Искушение на фронте

      Драко Малфой ненавидит Гарри Поттера, и он более чем уверен, что Гарри Поттер тоже его ненавидит. Они сказали друг другу после ссоры на кухне, что их ненависть взаимна — так было всегда, и для того, чтобы это внезапно изменилось, нужно было бы предать забвению все твердые факты, за которые Драко держался всю свою жизнь.       Может быть, забвение — это то, чего Драко боится, облако дурных предчувствий, скрытое в нетронутых щелях его разума, но страх — это эмоция, которую он всегда любил не замечать, будто ее и не существует. Поэтому он просто придерживается мнения, что Поттер должен ненавидеть его, что Поттер должен уметь ненавидеть его так же сильно, как он сам ненавидит Поттера, потому что это нормально, этого все ожидают.       Да, Гарри Поттер ненавидит Драко Малфоя, так почему же тогда он продолжает настойчиво оставлять теплые блюда под дверью Драко, даже если они оба знают, что Драко их не съест? Почему Поттер заботится о благополучии того, кто — он знает — презирает само его существование? Почему на следующее утро рядом с тарелкой подозрительно обугленных блинов Драко находит мятый бумажный пакет, наполненный одеждой? Новой одеждой. Одеждой, которая, когда Драко достает ее и критически осматривает, кажется ему по размеру, плюс-минус несколько дюймов? Это нелепая причудливая магловская одежда, которую Драко никогда раньше не носил, никогда не собирался носить раньше, но это все еще одежда, и этот жест заставляет что-то в груди Драко неожиданно сжаться.       Его собственная одежда покрыта пылью и грязью, рубашка порвана и воняет потом, и, несмотря на то, что больше всего на свете Драко хочется сжечь пакет с одеждой, оставленный ему Поттером, он знает, что это только выставит его глупым мучеником-мазохистом. А быть мучеником — это то, что Поттер делает лучше всего, поэтому Драко сделает все возможное, чтобы этот титул не ассоциировался с ним. Он говорит себе это, снимая старую окровавленную ткань, отбрасывает ее в угол комнаты и натягивает черный вязаный свитер, слишком длинный в рукавах, но довольно приличный на теле. Драко мечется между полным игнорированием поступка, который Поттер, вероятно, считал проявлением доброты (потому что, черт возьми, Драко ни за что не поблагодарит его), и открытым признанием того, что свитер не подходит, и высмеиванием Поттера за это.       Но затем он замирает, голова кружится, потому что его внезапно пугает тот факт, что Поттер заранее имел какое-то представление о нужных размерах. Драко хмуро смотрит на свои руки, но материал теплый и мягкий, поэтому он прикусывает губу и отгоняет неприятную мысль.       То, что Драко в следующий раз достанет из пакета, заставляет его задуматься над тем, чтобы все-таки выбрать второй вариант — мучить Поттера из-за его стремного выбора, потому что брюки, которые он держит в руках, — это тот уродливый, неудобный на вид серый магловский деним. Драко не знает, как это называется, да и не хочет знать, он просто знает, что Поттер всегда носит такое, а это достаточная причина решить, что он их ненавидит. Драко оплакивает потерю своих брюк, презрительно натягивая джинсы, но маленькая отдаленная мысль напоминает ему, что, по крайней мере, Поттер не купил ему нижнее белье. Боже, это будет днем, когда Драко Малфой решит, что даже просто существовать — слишком болезненно.

