяснял, что, к сожалению, не мог пойти с ними. Никто из них сначала не понял, что он имел в виду под коротким отказом, а тем более, что они прощались навсегда. На лестнице спускавший Фёдор неожиданно остановился, так что Дазай, шедший позади, чуть не врезался в него. - Завяжи, - сказал он, поворачиваясь и выставляя вперёд правую ногу. Дазай посмотрел на него вопросительно, переспрашивая, помнит ли он, что находится в главном холле и стоял. - Могу попросить громче, если ты не услышал. Дазай понял, что под этими словами у него проскальзывала уже знакомая фраза и под общий гул, сквозь поток учеников на лестнице он опустился на одно колено, согнувшись, принялся возиться со шнурками. Все проходившие странно смотрели на них, включая девушек, шептавших друг дружке, действительно ли они видят того, с кем им всегда было так приятно проводить время. Дазай в этот момент не чувствовал ни смущения, ни огорчения, как что-то важное уходило из его жизни или подобное: в тот момент он вспоминал разговор с Анго в директорском кабинете и через силу улыбнулся, когда Фёдор сказал сверху: «Слишком туго, переделай, пожалуйста». На людях Достоевский вел себя как-никак вежливо, делая вид, что они друзья, и это придавало его речи издевательскую ноту, Дазаю казалось, что менялся даже тон обращения, и он умудрялся подхватывать его: если отвечал, делал это так же мило и любезно. Теперь он полюбил время уроков, потому что только в те минуты был предоставлен сам себе, хотя на самостоятельных это сложно было делать: его надежды, касающиеся помощи от Фёдора на остальных тестах, оказались не больше, чем надеждами. Время от времени он досыпал на какой-нибудь особо скучной лекции и просыпался уже от громкого замечания учителя под взгляды всех одноклассников, извинялся и вновь проваливался в сон, стоило сенсею отвернуться. Получив не менее громкий выговор от Куникиды, он хотел было наплевать, но затем и Фёдор, пока они сидели вечером в библиотеке сказал, чтобы больше такого не случалось. - Это слишком жестоко с твоей стороны! Я не спал уже больше суток. - А как же вчерашняя лекция по финансовой грамотности? Меня не волнует, если не выспался. Ты срываешь урок, а между тем прибавляются ещё страницы к тому, что ты должен выучить. Дазай, в голове которого уже созрел едкий ответ, промолчал и уставился в книгу. Сюда, кстати, они тоже пришли по инициативе Фёдора: новым потрясением для Дазая стало условие, которое Фёдор поставил перед ним (после обязательства носить подносы в столовой, если он хотел сидеть вместе). Начать учиться. - Я учусь - моментально парировал он, перебивая Фёдора. - Ужасно. То, что ты решаешь задачи у доски только и спасает тебя от неаттестации. Тебе напомнить твоё место в рейтинге? На этот список Дазай не обращал внимание уже давно, наверное, с класса четвертого, и не ответил, когда Фёдор назвал 502. - Что ж, у тебя есть время, чтобы подняться до двухсотого минимум. - Зачем мне это надо? И как ты представляешь я это сделаю? - он был откровенно озадачен новыми условиями и их мотивацией. - О, со мной можешь не притворяться, ты любишь драмы. Но мы оба прекрасно знаем, что ты не обделён умом, только не используешь его, - Фёдор ответил ему так же спокойно, расставляя книги на столе. - Надо же, что я слышу. Как ты сказал? «Не обделён умом». Я думал, ты признаешь только собственный гений. - Ты преувеличиваешь моё самолюбие. Я говорю о фактах. - Ты не ответил на первый вопрос. - Конечно. Ты же хотел, чтобы я возился с тобой. Дазай поморщился. - Совсем не так. - Хорошо, помог тебе, если так больше нравится. - Уже не думаю, что это было хорошей идеей, - признался он, в ожидании, что Фёдор проявит хоть сколько-то эмоций на его неожиданное заявление, однако он как обычно остался огорчён: ни одна из его выходок не производила того эффекта, доставляющего со стороны удовольствие. Фёдор даже не оторвался от книги. - Тогда не трать своё время. Достоевский обращался с ним пренебрежительно, на любую попытку отказаться он как будто легко был готов отпустить его руку – до самого последнего он ожидал, что Дазай плюнет на учёбу. Но Дазаю приходилось ещё крепче сжимать ее, ибо от этого зависело его обучение здесь. Его неприятно поразило то, что большинство информации он должен был добывать сам. Это отличалось от уроков с сенсеем, ибо Фёдору, как он полагал, не было дело до его успеваемости. Поэтому он стал оставаться на дополнительных, чтобы собрать хотя бы крупицы информации для подготовки, хотя главным образом, потому что Достоевский социологию не посещал. Поначалу все удивлялись видеть его, тянущего руку почти каждый урок, и не совсем понимали, как связать это к его новым знакомством: каждый день их видели вместе, и в глазах окружающих они поначалу смотрелись странно, но вскоре его поведение так сменилось, что многие убедились, будто никогда не знали настоящего Дазая. Едва ли кто-то мог описать их отношения, какими они были на самом деле, да