Искушение на фронте

      — Гермиона ни за что не останется, чтобы присматривать за Малфоем!       Гермиона раздраженно всплескивает руками.       — Честное слово, Рон, я могу о себе позаботиться!       — Ты бы предпочел, чтобы она рисковала своей шеей прямо перед Министерством?! Местом, где маглорожденных загоняют, как скот! — Гарри ненавидит спорить со своими друзьями и благодарен, когда Рон сердито смотрит себе под ноги, без сомнения, понимая его точку зрения.       — Вы оба невозможны! Я знаю, что ты заботишься обо мне, но, честно, со мной все будет в порядке. Я бы не сказала Гарри, что пойду с ним в прошлом году, если бы не знала, во что ввязываюсь. — Гермиона переводит взгляд с Гарри на Рона, ее глаза почти умоляют, но рассуждения совершенно не убеждают Гарри, потому что снова напоминают ему о том, во что он втянул своих лучших друзей.       Рон качает головой.       — Я пойду в Министерство. Гермиона может поискать еду, если захочет. Она вообще может просто остаться здесь с тобой, Гарри…       — Рон.       Рон бросает на Гермиону угрюмый взгляд, и Гарри потирает переносицу.       — Послушайте. Рон… Миона… Я ценю ваши мысли, но, честно говоря…       — Нет, Гарри, ты послушай. Как думаешь, что произойдет, если они тебя поймают?       — Я буду под Оборотным! Я даже возьму мантию-невидимку…       — Это все еще опасно, приятель, — вмешивается Рон.       — Я не собираюсь сидеть здесь и ничего не делать, пока вы двое ходите и… и… — Гарри не может продолжить, потому что даже не дает себе шанс осознать, что что-то может случиться с двумя людьми, стоящими прямо перед ним — двумя людьми, с которыми он прошел последние шесть лет. Двумя людьми, которых он любит больше всего на свете.       Гермиона вздыхает, расстроенная, но понимающая.       — Гарри, ты не будешь ничего не делать, ты будешь…       — Нянчиться с ублюдком. Верно. Спасибо за напоминание, — с горечью бормочет Гарри. Он чешет затылок, его взгляд падает на Рона, который смотрит на Гермиону с тревожной нежностью, как будто сделает все, чтобы помешать ей выйти одной, как будто бросится перед палочкой врага, просто чтобы защитить ее. Эта мысль заставляет что-то сжаться в его груди, почти зависть, потому что, как бы сильно он ни обожал своих лучших друзей, он хотел бы, чтобы у него был кто-то, на кого можно было бы смотреть так, как Рон смотрит на Гермиону, — кто-то, кого можно было бы спасти, — кто-то, кто дал бы ему большую цель в жизни, чем быть орудием в войне. Это приглушенная мечта, которую Гарри подавляет всякий раз, когда она пытается всплыть на поверхность — обычно в самые темные ночные часы, когда конденсат на оконном стекле и тихий храп Рона, — единственное, что составляет ему компанию.       Он качает головой, сосредотачивается и хватается за идею, которая — хотя он ее и ненавидит — будет единственным способом заставить Рона и Гермиону согласиться.       — Мы работаем по очереди. Сегодня я пойду в Министерство, Гермиона… — Гермиона прищуривается, глядя на него, и это один из ее взглядов, который говорит, что у него будут проблемы, если он сразу же не соберется с мыслями и не примет правильное решение, — э-э… Гермиона пойдет в Лондон, попробует достать все, что сможет, а Рон… ну, извини, приятель, но… ты завтра заступишь на вахту у Министерства, хорошо?       Рон хмурится и открывает рот, как будто собирается возразить, но Гермиона успевает первой:       — Или я могу.       — Слушай, мы разберемся с этим завтра, а пока давайте просто двигаться дальше. — Гермиона с энтузиазмом кивает и бросается наверх, чтобы схватить свою заколдованную сумку, в то время как Гарри бросает виноватый взгляд на Рона. Надеясь загладить вину, он быстро шепчет: — Завтра у тебя дежурство в Министерстве. Не говори Мионе.       Рон оживляется, уголки его губ приподнимаются, и он хлопает Гарри по спине.       С некоторым облегчением Гарри незаметно проходит на кухню, мысленно убеждая себя, что он абсолютно рационален. Беспокоится о привычках их слизеринского затворника в еде, намереваясь отнести миску неаппетитной каши наверх только для того, чтобы ее отвергли, как холодное, нетронутое тушеное мясо, которое Гарри выкинул этим утром, — конечно, это то, что сделал бы любой здравомыслящий человек, верно?

