Искушение на фронте

      Гарри ерзает под обеспокоенным взглядом Ремуса, потому что сейчас это слишком сильно напоминает ему о том, как Сириус смотрел на него, а Гарри нужно сохранять ясную голову, слишком много вопросов, на которые ему нужны ответы, слишком много головоломок, которые нужно решить, и он не может сосредоточиться, не может сидеть спокойно, пока знает, что кто-то напрасно беспокоится о нем.       Мужчина садится напротив Гарри, а Гермиона ставит перед ним дымящуюся кружку.       — Малфой? — спрашивает Ремус, переводя взгляд с одного на другого.       — Он наверху, — Гарри отвечает слишком быстро, и если это вызывает у кого-то подозрения, никто ничего не говорит. Он не хочет знать, что подумают его друзья, когда узнают, что он оставил Малфоя наверху, развязанного, в незапертой комнате. На самом деле, Гарри более чем удивлен, что этот язвительный ублюдок не спускался вниз, чтобы заманить их в какую-нибудь ловушку, в течение последних получаса — ему даже немного не терпится узнать, чем сейчас может заниматься слизеринец — но как только он попытался выскользнуть из кухни, чтобы проверить, как он, прибыл Ремус.       Ремус кивает, темные полумесяцы под его глазами контрастируют со светящимся шаром в небе, от которого он никогда не перестанет убегать.       — Полагаю, мне следует объяснить кое-что… Без сомнения, вы все немного сбиты с толку…       — Немного? — перебивает Рон. — Да это преуменьшение века. — Он звучит жалобно, обиженно, и если бы это был спокойный день, поведение друга действовало бы Гарри на нервы. Вместо этого Гарри смотрит на Рона, который ссутуливается на пыльной скамейке, скрестив руки на груди и побледнев, и чувствует себя немного неловко из-за того, что не поделился информацией, которую получил от Малфоя ранее, со своими друзьями.       — Я не сказал Ордену, что вы здесь. Только Аластор знает, но опять же, чего он не знает? Мы с ним отвечали за Малфоя…       Что-то внутри Гарри обрывается, когда он это слышит.       — Да? Тогда вы знаете все о его допросах — о том, что он выглядит так, будто не ел неделями? — Гарри не понимает, что его голос звучит обвиняюще, пока не встречает недоверчивые взгляды Рона и Гермионы. Он не останавливается, чтобы извиниться за то, что перебил, за то, что помешал Ремусу рассказать им информацию, которую они все хотят знать. Ему удалось сдержать тошнотворное чувство в животе во время разговора с Малфоем, потому что он не хотел, чтобы его враг знал, что ему не все равно. Впрочем, ему не все равно, не совсем… не на Малфоя. Потому что он беспокоится. — Я думал, что наша сторона должна спасать людей! Не убивать их!       Ремус выглядит озадаченным, но затем в его глазах мелькает легкое понимание, и он спокойно говорит:       — Никто не умер, Гарри. Если Малфой тебе что-то сказал…       — Да. Ты прав. Он что-то сказал. Не так уж много, но я все равно уловил суть…       — Тогда ты должен знать, что мы сделали то, что должны были. Это война, Гарри! А война заключается в том, чтобы узнать, кому ты можешь доверять, а кому — нет! — Рука Ремуса слишком тяжело падает на стол, и Гермиона подпрыгивает.       — Вот именно! Так если ты доверял ему настолько, чтобы оставить здесь со мной, то почему не сделал этого с самого начала?       — А это было бы правильно?! Безопасно? Одобрил бы Джеймс, если бы я оставил Пожирателя Смерти с его сыном и назвал союзником?       — Нет, но…       — Драко Малфой жил в одном доме с Сам-Знаешь-Кем несколько месяцев! И ты думаешь, что он не опасен? Гарри, очнись!       