и их отношения невозможно было вписать в существующие рамки – настолько они не походили на друзей, а тем более на влюблённых. И когда его колени на брюках побелели от того, что приходилось завязывать чужую обувь, а шея начала болеть от времени за книгами, Дазай решил пойти несколько иначе, чтобы изменить происходящее в свою сторону. Он начал с довольно резких попыток добиться своего известными способами, считая, что они смягчат Фёдора: оставался с ним на переменах и предлагал заплести волосы, по утрам буквально просил завязать ему галстук и вместе с этим говорил комплименты - особенно много при всех - которые даже влюблённым трудно было выдумать. Он любил, чтобы была куча народу, чтобы на них смотрели. Один день он провёл, слушая только классику, чтобы завести разговор, который бы увлёк Фёдора, а после, чтобы произвести впечатление, он выучил русский алфавит и пару слов, сказав Фёдору, что ещё немного и они будут читать вместе. Когда он ложился в кровать, Дазай чувствовал себя по-настоящему уставшим, но довольным. Он чувствовал, что с каждым днём игру, которую он сам же затеял, он играл всё лучше: в какие-то дни почти отдавал всего себя на эту роль, и прямо замечал, как все начинало очень медленно меняться. Но Фёдор был достаточно терпелив, - ибо слишком долго общался с Гоголем - чтобы слушать его сладкую бессмысленную болтовню, когда Дазай, полусонный, провожал его до спальни и не хотел отпускать в надежде, что пробивает щель в стене между ними. Но Фёдор также слишком хорошо знал Дазая в этом плане, не удостаивая его и знаком того, что хотя бы что-то из его попыток задевало его чувства. Он продолжал по-своему издеваться над ним, проявляя жестокость и не дарил похвалу, хотя буквально за две недели Дазай сумел заработать 68 баллов и параллельно с подготовкой мучился с проектом. Он бы и вовсе не занимался с ним, не будь в том ему выгода: в тот день, когда Дазай обратился к нему, он задал себе вопрос, что произошло бы, если бы Дазая исключили. Он не почувствовал ни радости, ни огорчения (это было естественно), но неприятно осознал факт, что он будет долго стоять у доски в ожидании, пока кто-то другой будет решать уравнение. До него доходила мысль, что тогда он будет скучать – не по Дазаю, но по собственному удовольствию. Конечно, не такому сильному, когда они только сошлись и проводили уроки за шахматами, но по тому, от которого трудно было отказаться. Фёдор относился к нему с подозрением и до сих пор взвешивал каждое сказанное слово, но спокойно относился к тому, чтобы держать его рядом - только на расстоянии. Ему был в какой-то степени противен его характер, но он принял это как одну из составляющих, и очень, очень старательно закрывал на него глаза. Потом он и вовсе хотел сбросить груз преподавательства с плеч. Он сказал Дазаю, что не видит смысла заниматься больше, как и помогать ему на экзамене: тот имел достаточно знаний, чтобы набрать проходной, но Дазай упорно настоял на том, чтобы сидеть рядом и просил спрашивать его до четверга. Однако Фёдор не мог предугадать, что сенсей решит дать им варианты на уровень сложнее. - Я не собираюсь учитывать баллы, какие это по счёту экзамены (как этого хочет образование). Я знаю, что у вас, в отличие от многих здесь, есть бо́льшие знания и хочу, чтобы вы чаще их использовали. Он просмотрел одно из них – оно было почти такое же, как в их прошлогодней олимпиаде - и прикинул, к несчастью, что имевшегося у него времени хватит с натяжкой на треть их всех. Ситуация была настолько неприятной для него, что он нахмурился. Фёдор, вероятно, сумел бы подготовиться, если бы был предупрежден, если бы не пришлось трать время на Дазая. Но даже с этим предупредить его было некому, а вот Дазай.... Он сидел с совершенным спокойствием, как будто от этого экзамена не решалась его дальнейшее обучение. - Извините, но это мой единственный шанс учиться здесь, - неожиданно обратился он к сенсею, который, как всем было известно, больше всего ненавидел просьбы повысить баллы. Он уже привык за две недели, что Дазай вёл себя чересчур активно, но единственный из учителей догадывался о причинах такого поведения, а также не имел любимчиков. Он, казалось, вовсе не испытывал к нему жалости или желания идти на встречу, и нахмурился от просьбы. - Поэтому я и предлагаю тебе его использовать. Фёдор только услышал, как Дазай напрягал голос, чтобы не выдать волнения. Это была отчаянная попытка сделать что-то, позорная просьба - дать ему вариант полегче. Но никто не полагал, кроме их двоих, что отказ отнюдь не был тупиком, лишь знаком, что нужно было воспользоваться другим планом. Вполне естественно, что в тот момент, когда Дазай говорил, Фёдор обернулся, чтобы увидеть, как тот незаметно показал ему два пальца, и Фёдор понял его. Как только сенсей перевернул свои часы, которые он держал на столе в качестве личного напоминания, он отложил первый лист прямо под его взглядом и принялся писать.