***

      Драко дошел до того, что больше почти не чувствует голода. В последний раз он ел, вероятно, ту отвратительную кашу, которой угрожал ему аврор, и это было почти четыре дня назад. Поэтому, когда он выходит из комнаты на чердаке и видит, что завтрак, который оставил ему Поттер, — это булочка, взгляд Драко переходит от раздражения к тоске. Он пытается изгнать из памяти события трехлетней давности, до того, как у них отняли Мэнор, те времена, когда Дом еще был Домом. Мать иногда пекла кексы, потому что знала, что они были любимыми ее сына, и она не доверила бы их домовым эльфам.       Драко сглатывает и внезапно больше не чувствует голода. Он спускается вниз, разыскивая Поттера, потому что спор — это то, что ему сейчас нужно, отвлечение, и он не остановится, пока не получит его.       Он плечом открывает дверь в, как он помнит, гостиную, комнату, где два дня назад он не смог солгать Гарри Поттеру. У него на языке уже висит первое оскорбление, и его кулаки сжаты и готовы к бою, но, когда он врывается в комнату, Поттера там нет. Вместо него Грейнджер сидит на диване у камина, подтянув колени и уткнувшись носом в книгу. Она дергается, когда он входит, и тяжелый том с глухим стуком падает на пол, срывая с ее губ заикающееся ругательство, от чего Драко чувствует себя несколько польщенным. Она смотрит на него широко раскрытыми глазами, но ее брови нахмурены, и Драко не упускает из виду, как ее рука парит над бедром, где должна быть ее палочка.       Он смотрит свирепо, его планы разрушены, потому что до него пока не дошло, что, возможно, Грязнокровку будет так же весело дразнить, как и ее друга со шрамом на лице.       Однако, прежде чем Драко успевает что-либо сказать, Грейнджер резко говорит:       — Гарри здесь нет.       — Правда, Грейнджер? А я думал, что он вон то ужасное коричневое пятно на ковре. Я, блять, не слепой.       Грязнокровка фыркает, но, очевидно, решает, что игнорирование — ее лучший вариант, потому что не отвечает, а просто поднимает книгу, которую уронила. Драко терпеть не может, когда люди притворяются, что его нет. Он скрещивает руки на груди и с важным видом идет вперед, полагая, что сделает все возможное, чтобы Грейнджер не выдержала.       — Что ты читаешь? «101 способ приручить дисфункционального тролля-Уизела?» — Ответа нет. — Или это «10 лекарств для, кажется, неизлечимого святого Поттера»? — Ее палец дергается над страницей. Драко ухмыляется. Его самодовольство немедленно превращается в раздражение через несколько секунд, когда она все еще не отвечает на его вызов — не так, как Поттер, не так, как Поттер всегда делает. Он подавляет рычание и пробует другую тактику. — С чего ты взяла, что я искал Поттера?       Удивительно, но Грейнджер захлопывает книгу и смотрит Драко прямо в глаза. Он хмурится, нервничая, когда она говорит:       — Ну, я сомневаюсь, что ты спустился сюда, чтобы поговорить со мной. Кроме того, я слышала, как вы двое разговаривали на кухне прошлой ночью, — ей все еще удается говорить надменно, как будто она смотрит на него свысока, и от этого Драко стискивает зубы.       — Что, черт возьми, это должно означать?       Грейнджер пожимает плечами, но затем ее взгляд скользит по его телу, и она морщится.       — Гарри беспокоится о тебе. И ты действительно выглядишь так, будто находишься в нескольких днях от смерти.       — И что? Что с вами, гребаными гриффиндорцами…       — Знаешь, это не делает тебя менее достойным человеком, если ты принимаешь помощь. Во всяком случае, это требует сил. И в твоем случае…       — Заткнись! Что, блять, ты знаешь?!       Ее голос становится пронзительным.       — Я знаю, что Гарри волнуется! И я знаю, что ты часть его… часть нашей проблемы!       — Я, блять, не просил об этом, Грейнджер! На случай, если ты не заметила, я так же обеспокоен всем этим дерьмом, как и твой драгоценный Поттер…       — Тогда, ради бога, съешь что-нибудь!       — Я… что?       — Если ты что-нибудь не съешь, Малфой, ты умрешь! И по какой-то причине Гарри чувствует, что это его вина!       — Какого хрена его это волнует?! Почему он должен совать свой чертов нос во все?! Почему он не мог просто позволить мне умереть?! — голос Драко становится хриплым, и Грейнджер странно смотрит на него.       — Потому что! Потому что он Гарри Поттер! И чем скорее ты это осознаешь, тем лучше. Разве ты не понял, Малфой, что после целых шести лет мучений Гарри все еще не все равно, жив ты или умер!       Драко ничего не говорит, его челюсти словно склеились, а сердце застряло в горле. Он охвачен гневом, замешательством, ему наплевать на Поттера, на то, что он думает или делает, — он уверен в этом почти так же сильно, как уверен в том, что ему наплевать, все именно так.       Но все же почему то, что Поттер заботится о происходящем с ним, будучи самим собой — Гарри Поттером с комплексом героя достаточно большим, чтобы конкурировать с его желанием смерти, — злит Драко даже больше, чем если бы Поттер волновался за него, будучи чужим человеком, парнем, который не видел, как Драко вырос тем, кем является сегодня?       — Зачем ты мне это рассказываешь? — шипит Драко, цепляясь за последние остатки своей апатии.       Грейнджер прищуривается, и на мгновение Драко вспоминает, как его мать сердито смотрела на детей, которые дразнили его, на детей, над которыми он издевался в ответ, а она не знала.       — Потому что ты должен перестать быть таким трудным! Потому что я могу гарантировать, что Гарри более упрям, чем ты, и он не перестанет оставлять тебе еду! И, откровенно говоря, с твоей стороны эгоистично так растрачивать продукты. Просто подумай обо всех детях, которые там…       — О, не утомляй меня своим самодовольным дерьмом, Грейнджер. Ты думаешь, мне есть до этого дело? Ты думаешь, меня волнуют дети, которых я даже не знаю, или гребаное высокомерие Поттера?       — Я думаю, что если бы ты попытался — да, тебя бы взволновало!       — О чем, блять, ты говоришь? — рычит Драко, оскалив зубы и впиваясь ногтями в ладони.       — Я говорю о том, что у каждого есть выбор, Малфой! И никогда не бывает слишком поздно! Никогда не поздно…       — Что?! — кричит он. — Перейти на «светлую сторону»?! Присоединиться к тебе и твоим гребаным друзьям?       — Нет…       — Скакать с чертовой стаей гриффиндорцев и притворяться, что все в порядке?!       — Делать то, что правильно!       Голос Грейнджер звучит в ушах, и Драко покачивается. Драко прерывисто выдыхает, хмурится так сильно, что начинает болеть голова, но Грязнокровка больше ничего не говорит. Она выглядит гордой, как будто наговорилась досыта, ее руки напряженно сложены на коленях, и Драко никогда раньше не чувствовал себя таким безмолвным перед лицом спора, таким беспокойным от гнева, таким беспомощным — если бы у него была палочка, он бы что-то уничтожил прямо сейчас.       Но он без палочки, заперт, в ловушке — и все, что он может сделать, это повернуться и выйти из комнаты.

***

      Когда Гарри входит в кухню в тот день, усталый и разбитый от долгих часов на ногах, Гермиона приветствует его улыбкой, которая так и светится самодовольством.       — Что? — быстро спрашивает он, ожидая, что она сделала открытие о крестражах.       — О, ничего, — отвечает она, пожимая плечами и поворачиваясь к нему спиной, когда ставит чайник. Просить Кричера приготовить чай — это то, что Гермиона отказывается делать, и Гарри не знает, потому ли это, что Кричер просто презрительно посмеется над ней, или это как-то связано с ее давно позабытым Г.А.В.Н.Э.       — Гермиона? — подсказывает Гарри с некоторым подозрением.       — Рон еще не вернулся?       — Нет, он…       Она поворачивается с блестящими глазами.       — Я думаю, что сделала небольшой прорыв с Малфоем.       — Ты — что?       — Он спустился в гостиную — очевидно, искал тебя, — о, и ты будешь рад узнать, что на нем та одежда, которую ты ему оставил — не смотри на меня так, Гарри, я не дура, я знаю, что это был ты — Рон будет недоволен, знаешь…       — Гермиона.       — О… извини… точно… ну, мы поговорили, полагаю. Сначала он просто пытался вывести меня из себя, и я честно думаю, что он был очень разочарован тем, что это была я, а не ты…       — Поговорили? Что ты ему сказала? — Бровь Гарри подозрительно приподнимается, потому что вчера он оставил одного из своих лучших друзей с Малфоем, и тот чуть не убил его, а сегодня другой лучший друг говорит, что они поговорили?       — Не так уж много. — Гермиона снова пожимает плечами и возвращается к приготовлению чая.       Гарри хмурится.       — Миона…       — Ну, на самом деле мы не разговаривали. Это был скорее спор.       