Гарри стискивает челюсти, и под столом его рука тянется к палочке. Он будет чувствовать себя виноватым из-за этого позже, но сейчас он слишком расстроен. Рон отвлекает его как раз вовремя.       — Приятель… что тебе сказал Малфой? Почему ты защищаешь его, он гребаный…       — Они пытали его! — За убийственным тоном Гарри следует тишина. Только Гермиона ахает, потому что ее сердце слишком нежное, чтобы постичь саму мысль о пытках, даже если им подвергается враг. Где-то посреди этой гневной вспышки Гарри подрывается на ноги — стул отскакивает назад, — и его дыхание становится слишком резким, слишком удушливым.       Рон выглядит озадаченным.       — Ну и что? Это Малфой, он заслужил…       — Рон, — Ремус качает головой Рону, который выглядит смущенным, но не виноватым в том, что почти сказал.       — Неужели никто из вас не понимает?! — Гарри жестикулирует и потирает свой шрам. — Я видел! Несколько недель назад я видел, как Волдеморт заставлял Малфоя… пытать людей… и лицо Малфоя… он был напуган… беспомощен… он не хотел этого делать!       Гермиона шепчет:       — О, Гарри, почему ты не сказал нам, что видел…       — ПОТОМУ ЧТО! Потому что ты бы вела себя так! — Гермиона выглядит обиженной, но Гарри продолжает: — Вот почему. Я ничего не могу с этим поделать… Я не могу контролировать…       — Дамблдор хотел, чтобы ты…       — ДАМБЛДОР МЕРТВ! — И Гарри пинает свой стул. Он влетает в стену, и в его груди появляется маленькая вспышка удовлетворения. — Понятно?! Это больше не имеет значения, Миона. Ничто не имеет значения!       Ремус выходит вперед.       — Гарри…       Гарри отступает, хмурясь. Он чувствует себя преданным.       — Что ты собираешься делать со следующим, кто оступится, Ремус? Тоже пытать?       — Так нужно было! Разве ты не понимаешь, Гарри? Иначе он бы ничего не сказал! — Ремус близок к тому, чтобы закричать, и это злит Гарри еще больше. Он думает о том, что Малфой сказал ему — без насилия — без Веритасерума, и не понимает, что пожалеет о своих следующих словах, пока не произносит их:        — Ты лжец. Хотя знаешь, что хуже лжи? Держать в Ордене человека, убившего Дамблдора. Меня от вас тошнит.       — Гарри, ты не понимаешь…       — Тут нечего понимать! Тебе следует уйти.       — Гарри, послушай, что ты говоришь…       — Уходи. Сейчас же.       — Я пытаюсь помочь тебе! — кричит Ремус, и вена на его шее пульсирует.       — Ну, ты НЕ помогаешь…       — Если бы ты только сказал мне, что вы делаете… что вы ищете…       — И что? Принять помощь от лжеца? Нет, спасибо, мы сами справимся.       На кухне воцаряется мертвая тишина. Ремус пытается скрыть свое раздражение, но его лицо красное, и на нем видны едва зажившие шрамы, раны, которые он, вероятно, получил за последние два часа. Дыхание Гарри — единственный шум, он слышит, как оно отдается эхом в его черепе, громче, чем стук крови в ушах. Он чувствует, как изумленные взгляды Рона и Гермионы впиваются ему в спину, но ему все равно.       Затем Ремус разворачивается, подавленное рычание вырывается из его горла, с грохотом распахивает кухонную дверь — и Малфой, спотыкаясь, заваливается вперед, но выпрямляется, прежде чем упасть. Его лицо спокойно, но глаза широко распахнуты, а разбитые губы слегка приоткрыты. Ремус вообще не замечает его, и прежде чем он начинает протискиваться мимо, Малфой уже прижимается к стене.       — Ремус, подожди! — всхлипывает Гермиона. — Не уходи…       Раздается грохот — вероятно, падает подставка для зонтиков, — а затем хлопает входная дверь. Ремус ушел.       Когда Гарри отводит взгляд от того места, где исчез друг его отца, Гермиона вытирает слезы.       — Гарри, как ты мог?       Ноздри Гарри раздуваются, и он смотрит на грязные каменные плитки.       — Легко.       — Он мог бы нам помочь!       — Не смотри на меня так! — огрызается Гарри.       Рон делает шаг вперед рыча, и Гарри почти удивляется, увидев, как он зол.       — Не выпускай все на нее…       Гермиона кашляет, кладет руку на плечо Рона и качает головой. Ее взгляд направлен поверх плеча Гарри, и когда он поворачивается, то видит Малфоя, стоящего в дверях, приподняв одну бровь.       — Извините, что вмешиваюсь в парад жалости Гриффиндора. Не обращайте на меня внимания — я просто надеялся, что кто-нибудь сдастся и взорвет этот несчастный дом своим страхом.       — Отъебись, Малфой! — сплевывает Рон.       Малфой ухмыляется.       — Я бы с удовольствием… но, знаешь… я застрял здесь и все такое.       Они втроем наблюдают, как он неторопливо подходит к освободившемуся месту Ремуса и наливает себе тепловатую кружку нетронутого чая. Его нос морщится после первого глотка, и, словно почувствовав что-то оскорбительное на его языке, Гермиона выбегает из комнаты, чтобы избежать ругательств ее навыков приготовления чая. Рон свирепо смотрит на Малфоя и после одного испепеляющего мгновения поворачивается и бросает тот же взгляд на Гарри — и Гарри почти извиняется, — но уже слишком поздно, потому что затем Рон следует за Гермионой.       Гарри чувствует себя покинутым, но, вероятно, он этого заслуживает. Он позволит осознанию того, каким ублюдком он оказался, нагнать его намного позже, потому что сейчас он слишком занят, вздыхая и пытаясь игнорировать выжидающий взгляд, который бросает на него Малфой.       Гарри спрашивает «Что?», в то же время Малфой говорит «Поттер», и затем наступает неловкое молчание, наполненное невысказанным напряжением. Пропасть между ними — пространство кухни — ощущается как огромная пустота их различий, мучающая их, переплетающая обоих во что-то почти невыносимое, запутанное, называемое войной.       Гарри не думает, что у него есть силы спорить, поэтому он ждет, пока Малфой продолжит. Тот не разочаровывает, потому что ехидно говорит:       — Мне не нужно твое гребаное сочувствие.       Гарри хмурится и смотрит на Малфоя, который сердито пялится на него из-за стола, ведя себя так, будто находится не в доме врагов, будто здесь по собственному выбору, и Гарри собирается сдаться и саркастически возразить, когда что-то щелкает у него в голове.       — Дело не в сочувствии, Малфой, а в том, чтобы постоять за слабых. Ты сделал свой выбор — ты можешь жить с ним… — Гарри не успевает закончить, когда слышит внезапный свистящий звук и видит, как Малфой что-то бросил в него с мертвенно-бледным лицом. Гарри успевает пригнуться прямо перед тем, как кружка врезается в шкафчик за его головой, но шею и плечи поливает чай.       — ПОШЕЛ ТЫ, Поттер!       Гарри выхватывает палочку прежде, чем осознает, что пошевелил рукой, целясь в Малфоя и отбрасывая его в стену, голова Малфоя бьется о твердый камень.       Кухонная дверь распахивается, и врывается Рон, Гермиона за ним, укрытая его широкой грудью.       — Что происходит?!       Гарри не успевает ответить, потому что раздается низкий скрип, когда дверь каморки, в которую влетел Малфой, открывается, и оттуда осторожно выходит домовой эльф, большие уродливые ноги едва не наступают на разбитую керамику.       А затем все мысли вылетают из головы Гарри, когда он чувствует записку Регулуса в своем кармане, как будто она весит сто тонн. Волнение переполняет его и заставляет произнести:       — Кричер!