***

      Сто девяносто три, сто девяносто четыре — раздается неуклюжий стук в дверь, и Драко чувствует, как отзвук вибрацией проходит по спине. Он рычит, потому что это уже третий раз со вчерашнего вечера и второй с сегодняшнего утра (он предполагает, что сейчас утро, но из-за отсутствия окон в мансарде трудно сказать), когда его подсчет трещин на обоях был нарушен.       Драко впервые услышал нерешительный стук прошлой ночью, но отказался выходить, пока не уловил звук удаляющихся шагов, и после этого наступил прямо в чертовски горячую миску, содержимое которой разлилось по его и так потрепанным ботинкам, а фарфор раскололся и продырявил подошву. Драко выругался, скользнул обратно в свое затворничество и понадеялся, что оставил Поттеру отличный беспорядок для уборки утром.       Второй раз был всего несколько часов назад, когда Драко услышал, как половицы прямо за дверью скрипнули в знак протеста — без сомнения, под тяжестью Поттера, который не смог сделать свои шаги неслышимыми, — если это действительно так, то именно Поттер оставил тревожное и нежеланное мирное предложение тушеного мяса прямо за порогом и вернулся, чтобы забрать его на рассвете.       Драко мучила неудивительно бессонная ночь, наполненная болезненным урчанием в животе и постоянными напоминаниями о том, что он все равно не съел бы ничего, что оставил для него Поттер, если только не хотел быть отравленным и умереть медленной и мучительной смертью. Кроме того, сдаться — это признать поражение, признать, что Поттер победил, а Драко скорее умрет от голода, чем позволит этому случиться.       Драко был доволен, когда услышал, как Поттер подкрался к двери раньше и пробормотал несколько отборных ругательств из-за беспорядка, с которым столкнулся, и Драко с удовольствием посмеялся, прежде чем вспомнил, что ему нужно снова начать считать трещины на потолке.       Теперь Драко понимает, что это совершенно бессмысленное занятие, но оно коротает часы, и после третьего и, он надеется, последнего вмешательства Драко готов взорваться, потому что ни за что не вернется к началу. Его разочарование и голод — неприятное, пьянящее сочетание, и в течение нескольких секунд Драко получает огромное удовольствие, мечтая о том, чтобы распахнуть дверь и пнуть миску с какой-то новой смесью, которую оставил ему Поттер, в затылок ничего не подозревающей черноволосой головы.       Раздается еще один стук, такой же нелюбезный, как и раньше, и Драко замирает, услышав приглушенный шепот Поттера.       — Малфой?       Драко стискивает зубы и не отвечает.       — Отлично, — шипит Поттер сквозь дерево. — Умри с голоду, неблагодарный ублюдок. Просто знай, что я не буду вытаскивать твою гнилую тушу, когда ты сдохнешь!       Драко ухмыляется про себя, впивается пальцами в бока, чтобы облегчить голодные спазмы, и размышляет над мыслью, что он, по крайней мере, умрет за благое дело — разозлить Поттера — дело, которое, он надеется, побудит Поттера последовать за ним пораньше в могилу.       По двери бьют один раз, и Драко подрывается вперед, зная, что Поттер уходит, выплеснув свой гнев, потому что больше не может чувствовать неприятное присутствие другого человека, находящегося за пределами его сознания.       Драко рад — даже если желудок думает иначе, — что Поттер ушел и забрал с собой еду, — но полчаса спустя, готовый взорваться от необходимости воспользоваться туалетом, он сдается, открывает дверь и едва не окунает пальцы ног в дымящуюся кашу.       И все, что он может сделать, это стоять там, разинув рот, его желудок скручивает при виде пролитой на ноги еды. Он знает, что не съел бы ее, даже если бы не опрокинул, и знает, что не сожалеет о ее потере. Но все, что он может делать, это пялиться, мозг перебирает бесконечно-возможные причины, по которым Поттер оставил ему еду после признания в своем яростном безразличии к вероятной голодной смерти Драко.       Драко ничего не придумывает — он не может определить, не может понять мотивы Поттера, и по какой-то странной невыносимой причине он теряет дар речи из-за действий своего соперника.