Гарри выдыхает, не зная, вызвано ли это ясностью или чем-то больше похожим на зависть? Это не имеет смысла, но Гарри объясняет единственную возможную причину своей зависти тем фактом, что Гермиона смогла заставить Малфоя заговорить раньше, чем он сам. Тот факт, что вместо этого они поссорились, приносит облегчение, которое Гарри предпочитает игнорировать.       — По поводу чего?       — О, о том и сем, как обычно, — Гермиона пытается отмахнуться, и Гарри может заметить это только потому, что провел так много лет, будучи посвященным в привычки подруги. Как будто чувствуя его пристальный взгляд, она оглядывается через плечо и морщится, пока его неодобрение не превращается в разочарование. Без сомнения, стремясь к беззаботности, она просто говорит: — Я сказала, что ты беспокоишься о нем, — но ее голос напряженный, виноватый.       — Ты — что?! Беспокоюсь? Я? О нем? — Гарри почти кричит. Он боялся, что это может быть именно так, что то, что он чувствует, на самом деле именно беспокойство. Но слышать, как кто-то другой проясняет его чувства, приводит в замешательство.       — Гарри, успокойся. Послушай, я подумала, что, если скажу так, он может что-нибудь съесть…       — Серьезно? Значит, ты действительно совсем не знаешь Малфоя, да? Потому что теперь у него есть веская причина уморить себя голодом, на самом деле…       — Что ты хочешь, чтобы я тогда сделала, Гарри?! Что скажет Орден, если узнает, что мы морили Драко Малфоя голодом?!       — Честно говоря, я правда не думаю, что им было бы не все равно.       — Точно. Но тебе не все равно!       — Мне?! Нет… нет, мне не…       — О, Гарри, ты слишком добр для своего же блага.       — Я не могу поверить… Я не могу понять, почему… Неважно… почему мы говорим об этом?! — Гарри вскидывает руки, отчаянно пытаясь выбраться из комнаты, отчаянно пытаясь не думать о том, насколько кожа становится горячей и колкой.       Голос Гермионы останавливает, как только он подходит к двери:       — Завтра я иду в Министерство. Ты можешь делать все, что захочешь, и оставаться здесь. Но поверь мне, когда я говорю, что это что-то даст. Так не может продолжаться вечно, Гарри.       Что-то в ее словах заставляет его остановиться, и он поворачивается к ней лицом.       — Что ты имеешь в виду?       Гермиона вздыхает, скрестив руки на груди, и, пока она изучает его, выражение ее лица становится озабоченным.       — Мы не сможем оставаться здесь вечно, Гарри, — она устало вздыхает, — и когда придет время уходить, тебе нужно решить, что будет с Малфоем.       Гарри чувствует себя так, словно его окатили холодной водой, потому что, хотя и знает, что Гермиона говорит вопиющую правду, он никогда не задумывался о том, как Малфой вписывается во все это. Он сглатывает, прежде чем сердито выдает:       — Ремус вернется и заберет его.       Медовые глаза Гермионы горят, когда она печально смотрит на него.       — Я не думаю, что Ремус вернется, Гарри, ты…       — Мы что-нибудь придумаем, — цедит Гарри сквозь зубы. Он уже собирается покинуть кухню, ему нужно побыть одному, чтобы подумать, когда сказанное Гермионой всплывает в голове. — Прежде… ты сказала… почему ты сказала, что Малфой искал меня?       Гарри ненавидит то, что Гермиона, вероятно, может видеть сквозь его попытку быть нейтральным, и после нерешительного взгляда она говорит:       — Потому что он искал.       Гарри закатывает глаза.       — Сомневаюсь…       — Забавно — Малфой спросил что-то очень похожее.       Гарри не остается, чтобы понять, что она имеет в виду, его голова слишком забита загадочными словами и необоснованным поведением Малфоя — Малфоя, который похож на самую большую гребаную загадку, которая когда-либо перед ним вставала.       Он перепрыгивает через две ступеньки за раз и останавливается, чтобы долго посмотреть на дверь чердака, желая, чтобы его горячего взгляда было достаточно, чтобы превратить скрытого внутри обитателя в кучку пепла.       Затем он запирается в комнате Сириуса и часами бесится над жалкими статьями в Ежедневном пророке, которые стащил из мусорного бака утром на Косой аллее. У него пульсирует голова, и, скомкав газету и предав ее огню, он неохотно признает, что вместо отвратительной кучи обмана и лжи, которую только что прочитал, возможно, думать о Малфое намного легче.