***

      У Драко болит голова. Зрение плывет. Мерлин, он презирает Поттера и его рефлексы, не то чтобы бросать чашку было не по-детски, но… блять. Драко думает, что у него, возможно, сломан один или два позвонка, но прежде чем успевает определить источники боли в спине, Поттер что-то кричит, и Драко заставляет свои глаза оставаться открытыми и смотреть, как грязный и отвратительный домовой эльф кланяется Чудо-мальчику.       — Хозяин, — хрипит он, и Драко сравнивает этот звук со звучанием лягушки-быка.       — Я собираюсь спросить тебя кое о чем, Кричер, и я приказываю тебе ответить правду. О, и прежде чем мы начнем, не следует никого называть «Грязнокровкой» или «Предателем крови». Понятно? — Поттер звучит запыхано, и Драко бесконечно бесит, что его так вот отшвырнули и игнорируют ради какого-то существа. Эльф ворчит, но все же выражает свое согласие.       Поттер снимает что-то с шеи и бросается расспрашивать дальше.       — Хорошо-хорошо. Кричер, ты когда-нибудь находил что-нибудь вроде этого медальона…       — Гарри! — громко предупреждает Грейнджер, и Драко видит, как она бросает настороженный взгляд в его сторону.       Поттер удивленно поднимает глаза, но затем его лицо заметно бледнеет, когда он смотрит на Драко, и после мрачного кивка в сторону Уизела они вдвоем целеустремленно идут к нему, хватают за руки и вытаскивают из кухни.       — Уберите свои ебаные руки от меня! — рычит Драко, но когда оборачивается, то обнаруживает, что кричит на плотно закрытую дверь, и по оглушительной тишине, которая его встречает, предполагает, что чертовы придурки уже наложили Заглушающее. Драко фыркает, сжимает пальцы и пинает дверь, потому что, если признаться в этом хотя бы самому себе, ему на самом деле более чем немного любопытно узнать, чего так жаждет Поттер.       Побежденный, со все еще затуманенным после нападения Поттера зрением, Драко приваливается к стене. Он остается там — не потому, что хочет, а потому, что не думает, что у него хватит сил двигаться. Когда голова откидывается назад и веки закрываются, Драко вспоминает. Прежде чем он успевает успокоить разум, привести мысли в порядок, воспоминания нападают на него.       Коридоры темные, его ноги босые и холодные, а в воздухе чувствуется запах чего-то острого и медного, похожего на кровь. Желудок скручивает, но он идет дальше, его рука крепко и потно сжимает палочку.       Дверь в столовую приоткрыта, и из нее льется полоска оранжевого света. Драко слышит голоса, тихие, почти как шипение, и волосы на затылке встают дыбом.       Он толкает дверь, ее скрип едва различим, но Люциус Малфой поворачивается с того места, где стоит у камина. Его профиль отбрасывает угловатую тень на полированные половицы. Огонь в камине яркий и потрескивающий, но его отец один в комнате.       — В чем дело, Драко? — спрашивает Люциус, его губы едва шевелятся. Его руки в карманах, но Драко почему-то знает, что они дрожат.       Он изо всех сил пытается обрести голос — тот все еще хриплый от беспокойного сна, — но в конце концов шепчет:       — Я слышал… я слышал что-то… крик.       Люциус поворачивается еще немного, и Драко не может сказать, то ли это просто свет огня, то ли глаза отца на самом деле красные. Мужчина вопросительно приподнимает бровь, и на секунду Драко кажется, что он смотрит в зеркало, но затем отец напряженным голосом напоминает ему:       — Фенрир дежурит в подземельях этой ночью.       Драко сглатывает, и его сердце бьется быстрее — он почти чувствует, как оно колотится под рубашкой. Он слегка отрывисто качает головой, и от этого сводит шею.       — Нет, это была женщина. Звучало… — Драко замолкает, едва может дышать, и ему ненавистно, что отец так наблюдает за ним. — Звучало похоже на маму.       Что-то в линии челюсти Люциуса пульсирует, и взгляд Драко скользит к его тонким губам, поднимаются к дрожащим глазам.       — Твоя мать наверху. Спит. Возвращайся в постель, Драко, — говорит он, и его голос командный и уверенный.       Драко не знает, верит ли он в то, что слышит, но иногда ложь проще — безопаснее, — поэтому он только кивает, а затем выходит из комнаты.       Разрозненные фрагменты воспоминаний ненужные, ненавистные — Драко бьется головой о стену, и это совсем не помогает. Он зажмуривается, прикусывает язык, пока не чувствует вкус крови.       Ничто не помогает.       Обеденный стол кажется таким невероятно длинным — черным и бесконечным, и Драко использует каждую унцию своих сил, чтобы не смотреть во главу, где сидит Темный Лорд — смеется, строит планы, шепчет своей змее. Драко чувствует себя плохо, у него кружится голова. Он пытается сосредоточиться на пустом сиденье рядом с собой, на том месте, где должна быть его мать. Но почему-то так еще хуже, и подсвечники перед ним сливаются в один, когда зрение затуманивается.       Если Драко прислушается очень внимательно, будет сидеть очень тихо, он почти услышит слабое жужжание голоса из кухни — голос Поттера. Драко пытается сосредоточиться на этом, концентрируя слух на повышении и понижении тона, потому что если так делать, преследующие его мысли исчезнут.       — Где она? Что ты с ней сделал?! ГДЕ ОНА?! ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?! ЧТО… — Голос Драко срывается в рыдания, и Люциус отталкивает его, отбрасывает прочь от себя, чтобы он перестал возмущенно цепляться за одежду.       — Прекрати! Немедленно встань, Драко! — кипит Люциус, и ногти Драко ломаются, когда впиваются в твердый деревянный пол. — Если Темный Лорд увидит твою слабость…       — Мне все равно… мне плевать, что он увидит! Где мама?! Что ты…       Остроносый ботинок сталкивается с челюстью Драко, и его зубы болезненно скрежещут по языку. Люциус отступает назад от сына и, поправив плащ, уходит. Тени поглощают его, и Драко вздыхает, переполненный ненавистью к своему отцу, которую до сих пор не мог понять.       Драко не встает — ему все равно, что, если Темный Лорд увидит, как он хнычет на полу, его убьют, — все, о чем он может думать, это мама — ушла, может быть, мертва, и он ничего не может с этим поделать.       Снейп находит его на полу минуты, может быть, часы спустя. С отточенным выражением лица профессор Зелий поднимает его, отряхивает, и Драко видит что-то в его черных глазах, будто скрытое и контролируемое отчаяние — и в этот момент взгляд, которым они обмениваются, подтверждает все, что Драко всегда подозревал о преданности этого человека.       Голос Поттера звучит так, будто тот кричит, и Драко думает, что, возможно, их Заглушающее ослабло, если только парень просто не становится безмозгло громким, когда слишком взволнован. Это очень странная мысль, взволнованный Поттер, и Драко ловит себя на том, что цепляется за нее, почти наслаждаясь, на очень короткую секунду, прежде чем осознает, что делает, а затем отвращение окутывает его, как одеяло.       Дни перетекают в недели, и желание Драко принять решение давит на него тяжелым грузом. Он стискивает зубы, когда направляет палочку на Терри Бута в подвале собственного дома, и отводит взгляд, когда яркие алые брызги падают на его ботинки.       Он мечется во сне, корчится и стонет, а просыпается всегда мокрый от пота.       Он задерживает дыхание, когда профессора Магловедения Хогвартса убивают прямо у него на глазах. И только когда комната освобождается и он остается последним, обхватив пальцами края стула, он рискует взглянуть на ее лицо, застывшее в выражении чистого ужаса.       Едва он выбегает из комнаты, как его рвет.       Ее умоляющий голос преследует его целыми днями.       Иногда по ночам Драко сидит на кровати, трясущимися руками прикрывая уши, пальцы дрожат, когда он рвет на себе волосы. Его мысли опасны, и он знает, что должен либо рискнуть сбежать, либо покончить с собой.       