***

      Гарри останавливается, переминаясь с ноги на ногу, мантия-невидимка перекинута через руку. Гермиона уже ушла, и теперь остались только он и Рон, и, как ни досадно, Гарри обнаруживает, что колеблется, медлит, пока наконец не поворачивается и не говорит:       — Не делай ничего глупого.       Рон бросает на него смешливый взгляд, и Гарри вздыхает, потому что, как бы сильно он ни хотел оказаться там, в опасности, он не понимает, почему должен чувствовать ответственность за то, что может случиться с Малфоем. Кроме того, у него внутри зреет нехорошее предчувствие — оставить Рона, вспыльчивого, когда его провоцируют, наедине с Малфоем. И самое страшное, что Гарри не знает, за кого он больше беспокоится — за своего друга или за своего врага.       Гарри собирает в себе весь оставшийся позитив.       — Увидимся позже, приятель. — Он хлопает Рона по плечу и уходит.

***

      Драко пользуется душем в ванной, которую нашел в конце коридора. В доме тихо, и хотя Драко знает, что Поттер и его безмозглые лакеи не оставили бы его без присмотра, ради собственного здравомыслия он притворяется, что один, что входит в роскошный спа в Мэноре, а не в грязную слизь, которая покрывает плитки на полу и вызывает рвоту.       Тем не менее, он приятно удивлен, что в этой чертовой дыре есть горячая вода, и от ощущений, когда она омывает его тело, он стонет. Он чувствует, как смывается запекшаяся грязь из пор кожи, чувствует, как ощущение неделями немытого тела покидает его. Здесь нет ни мыла, ни шампуня, и, несмотря на сотни грубых ехидных замечаний, которые он мысленно делает по поводу отсутствия у Поттера навыков гостеприимства, Драко обнаруживает, что ему все равно. Прямо сейчас воды достаточно, и он думает, что мог бы даже покинуть темную комнату с перьями сегодня днем в пользу того, чтобы пристать к Поттеру за некоторыми средствами по уходу за волосами.       Драко не возражает, когда тщеславие пробивается сквозь трещины его реформирующейся человечности, его волосы — это то, о чем он не мог с комфортом заботиться в те месяцы адской жизни, которые принес ему Мэнор, поэтому теперь он будет цепляться за маленькие радости, которые жизнь все еще может предложить ему — например, знание того, что у него гладкие блестящие мягкие волосы. С другой стороны, Поттер, вероятно, последний человек, у которого есть приличный шампунь, учитывая, что он несчастный обладатель волос, которые выглядит так, будто стали последней жертвой особенно заряженной молнии.       Драко фыркает, прежде чем отчитать себя, потому что не должен зацикливаться на какой-либо части внешности Поттера, даже если это что-то настолько ужасно смешное, как волосы.       Он выходит из душа, громко ругается, потому что, черт возьми, забыл о существовании полотенец. Комплект одежды, который он носил с того дня, как Грозный Глаз Грюм привел авроров в его дом, насмехается над ним, лежа на полу.       Драко стискивает челюсти, прикусывает язык и задается вопросом, была ли ночь, когда он угрожал безоружному человеку на вершине Астрономической башни, поворотным моментом, с которого его жизнь по-настоящему и по-королевски полетела в тартарары.       Сырой коридор пуст — Драко не знает, почему ожидал, что все будет иначе, — когда он выходит из ванной, его потрепанный и вонючий свитер перекинут через руку. Если бы только у него была волшебная палочка, он мог бы быстро очистить и восстановить его заклинанием. Может быть, если он будет достаточно издеваться над Грейнджер, она отдаст ее.       