***

Сигма испытывал смешанные чувства, хотя их причина казалось до невозможного странной: какое дело ему было до Дазая, если он впервые написал экзамен не хуже остальных, и можно сказать, почти остался доволен собой. Как выяснилось, результаты остальных волновали его не меньше по той причине, что он всегда стремился неосознанно поставить себя рядом и каждый раз сам страдал от это. Сигма был уверен, когда тот спрашивал сенсея, что он провалится. Но Дазай, который тогда с беспечным видом сказал ему о баллах, оказался по-своему прав, ибо в итоге сумел набрать намного больше, чем он. Сигма, кстати, узнал это во время занятий с Фёдором и не смог сдержаться, чтобы не закрыть лицо ладонями. Фёдор, хоть и не сразу, но проявил любопытство. - Как он набирает столько, даже не готовясь?! - С чего ты взял, что так? - ответил Фёдор, и только тогда понял, как опрометчив был его ответ: его слова звучали будто он был на чужой стороне. Однако, к счастью, Сигма не уловил в них ничего, вызывающего подозрения. - К чему тебе остальные? На твоём месте я бы смотрел на собственные баллы: хочу заметить, что ты далеко продвинулся от проходной отметки. Сигма воспользовался его советом и даже нашел в нем похвалу, поэтому остался более-менее удовлетворён. Как давно он не чувствовал в себе столько сил? Наверное, это был первый раз за время здесь, когда после очередного контроля знаний не только не опускались руки, но гордость служила наградой. Однако за все время здесь она оказалась подавлена настолько, что её присутствие не могло вскружить голову. К Фёдору снизошла улыбка от осознания, что они провели всех, как маленьких детей: ибо никто не мог предположить, что у сенсея вообще реально списать. Однако они не только сделали это, но сделали по-своему, и так, что Фёдора внутренне пробивало на смех. Никто бы не догадался, что Дазай бил по его стулу, чтобы спросить номер задания, или он, посреди урока повесивший кофту на спинку стула, позволил Дазаю найти в ее кармане ответы на номера из второй части. Никто не мог предполагать, даже в крайнем случае, что Фёдору приходилось доставать из-под парты бумажки из «случайно» упавших у Дазая пластмассовых колпачков, потому что он был последним, на кого бы могло бы пасть подозрение списывании. Но он ни на секунду не сомневался в Дазае, как и в том, что там могло быть хоть одно задание, которое никому из них не было под силу; он не рассчитывал на его способности точно считать или записывать те огромные формулы, но он нашел бы, с какой стороны подойти к задаче и как дойти до ответа, чем уже можно было пользоваться. Фёдор неожиданно ощутил прилив какого-то приятного чувства, смягчившего его взгляд. Воспоминания о них двоих, всплывшие сейчас, сгладились, сделались какими-то навязчивыми. Он, может, и признался бы, что хотел сыграть ещё раз, но точно не сделал бы этого. Вот только он не ожидал, что встретит Дазая у собственной спальни, когда рано утром в пятницу будет выходить. - Чего ты здесь? - Как что? Конечно, я жду тебя, причём достаточно долго. - У тебя ещё один экзамен? - холодно спросил Фёдор, спускаясь по лестнице. Дазай шёл за ним, стараясь держаться рядом. - Нет, я сдал последний и теперь полностью свободен! - он радостно воскликнул, и схватил Фёдор, который, казалось, только и пытался от него уйти, под локоть. - И это благодаря тебе! Но лесть не затронула его, чтобы он хотя бы остановился, хотя бы посмотрел в его сторону. - Очень за тебя рад. А теперь я хотел бы спокойно пойти на урок. - Да-да, я иду с тобой, - он пребывал в таком хорошем настроении, что не мог не выбрасывать радость его на других, рискуя совсем потерять голову. Но прекрасно замечал, насколько холодно с ним обходился Фёдор, и как сильно старался не оставить надежды увидеть, что кипело у его внутри. Поэтому Дазай сделал то, что, считал, могло хоть как-то обратить на себя мысли Фёдора, а именно, обогнал его и с блеском в глазах сжал его ладони. - Давай лучше вместо него поиграем в шахматы? А потом прогуляемся по крыше, и может быть после ты захочешь… Фёдор видел его сквозь ужасно суженые зрачки, - они впервые так долго и близко смотрели друг на друга – а после ранил его своим: «Ты мне противен», - и мимолётная улыбка исчезла с его лица.