Когда его отражение смотрит на него из зеркала в ванной, искаженное, бледное и пустое, он пытается решить, является ли использование ножа, который он держит в руках, актом мужества или слабостью.       Но потом он думает о своей Матери, и нож со стуком падает на пол.       Он обращается к Снейпу со своей просьбой, когда заканчивается неделя, и до конца жизни Драко всегда будет задаваться вопросом, действительно ли он видел слезу, скатывающуюся по желтоватой щеке профессора.       Драко вскакивает — ругается, потому что даже не осознавал, что спал, а затем хмуро смотрит на возвышающуюся фигуру Поттера, который, вероятно, и разбудил его пинком.       — Теперь можешь войти. Кричер готовит тушеное мясо.       Драко моргает, глядя на него, подавляет стон из-за скованности в спине, а затем кривит губы:       — Так вот как это работает, Поттер? Вышвырнуть меня вон, пригласить снова войти — как будто я какая-то пресмыкающаяся псина?! — Он встает, покачиваясь на ногах, но удерживается, опираясь рукой о стену. Поттер выглядит уязвленным, поэтому, чтобы убедиться, что его мысль передана, Драко выпаливает: — Иди нахуй.       Драко тащится прочь, стараясь держаться прямо на своих свинцовых ногах, и поднимается по лестнице, пока не достигает самой верхней площадки. Он бормочет о раздражающих тупых гриффиндорцах, которые думают, что он снизит свои стандарты настолько, чтобы есть за одним столом с ними, и, несмотря на урчание в животе, закрывается в затхлой, заваленной перьями комнате и падает у двери.

***

      Гарри удивлен, когда, выходя из кухни, практически натыкается на вытянутые ноги Малфоя. Он был в таком восторге от информации, полученной от Кричера, который теперь почти весело шатается по кухне с фальшивым медальоном, болтающимся на тощей шее, пока готовит им еду, что почти забыл о Малфое. Ну, это ложь, Малфоя всегда было довольно трудно забыть, по какой бы там ни было причине, но Гарри ожидал, что ему придется обыскать дом, чтобы найти надутую задницу белобрысого ублюдка. Вместо этого он прямо тут, за дверью — с закрытыми глазами, спит, и Гарри подумал бы, что это мирный сон, если бы не то, как Малфой сжимает кулаки на коленях.       Гарри пинает его носком ботинка, подталкивая ногу, но когда это не срабатывает, он наклоняется и трясет его за плечо.       Теперь же Гарри молча стоит в пустом коридоре, озадаченный прощальными словами Малфоя. Неужели Малфой думает, что у него есть право подслушивать их планы? Не говоря уже о том, чтобы обидеться на это. Гарри пожимает плечами, полагая, что Малфой может пойти и покусать себе локти, но затем замирает, вспоминая его тонкие запястья, слишком выступающие скулы, худобу парня, который раньше был достаточно крепким, чтобы соперничать с ним в квиддиче.       — Гарри? — зовет Гермиона из-за спины. Он слышит, как на стол ставят тарелки, и поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как подруга устало выходит из кухни. Она с любопытством смотрит на него, но он только качает головой.       — Не вышло.       Он следует за ней на кухню, садится напротив, как раз в тот момент, когда Рон ухмыляется и говорит:       — Первая нормальная еда за последние дни, и ты хотела, чтобы я сидел здесь и страдал от дерьмового выражения Малфоя? Да ладно, этот мерзавец всегда выглядел так, словно у него в заднице торчит палка, даже в Большом зале, помните? Любая еда для него недостаточно хороша.       Раздается шум, Рон вскрикивает, и Гарри думает, что Гермиона, вероятно, пнула его ногой под столом. Гарри чувствует косой взгляд, который она бросает на него, и делает вид, что занят выемкой в столешнице.       Рон хмурится, прочищает горло и говорит:       — Итак, Амбридж, да? Паршивая жаба. Есть какие-нибудь идеи насчет того, как попасть в Министерство?       