Он собирается продолжать идти — у него в планах провести день взаперти, практикуясь в беспалочковой магии, левитируя длинные серые перья (которые кажутся ужасно знакомыми — откуда, Драко не может определить), — но, расправив плечи и обернувшись, он от удивления роняет одежду и издает недостойный звук, от которого сам же и хмурится.       — Какого хуя ты делаешь, Малфой?! — Уизли смотрит на него с другого конца коридора, его кулак, сжимающий палочку, почти побелел. Он выглядит как разъяренный бык, ноздри раздуваются, глаза широко раскрыты, и Драко бросает на него один из самых вызывающих взглядов, которые есть в его арсенале.       — На что это похоже, Уизел? Я стою в коридоре, пытаясь созерцать отвратительную горгулью, преграждающую мне путь. Так что, если ты не возражаешь…       — Да, я, блять, возражаю! Кто ты такой, чтобы расхаживать здесь с таким видом, будто ты хозяин этого места? Ты грязный кусок дерьма, Пожиратель Смерти! — сплевывает Уизли, он, похоже, близок к инфаркту, и если бы Драко не был так зол, он мог бы рассмеяться.       Прежде чем Драко успевает издать что-то большее, чем насмешливый смешок, Уизли бросается к нему, и Драко может отступить только на один-два шага, прежде чем его голая спина ударяется о стену. Рука Уизли взлетает вверх, падает, когда он осознает, что там нет материала, за который можно ухватиться, но затем тычет палочкой в углубление между ключицами Драко. Драко откидывает голову назад, не потому, что ему страшно, а потому, что он хочет оказаться как можно дальше от горячих сердитых выдохов Уизли.       — Ни на одну гребаную секунду не думай, что ты тут свободен! Что ты волен поступать так, как тебе заблагорассудится. Потому что это не так! ЭТО НЕ ТАК! — Капли слюны Уизли попадают на его щеки, и лицо Драко искажается от отвращения.       — Я пойду, куда захочу, — шипит он, — так что убери от меня свои грязные руки, ты, жалкий ублюдок…       Зубы Драко клацают, голова врезается в стену, и Уизли замахивается кулаком для нового удара. На этот раз в нос. Раздается неприятный тошнотворный хруст, который говорит, что нос, вероятно, сломан.       Кровь, густая и теплая, стекает по подбородку, и когда Драко рычит, он чувствует, как она скользит по губам. Драко поднимает руку, осторожно вытирая подбородок и наблюдая, как пальцы становятся красными.       Мертвенно-бледный взгляд Драко бросается на Уизли, который делает шаг назад, его грудь вздымается, и, поскольку Драко знает, что его тело слишком слабо, чтобы бороться, он использует как оружие свои ядовитые слова.       — Расстроен, Уизел? Это потому, что ты совсем один? Грейнджер и Поттер ушли куда-нибудь потрахаться?       Драко знает, что напрашивается, знает, что не сможет сказать ничего, что изменит ситуацию — возможно, именно поэтому он говорит, потому что знает, что Уизли уже сорвался, и что он не оставит его в покое, пока не сломает ему пару костей, и он вообще не сможет стоять. Хотя, может быть, все это не имеет значения, потому что выражение сильной ярости, которое появляется на лице Уизли, делает возмездие стоящим того, и Драко ухмыляется, когда видит, что его слова задели что-то.       Его дыхание прерывается болезненным порывом, когда кулак Уизли попадает ему в живот, и Драко давится вдохом, который не смог сделать. Кровь стекает в рот, он кашляет и отплевывается, поднимает руки и держит их на том месте, куда, как ему кажется, в него выстрелили из пушки. Уизли не дает ему восстановить самообладание, потому что на него снова и снова накатывает боль, когда нападают выкрикиваемые оскорбления и неумелые непрерывные удары.       Уизли что-то кричит, орет, но Драко не слышит, что именно, в голове стучит и звенит, и Уизли не остановится — не перестанет нападать на него, — пока у Драко не затуманивается зрение, и он не думает, что может потерять сознание.