***

      Драко, должно быть, сошел с ума, должно быть, так и есть, да? Он, блять, сошел с ума, потому что ни один здравомыслящий человек не сидит, прижав ухо к двери, и не ждет, не прислушивается, когда его самый ненавистный враг подойдет, чтобы принести ему еду. Верно?       Он отказался от своих слабых попыток левитировать перья без палочки, перестает приседать у двери и вместо этого ложится на спину посреди комнаты, притворяясь, что трещины в потолке — это переломы в черепе Грейнджер. Грязнокровка заслуживает этого, заслуживает разбитой головы за то, что сказала ему, за ее грязные нежеланные слова, которые пробрались в его разум и не оставляют, сука, в покое. Но по какой-то причине этого недостаточно, она недостаточно хороша для его ненависти, поэтому он начинает представлять себе трещины в черепе Поттера, и, о да, это гораздо приятнее.       Раздается стук в дверь, дерганье ручки, и Драко резко выпрямляется — шею сводит судорогой, так он быстро поворачивает голову.       Наконец-то Поттер здесь. Наконец-то Драко может излечиться от скуки, может излить свою ярость на того, кто ее заслужил.       — Малфой, если ты не откроешь дверь…       — Ты же ебаный волшебник, Поттер! Если ты так сильно хочешь меня видеть, взорви эту чертову штуку! — Драко ухмыляется про себя, потому что он умирал ради этого момента почти весь день, умирал, чтобы мучить Поттера. Он встает, готовый подойти к двери и открыть ее, чтобы увидеть веселое, разъяренное и ошеломленное лицо Поттера.       Но прежде чем он успевает даже протянуть руку, его отбрасывает назад в кучу мусора и опаленных деревянных щепок, и ему требуется несколько мгновений, чтобы выкашлять пыль из легких и понять, что Поттер последовал его совету и взорвал дверь.       Драко заставляет себя встать, поднимает голову; его совершенная хмурость на месте, когда он смотрит на Поттера, пыхтящего в дверном проеме. У Поттера в одной руке палочка, едва опущенная после атаки, а в другой — что-то круглое и зеленое, но прежде чем Драко успевает получше разглядеть, Поттер бросается на него с лицом, полным пугающей решимости, и Драко спотыкается о кусок двери, падает на пол и едва успевает пихнуть коленом Поттера в ноги, и тот падает вместе с ним.       — Какого хрена ты делаешь…       Глаза Драко расширяются, он пытается отползти назад, но это бесполезно — он застрял между тем, что раньше было дверью, и страшным неизвестным намерением, запечатленным на лице Поттера. Затем Поттер опускается, с глухим стуком встает на колени и пихает то, что держал, в грудь Драко. Драко удивленно смотрит вниз, на блестящее и аппетитное зеленое яблоко, но затем его глаза снова устремляются на Поттера, который выглядит мертвенно-бледным, когда хмурится и шипит:       — Съешь это ебаное яблоко, Малфой.       Драко чувствует, что не может пошевелиться, но его пальцы неохотно сжимают фрукт, а зубы скрежещут друг о друга, когда он пытается придумать какой-нибудь бессмысленный остроумный ответ. Но он не может, потому что вся эта ситуация настолько чертовски странна, что он едва может функционировать, и, прежде чем он даже успевает прибегнуть к уничижительному оскорблению, Поттер уже встает и бросается к пустой дверной раме.       