Гермиона вздыхает и скрещивает руки на груди, как раз когда Кричер накладывает горы дымящегося тушеного мяса на их тарелки.       — Спасибо, Кричер. — Эльф выглядит обеспокоенным тем, что Гермиона обращается к нему, но переходит к Гарри с легким поклоном. — Это потребует плана и большой тяжелой работы, потому что мы определенно не будем торопиться.       Гарри и Рон переглядываются, и на мгновение кажется, что они вернулись в Хогвартс, слушают, как Гермиона болтает о подготовке к экзаменам. Но это совсем другое. Это война. И они оба молчат, пока она продолжает:       — Думаю, один из нас должен остаться здесь на весь день и присматривать за… за Малфоем. Тогда второй должен следить за входом в Министерство, смотреть, как все делается и что нам может сойти с рук. А оставшийся должен делать все, что в его силах — раздобыть еду, попытаться уловить сплетни, например, о том, что задумал Сами-Знаете-Кто, что делает Орден — может быть, даже захватить экземпляр Пророка.       — Звучит здорово, — бормочет Рон с набитым ртом. — Но мы что, будем просто прогуливаться по Лондону и нас не узнают?       Гермиона вздыхает и хлопает его по руке своей чистой ложкой, безмолвно говоря ему не болтать с набитым ртом. Затем она садится немного прямее, и в ее улыбке появляется что-то хитрое.       — Что ж… Мне удалось припрятать довольно много Оборотного зелья, когда мы перевозили Гарри с Тисовой улицы.       Гарри чувствует, как его губы расплываются в улыбке, когда он окидывает ее оценивающим взглядом.       — Блестяще, Гермиона!       Она лучезарно улыбается ему, и они обнаруживают, что смеются и вспоминают старые времена, пока едят тушеное мясо. Маяк надежды наконец ярко сияет на горизонте.       Только после того, как они заканчивают есть и Гарри убирает посуду, его глаза поднимаются к потолку, и он снова вспоминает о Малфое. Он смотрит вниз, что-то ноет в животе, но затем взгляд падает на кастрюлю с едой на стойке, и прежде чем Гарри успевает отговорить себя, он уже хватает чистую тарелку.       Гарри находит единственную дверь, которая заперта изнутри, и понимает, что там, должно быть, и прячется Малфой. Он колеблется, прежде чем постучать, а когда сдается, ответа не получает. Он не удивлен, поэтому просто оставляет миску у двери, заколдовывая ее, чтобы она оставалась теплой. Затем присоединяется к Рону и Гермионе в гостиной.       Они решают спать посменно. Гарри пытается убедить себя, что это потому, что снаружи все еще ждут Пожиратели Смерти, а не потому, что они ожидают нападения Малфоя.       Гарри дежурит первым, занимая свое место у окна. Холодный воздух от близости стекла не дает ему уснуть, и после нескольких минут вглядывания в туман он подпрыгивает, когда видит Гермиону, стоящую перед ним.       Она протягивает ему палочку Малфоя.       — Ты должен позаботиться о ней. Думаю, Ремус сделал ошибку, отдав ее мне. — Гермиона шаркает ногами от неловкости, и Гарри поднимает вопросительный взгляд, пока она продолжает: — И я… и я нахожу это немного личным, все это… я думала… о, Гарри, просто возьми ее.       Она складывает его пальцы на палочке и возвращается к дивану, и, когда Гарри убеждается, что она спит, он вертит палочку в пальцах, глядя на нее в изумлении — ведь Гермиона права, почему-то это почти… интимно — держать чужую палочку, чувствуя слабые вибрирующие покалывания магии, которые проходят через кожу Гарри при соприкосновении. Затем он вспоминает, что это палочка Малфоя, и поспешно прячет ее в карман.       Но когда его голова начинает касаться прохладного стекла, а тишина становится слишком громкой, Гарри обнаруживает, что снова достает ее, держит, проводит по зазубринам на ручке и наслаждается теплом, которое разливается по кончикам его пальцев.       И он решает, что не подвергать сомнению свои действия, безусловно, самый безопасный вариант.