***

      Гарри кусает губу, наблюдая из-за угла здания, как работники Министерства устремляются в подземный туалет. Из того, что сказал ему Артур Уизли, он знает, что это главный вход для сотрудников, кроме Каминной сети, и Гарри не удивлен, заметив, что до сих пор не видел Амбридж.       Он смотрит на часы, как делал каждые десять минут в течение последних двух часов. В животе скручивается узел тревоги, и Гарри не может избавиться от чувства, что совершил ошибку, оставив Рона с Малфоем. Однако мысли теряются, когда прямо у него за спиной раздается внезапный треск в воздухе, и, повернувшись, он почти выпускает из пальцев мантию-невидимку.       Гарри дергается — Кричер аппарировал, его лицо сморщено в гримасе, но его смущает явно не такое вот появление. Гарри не дает себе времени задаться вопросом, как эльф узнал, где он находится, потому что снимает мантию с лица одновременно с тем, как Кричер хрипит:       — Мастер!       — Кричер… что происходит… почему ты здесь? — Гарри теряет дыхание, и чувство в животе усиливается в десять раз.       Кричер заламывает руки, натягивая старую простыню вокруг своего маленького тела.       — Мастер должен пойти… Кричер предупреждает мастера Поттера, потому что Предатель крови собирается убить племянника Хозяйки Кричера!       — Что… — Гарри замирает. Кровь стынет в жилах, и он двигается. Аппарируя обратно на крыльцо перед домом номер двенадцать, Гарри чуть не спотыкается, тихо ругаясь и отчаянно надеясь, что наблюдающий Пожиратель Смерти ничего не заметил.       Он вбегает внутрь, проносясь через прихожую. Слышит, как Рон кричит что-то бессвязное, стучит, бьет и пинает, и не раздумывая бросается наверх.       Сердце беспорядочно колотится в груди, когда он останавливается, увидев Рона, практически склонившегося над полураздетым Малфоем. Кровь, яркая и алая, покрывает грудь Малфоя, и Гарри не может сказать, чья она, но у него есть довольно вероятное предположение, потому что она покрывает костяшки пальцев Рона, когда тот наносит удар за ударом.       — Рон… блять, Рон! Прекрати! — Голос Гарри напряжен и настойчив, и он преодолевает расстояние между ними одним рывком. Действуя быстро, зная, что друг, скорее всего, в отчаянии и не желает прислушиваться к голосу разума, Гарри отталкивает Рона в сторону.       Гарри тяжело дышит, присаживаясь на корточки перед Малфоем, который едва ли в сознании, его веки трепещут, а голова склонена набок. Волосы неопрятно свисают вокруг лица, более темные по сравнению с почти белой платиной, к которой привык Гарри, увлажненные каплями воды и прилипающие к шее сбоку.       Рон опускается на четвереньки, делая глубокие и неровные глотки воздуха, как будто его сейчас вырвет, и по какой-то причине Гарри обнаруживает, что ему все равно, потому что он почти переполнен возмущением и разочарованием от того, что сделал его друг.       — Рон… что… какого хуя… зачем… — Гарри сглатывает и, когда поднимает руки к Малфою, чтобы сделать хоть что-нибудь, замечает, что тот слегка дрожит, и с содроганием убирает их.       Гарри смотрит на Рона, который медленно поднимается на ноги, костяшки его пальцев в синяках и ссадинах, покрытые кровью Малфоя. И Гарри чувствует слабость, потому что ситуация очень знакома, как будто это случилось только вчера (то же самое — только Гарри был на месте Рона). Что-то внутри Гарри противится и колеблется, потому что никто не должен терять так много крови — и он не может вынести того, как краснота размазывается по коже Малфоя, почти скрывая несколько выпуклых, едва затянувшихся шрамов на груди.       