Драко делает первое, что приходит ему в голову, единственное, что кажется подходящим после того, как он потерял дар речи, — он отводит руку, крепко сжимает яблоко и с удивительной точностью запускает его прямо в затылок Поттера. Драко, затаив дыхание, со сдержанным весельем наблюдает, как Поттер замирает, как его плечи напрягаются в жесткую линию. Затем он поворачивается — о, так медленно, — и Драко не знает, смеяться ему или отступать, но когда его взгляд падает на покрасневшее, разъяренное лицо Поттера, у него вырывается первый смешок.       Поттер выглядит так, словно вот-вот прыгнет на него, вот-вот врежет Драко лицом в стену, но как только Драко начинает смеяться, как только этот посторонний звук вырывается из его горла, глаза Поттера расширяются, и он заметно колеблется.       А Драко смеется. Это странно и неконтролируемо, и у него болит горло, и он думает, что, вероятно, не смеялся так много лет — но выражение лица Поттера, то, как яблоко практически хрустнуло и разбрызгалось при ударе, почему-то более занимательно, чем мог бы быть любой спор.       Смех Драко начинает стихать, когда он вспоминает события того дня, когда Поттер смеялся, а Драко был неприятно ошеломлен, но теперь их роли поменялись, и по какой-то причине Драко не думает, что когда-нибудь сможет избавиться от видения пропитанных яблочным соком волос Поттера.       Драко пытается отдышаться, потому что от смеха в животе усиливаются голодные спазмы, а как только ему удается вытереть слезы с глаз и наконец поднять глаза, Поттера уже нет. Драко остается наедине с наполовину измятым фруктом, и даже прежде, чем дает себе время задуматься о том, что собирается делать, он берет его и откусывает.       И это, черт возьми, лучшее яблоко, которое он когда-либо ел.

***

      — Почини мою дверь, Поттер.       — Твою дверь? Не знал, что какая-то часть этого дома принадлежит тебе, Малфой.       Рычание.       — Ты что, собираешься просто так стоять?       — Да. Пока ты не оторвешь свою ленивую задницу и не пойдешь чинить ее.       — Прости. Не хочется как-то. А теперь иди куда-нибудь еще и поной там.       — Я не ною!       — Ноешь.       — Ты ебаный мудак, ты знал это, Поттер?       — Ага.       — Долбоеб.       — Отъебись, Малфой.       — Я отъебусь, как только у меня будет отдельная комната.       — Верно. Как будто в этом доме и так нет десятков свободных комнат. Думаю, мне не следует так удивляться, что Малфой предпочитает мрачность и уныние чердака для размышлений.       — Я не размышляю!       — Ты сейчас погружен в раздумья! Ты выглядишь как паровой двигатель, который вот-вот сойдет с рельсов!       — А ты выглядишь как ебаный уродливый ублюдок, который только что понял, насколько все дерьмово!       Фырканье.       — Не смей смеяться…       — Ты забавный, Малфой.       Рычание.       — А вообще, что это, блять, такое?       — Что это — что?       — Это… этот исписанный клочок пергамента.       — Ничего…       — О, теперь мне любопытно. Дай мне посмотреть.       — Отъебись, Малфой, так я тебе и показал…       — Я тебя ударю…       — Я тебя заколдую…       — Чертов Поттер и его чертов пергамент!       — Если ты оставишь меня в покое, я починю твою дверь.       Хмурый взгляд. Молчание слишком долгое, чтобы быть чем-то иным, кроме размышления.       — Ладно.       — Ладно. Малфой, подожди…       — Что еще?       — Ужин в десять.       Пауза.       — И? Какого хрена меня это должно волновать?       — И, увидимся там.       — Даже не надейся.       — Да я и не планировал. Ни ужина, ни двери.       — Чертов Поттер!       Улыбка.