Но больше всего Гарри нервирует тот факт, что у Малфоя идет кровь, потому что это возвращает его в прошлый год, в тот день в ванной, освещенной серым светом, где Гарри нанес ему шрамы, от которых теперь не может отвести взгляд. Его трясет, и он снова сглатывает, но все, что чувствует, — это желчь. Гарри вытаскивает палочку, стараясь держать руку ровно, и бормочет несколько очищающих заклинаний, потому что больше не может смотреть на такое количество крови — не может справиться с ужасным чувством, которое твердит ему, что это он виноват.       — Почему тебя это волнует? — Голос Рона пугает его, и Гарри дергается. — Он это заслужил.       — Рон…       — Не надо! Не начинай! Ты… вчера ты сделал то же самое! А теперь ты ведешь себя так, будто я виноват?! Какого хрена, Гарри?       — Знаю! Я знаю это, и мне не следовало…       — Не следовало что? — кисло спрашивает Рон.       — Я просто… не знаю…       — Это Малфой! — Рон говорит это так, будто Гарри забыл, и он не понимает, потому что не считает, что возможно когда-либо забыть кого-то вроде Малфоя.       Гарри стискивает челюсти, все, что он хочет сказать, не срывается с языка, а вертится в голове. Именно потому, что это Малфой, это неправильно. Именно потому, что он всегда такой язвительный, приводящий в бешенство придурок, который пялится, хмурится и язвит, это имеет значение. Именно потому, что он сражался в той же войне, что и мы, но только на другой стороне. Именно потому, что он не признает, что отказался от этой стороны, хотя я знаю, что он это сделал, нам нужно относиться к нему лучше. Вот почему нам нужно убедиться, что он нормально питается. Именно потому, что он подвергался пыткам и жестокому обращению со стороны наших товарищей, нам нужно убедиться, что он понимает, почему дело, за которое мы боремся, правое. Но больше всего потому, что иногда, когда смотрю на него, я улавливаю что-то от себя, что-то, что существует в том же свете, но в совершенно другом спектре.       Но слова не находят выход, и все, что Гарри может выдохнуть, — это разочарованное:       — Я знаю!       Рон ворчит что-то еле слышно, а затем неторопливо проходит мимо Гарри, все еще сидящего перед Малфоем, по коридору, и тогда единственное, что Гарри может различать, — слабая тяжесть шагов друга и тихие неспокойные выдохи Малфоя. Гарри полностью переключает свое внимание на парня перед ним и думает, что Малфой вполне мог бы просто спать, если бы не красная грязь под носом. Прежде чем осознает, что делает, Гарри залечивает синяки, разбитую губу — ту, что осталась со вчерашнего дня, — все следы на лице Малфоя. Он колеблется, когда добирается до носа, потому что предположительно, он сломан, а Гарри не целитель и не имеет опыта в устранении серьезных телесных повреждений. Может быть, он сможет попросить Гермиону помочь, когда она вернется, но к тому времени Малфой очнется, и нет никакой гарантии, что Гермиона захочет тратить свое время на помощь человеку, который издевался над ней шесть лет.       Гарри вздыхает, хмурит брови, а затем взмахивает палочкой, надеясь на лучшее. Раздается мягкий щелчок, звук вставшего на место хряща, и Гарри думает, что все получилось хорошо.       Он встает — колени протестуют от смены положения — и направляется в ванную, которую, как он предполагает, Малфой покинул до того, как Рон напал на него. Это не та ванная, которой он, Рон и Гермиона обычно пользуются, и в ней совершенно нет полотенец, что объясняет влажные волосы Малфоя и то, что на его теле все еще остались капли воды. Гарри морщится, удивляясь, почему эта мысль заставляет его нервничать, а затем вспоминает тот факт, что он пришел сюда, чтобы найти мочалку и вытереть кровь, которую магия не смогла удалить.       Гарри возвращается к двери ванной, намереваясь попробовать ту, что на другом этаже, где, как он знает, точно есть полотенца, но, когда входит в коридор, там пусто.       Малфой ушел.

***

      Грязнокровка, должно быть, вернулась, это единственное, что может объяснить пронзительный женский визг снизу. Кто-то кричит в ответ, Уизли, судя по звукам, и Драко рад, надеясь, что гребаный рыжий придурок не только получит по заслугам, но и между ним и Грейнджер возникнет какая-то трещина.       Поттера не слышно — то, на чем Драко старается не зацикливаться, — но причина этого внезапно становится очевидной, когда ручка двери в тюрьму, которую Драко сам себе назначил, начинает дребезжать.       — Малфой? Открой дверь! — Поттер нетерпелив, но его голос звучит тихо. Драко не отвечает. Вместо этого он крепко зажмуривает глаза, желая, чтобы сон вернулся. На удивление, ему удалось продержаться несколько часов после того, как он неуклюже избежал пугающе недооцененных попыток Поттера исцелить его в коридоре.       — Ну же! Перестань быть таким трусом и выходи!       Драко почти рычит, принимая тот факт, что любая форма отдыха будет невозможна, пока Поттер продолжает барабанить в дверь. Он хочет сказать, чтобы тот отвалил, оставил его в покое, но сделать это будет все равно что признать, что Поттер пытается ему помочь. И Драко даже не хочет думать о том, что на самом деле почувствовал себя немного лучше после того, как Поттер излечил то, что оставил Уизли. Живот и бока все еще болят, и он параноит, что Поттер не особо качественно залечил нос — что тот может отвалиться в любой момент, — но кроме этого в голове намного легче, как будто без ведома Драко сняли болезненный вес.       И именно поэтому Драко не открывает дверь, потому что не хочет быть чем-либо обязанным Гарри Поттеру, а вероятность того, что он уже обязан, почти сводит его с ума.

***

      — Сука… блять!.. — Гарри подпрыгивает, когда включает свет, ударяясь бедром обо что-то острое, но частое сердцебиение вызвано тем, что Драко Малфой сидит, склонив голову, в конце кухонного стола. Он бледен, как привидение, и Гарри клянется, что очертания его тела нечеткие. Может быть, он призрак — наконец умер от голода — и именно поэтому он здесь, на кухне, потому что Малфой, с которым Гарри знаком, наверняка провел бы гораздо больше времени в одиночестве.       Малфой медленно поднимает голову, как будто она слишком тяжела для шеи.       — Ходишь во сне, Поттер?       Гарри вытирает пот со лба, небрежно пожимая плечами, потому что признать Малфою, что ходит во сне, гораздо менее неловко, чем вспоминать свой кошмар перед усталым и бледным лицом своего врага. Кроме того, он все еще пытается притвориться, что на него никак не подействовало внезапное присутствие Малфоя, все еще пытается подавить вопрос, который словно свинцом застрял в горле: «Ты в порядке?»       — Обычно я не ругаюсь во сне, — говорит Гарри, обыскивая шкафы. Он избегает пристанища Кричера, нос непроизвольно морщится от запаха. В конце концов он находит мутный с трещинами бокал, руки действуют на автопилоте, когда он наполняет его водой, думая, что, вероятно, просто вернется в постель — вернется к тому, чтобы смотреть в потолок и желать, чтобы сон пришел, желать избавиться от покалывания на коже, когда безжизненная комната его покойного крестного отца преследует его. Гарри сожалеет, что не остался сегодня вечером в гостиной с Роном и Гермионой, но решил оставить их наедине, чтобы они смогли помириться после жаркого спора, от которого Гарри едва спасся.       Однако его ночные планы рушатся, когда Гарри обнаруживает, что отодвигает стул на два места от Малфоя и садится. Малфой откидывается на спинку стула, рассматривая Гарри так, словно он неукротимый жмыр. Гарри игнорирует его пристальный взгляд, прочищает горло и, прежде чем успевает остановиться, спрашивает:       — Не могу уснуть. Ты?       