***

      Гарри смеется над неуместной шуткой, которую только что рассказал Рон, о метлах и темных скрытых местах, в то время как Гермиона закатывает глаза и делает вид, что ей не смешно. Никто из них не ожидает, что дверь с грохотом распахнется, никто, кроме Гарри, чья надежда была лишь маленькой, наполовину зажженной, поэтому, когда Малфой неторопливо входит на кухню, Рон и Гермиона оба замирают.       Никто ничего не говорит, в воздухе витает неожиданное удивление, и со своего места на скамейке Гарри набирается храбрости, которой известен, и беспечно говорит:       — Наконец-то вышел?       Взгляд Малфоя сразу же падает на него, и, скривив верхнюю губу, он отвечает:       — Нет, Поттер. Я всего лишь проекция твоего мутного, жалкого воображения.       Руки Рона сжимаются вокруг стопки тарелок, которые он держит, и Гарри на мгновение успевает заметить, что им понадобится четвертая, прежде чем понимает, что его друг в двух секундах от того, чтобы все испортить, и выкрикивает:       — Малфой присоединится к нам за ужином.       Гермиона довольно быстро приходит в себя и проводит рукой по кардигану, бросая предупреждающий взгляд в сторону Рона. Затем она прочищает горло и обращается к комнате:       — Что ж, самое время.       Малфой бросает на нее особенно неприятный взгляд, как будто во всем виновата она, и у Гарри возникает странное, почти комичное чувство, что, вероятно, так и есть.       Рон все еще выглядит немного зеленоватым, и Гарри подталкивает его локтем, когда проходит мимо, чтобы добавить четвертую тарелку в стопку.       — Да, самое время, — соглашается Гарри, потирая руки, чтобы чем-то заняться. — Мы думали, ты там умер.       Губы Гермионы дергаются, но никто не смеется, и Гарри начинает сомневаться, была ли это хорошая идея, но затем Кричер ставит великолепную золотистую жареную курицу, окруженную обильным количеством вареного картофеля. У Гарри слюнки текут, но он не питает больших надежд, потому что, хотя кулинария Кричера значительно улучшилась за последние несколько дней, все еще раз на раз не приходится, и блюда, которые выглядят восхитительно, как правило, отвратительны, например, булочки с утра, в то время как другие кажутся подгоревшими и неаппетитными, как блины, но получаются довольно вкусными.       Когда Кричер ставит огромную миску гороха и блюдце с подливкой рядом с блюдом, Гарри бросает взгляд на Малфоя, и что-то внутри него чувствует самодовольство от того, что блондин глаз не отводит от еды перед ним. Гарри задается вопросом, съел ли Малфой яблоко, которое бросил ему в голову, но болючей шишки, которое оно оставило, достаточно, чтобы разубедить его. Он не доверял себе направлять палочку на то, чего не мог видеть, и не хотел просить Гермиону о помощи, потому что это повлекло бы за собой неловкое объяснение, поэтому Гарри сделал все возможное, чтобы просто проигнорировать это. Почти так же сильно, как пытался игнорировать смех Малфоя — ту беззаботную широкую улыбку, которая, как решил Гарри, подходит Малфою больше, чем любое другое выражение, которое он видел.       Гарри качает головой, запрещая этой мысли когда-либо снова приходить в голову, а затем пытается овладеть своим выражением лица, когда замечает, что Гермиона наблюдает за ним. Он садится напротив друзей и, поблагодарив Кричера, начинает наполнять свою тарелку. Но он не может не осознавать, что делает Малфой, как будто настроен на каждое его движение. В конце концов, словно борясь с желанием выскочить из комнаты, Малфой презрительно падает на стул в конце стола, будто желая быть как можно дальше от них, и наклоняется вперед, чтобы взять себе побольше всего, что есть перед ним.       Первые пять минут проходят в тишине, если не считать тихих звуков жевания, и Гарри не упускает из виду, что Рон едва прикасается к еде, как будто его вот-вот стошнит. Тишина нарушается, когда Малфой резко царапает ножом по поверхности своей тарелки, а затем довольно вызывающе говорит:       — Передай соль, Уизли.       