Гарри немного нервничает, потому что морщинка на носу Малфоя становится глубже, и он понимает, что его вот-вот оскорбят за любопытство, но затем Малфой фыркает, и от этого унылого действия пряди его челки шелестят по лбу. Гарри становится неуютно, когда он обнаруживает, что наблюдает за этими почти белыми прядями, и поспешно начинает изучать поверхность стола. К счастью, Малфой не комментирует, если замечает пристальный взгляд, и его голос звучит тихо, когда он отвечает:       — Сон для слабых, Поттер.       Гарри фыркает, скептически глядя на Малфоя и пытаясь угадать, шутит он или нет. Однако, вероятно, слишком долго выглядит озадаченным, потому что Малфой говорит:       — Не травмируй себя.       Гарри становится только более подозрительным, потому что Малфой — последний человек, которого заботило бы, что Гарри травмирует себя. Но затем Малфой разочарованно вздыхает:       — Я не спал нормально несколько месяцев. Чего ты ожидаешь, когда в твоем доме живет безумный убийца?       У Гарри перехватывает дыхание. Он пристально смотрит. Малфой не смотрит в ответ, как будто не осознает, что только что сказал — как будто только что косвенно не признался Гарри, что думает о диктаторе, которому, как все предполагали, он поклоняется.       — Верно, — хрипло отвечает Гарри. Он возвращается к пристальному наблюдению за выемкой в столе, отказываясь поднимать глаза, потому что чувствует, как серые глаза Малфоя сверлят его.       — Раньше… почему ты просто не позволил Уизли прикончить меня?       Вопрос возникает как гром среди ясного неба, и рука Гарри крепче сжимает стакан. Что-то твердое застревает у него в горле, и от раздражения у него подергиваются пальцы.       — Что? Ты действительно так думаешь, Малфой? Что я просто буду стоять в стороне, пока кого-то убивают? Ты думаешь, это весело? Извини, что разочаровываю тебя, но я не из тех, кто смотрит, как его лучший друг душит кого-то до смерти прямо у него на глазах — даже если этот кто-то такой гребаный скользкий мерзавец, как ты.       Малфой рычит:       — Значит, разыгрываешь из себя героя, Поттер? Когда ты наконец вобьешь в свою гребаную тупую башку, что мне не нужно твое сочувствие — твоя жалость — ничего! В следующий раз… в следующий раз пусть он закончит!       Гарри свирепо смотрит, отмечая, что Малфой практически задыхается, оскалив зубы.       — Следующего раза не будет! Я не позволю…       — Поттер — гребаный спаситель! Вечно сует свой нос куда не следует! В будущем оставь меня, блять, в покое! Мне. Не. Нужна. Твоя. ПОМОЩЬ!       Гарри вздрагивает от крика, но не колеблется, когда отвечает:       — Если бы это было так, тебя бы здесь не было!       — Я пришел сюда не за твоей помощью! Мне не нужна была ничья помощь! Я только хотел… — Малфой хрипло обрывает.       Гарри хмурится, но его голос становится мягче, когда он спрашивает:       — Что? Чего ты хотел, Малфой?       Малфой прерывисто вздыхает, стискивает зубы, и его глаза похожи на раскаленный лед, когда он выплевывает:       — Ничего! Ни хуя я не хотел!       — Лжец, — просто заявляет Гарри.       — Отвали.       — Скажи мне правду.       — Заткнись…       — Перестань врать, Малфой. Почему ты…       — …гребаный Грифф…       — … здесь? Что…       — …как будто я, блять, скажу…       — …тебе нужно?       — …ты, чертов любопытный мудак…       — …почему ты дезертировал?       — Я чертовски ненавижу тебя.       Гарри замолкает, пытаясь определить внезапное, сильное чувство в груди — почти… боль? Воздух застывает в тишине, пока Гарри не удается выдавить:       — Это чувство взаимно. — Затем он встает, ополаскивает стакан, проглатывая неприятный привкус во рту.       Он не может больше ни минуты оставаться в одной комнате с Малфоем, его рука уже лежит на дверной ручке, когда Малфой нерешительно зовет: «Поттер», — но Гарри не остается, чтобы выслушать, только вздрагивает, когда дверь захлопывается за ним.       Он возвращается в комнату Сириуса.       И вообще не спит.