Вилка Гарри останавливается на полпути ко рту, и, когда он смотрит на друга, который не перестает сердито пялиться на стол, кулаки Рона сжимаются вокруг столовых приборов, и на его челюсти вздувается мускул. Рон сидит ближе всех к Малфою, но не отвечает, ведет себя так, словно ничего не услышал, и машинально подносит кусок курицы ко рту. Гермиона пододвигает солонку ближе к Рону, и Гарри слышит предательский звук ее пинка под столом.       Гарри проглатывает то, что нервно жевал в течение последней минуты, и собирается сам бросить соль в Малфоя, хотя бы для того, чтобы предотвратить эскалацию, когда появляется насмешливая ухмылка Малфоя.       — Что? Неужели твой мозг такой же маленький, как эта горошина, Уизел? Передай гребаную соль!       И Рон встает так быстро, что стол сдвигается вперед и несколько стаканов опрокидываются и разбиваются. Его лицо искажается злостью, красное и разъяренное, и Гарри тоже собирается встать, чтобы вынуть палочку и остановить то, что вот-вот начнется, но затем друг бросает на него такой кислый взгляд, что Гарри опешивает, потому что Рон злится на него больше, чем на Малфоя.       Прежде чем Гарри успевает что-либо сказать, Рон выходит из комнаты с подрагивающими по бокам руками, и Гарри может только смотреть, как Гермиона неодобрительно вздыхает и опускает соль рядом с Малфоем. Он не благодарит ее, и вскоре после этого Гермиона убирает со своей тарелки и следует за Роном, бросая очень угрюмый взгляд на Малфоя, когда проходит мимо.       Остаются только они с Гарри, и после нескольких мгновений наблюдения за тем, как Малфой напыщенно набивает рот, как король, Гарри с грохотом опускает столовые приборы.       — Ты настоящий ублюдок, ты это знаешь?       Малфой усмехается, набрав полный рот, и аккуратно кладет нож и вилку параллельно друг другу, как будто заканчивать трапезу — это отработанная форма искусства.       — Я, Поттер, не сделал ничего плохого. Если бы Уизли только передал соль…       — Может быть, если бы ты не оскорбил его!       — Отчаянные времена требуют отчаянных мер, конечно, ты лучше всех знаешь это, Поттер.       — Если бы ты вежливо попросил, он бы…       — Я уверен, что никакое количество любезностей никогда не сможет убедить Уизли быть цивилизованным…       — Ну, откуда, блять, ты можешь это знать, если даже, черт возьми, не пытаешься?!       Выражение лица Малфоя становится мрачным, а его серые глаза сужаются.       — Пытаюсь? Это то, что всегда делаете вы, гребаные гриффиндорцы? Пытаетесь?       Гарри не понимает, что он имеет в виду, но подозревает, что это как-то связано с тем, о чем Гермиона спорила с Малфоем ранее.       — Да. Пытаемся. Не то чтобы ты много знал об этом, не так ли, Малфой? Всегда сдаешься, прежде чем начать, как чертов трус! — Гарри проглатывает крик, когда его внезапно бомбардируют сотнями крошечных зеленых шариков — Малфой поднялся на ноги и перевернул миску с горошком над его головой. — Что, блять, с тобой такое и почему ты швыряешься в меня продуктами?!       Малфой оскаливается, рычит и выплевывает:       — Я ожидаю увидеть новую дверь наверху в течение пяти ебаных минут, Поттер. Понял?       Гарри горько смеется, убирая рассыпанный горошек, отряхивая куртку, а затем поднимает миску.       — Сделка отменяется, Малфой. Я поставлю тебе дверь, после того как ты научишься хорошим манерам. А теперь, если ты не собираешься помочь мне прибраться, можешь проваливать к чертовой матери.       Малфой пронзает Гарри взглядом с порога, его хмурый взгляд настолько силен, что Гарри остается только оплакивать воспоминание о его улыбке.       И, занимаясь уборкой, Гарри задается вопросом, что на него нашло, когда он решил заключить сделку с Драко Малфоем, и когда он начал думать, что вернуть эту улыбку было бы неплохо.