Искушение на фронте

      — Мы собираемся поговорить об этом? — угрюмо спрашивает Рон, падая на пол и прижимаясь спиной к дивану.       Гарри бросает на него озадаченный взгляд через плечо.       — Поговорим о чем?       Он предпочел бы ни о чем не говорить прямо сейчас, потому что ищет Карту Мародеров с тех пор, как закончил уборку после ужина, и не осмеливается спросить остальных, видели ли они ее, потому что раздраженное выражение лица Гермионы представляется совершенно ясно, и он предпочел бы вообще не упоминать об этом. Кроме того, у него есть довольно хорошая догадка о том, где может быть Карта, и от этого желудок перекручивается.       — Поговорить о том, что Драко чертов Малфой ужинал с нами, и никому, кажется, не было до этого дела? Вы оба сошли с ума?       Гермиона вздыхает, поправляя одеяла на диване.       — Я буду дежурить первой, Гарри.       — Что… нет, все в порядке… я буду, мне просто нужно найти… кое-что. — Он роется в своем рюкзаке, должно быть, в двадцатый раз, и хотя это в основном для видимости, он все еще разочарован, когда ничего не находит.       Рон ворчит из-за того, что его игнорируют, и раздражение вызывает несколько искр с конца его палочки.       — Рональд! Что, черт возьми, ты делаешь? Ты чуть не поджег одеяло! — отчитывает его Гермиона, хмурясь и потирая то место, где материал опалился, прежде чем бросить на Гарри обеспокоенный взгляд. — Ты потерял… не это, не так ли?       Гарри хмурится.       — Это? — Осознание шарахает будто обухом, Гермиона, должно быть, имеет в виду палочку Малфоя. — О, нет. — Как он мог потерять то, что так часто изучает? Что-то, что стало постоянной частью его бессонных ночей? — Нет. Э-э… ничего особенного. Забудь. В общем, я просто… э-э… спокойной ночи…       — Гарри, ты же знаешь, что у тебя нет причин выходить из комнаты каждую ночь?       Гарри шаркает ногами, благодарный Гермионе за то, что она не сует нос не в свое дело, но теперь чувствует себя довольно неловко под недоверчивым взглядом Рона, который так и говорит: «Нет, у тебя есть все причины выходить из комнаты каждую ночь».       — Все в порядке, правда, в комнате Сириуса…       — В комнате Сириуса вряд ли так уж хорошо, Гарри. Там…       Она замолкает и застенчиво смотрит на свои руки. Рон, который, как предполагает Гарри, близок к критической точке, начинает взбивать подушку, а потом бросается на нее, как будто пытается убить ту ощипанную птицу, которая и так умерла, чтобы создать ее. Гарри морщится не только потому, что чувствует, что должен объясниться, но и потому, что подозревает, что Гермиона собиралась сказать слово «одиноко». И самое странное во всем этом то, что Гарри отвечает на это утверждение в своей голове словами: «Я не одинок по ночам, с тех пор как ты отдала мне палочку Малфоя», — и эта фраза звучит так странно и ненормально, что ему становится не по себе.       — Ты в порядке, Гарри? Ты выглядишь немного бледным.       — Что… я в порядке. Все в порядке, правда, там, наверху, лучше думается, вот и все.       Гермиона не выглядит убежденной, она только поджимает губы и говорит:       — Хорошо. Спокойной ночи, Гарри. Не забудь разбудить меня через четыре часа.       Гарри нерешительно кивает, надеясь, что после того, как он уйдет, Гермионе удастся вывести Рона из его кислого настроения. Он медленно поднимается по лестнице, палочка Малфоя в мешочке Хагрида из ишачьей кожи под рубашкой прижимается к груди, как тайна, мучимая чувством вины.

***

      Драко слышит, как скрипит верхняя ступенька, и поспешно засовывает дурацкий комок оскорбляющего пергамента Поттера за спину. В следующую секунду во все еще пустом дверном проеме появляется сам Поттер, и Драко собирает всю оставшуюся энергию, чтобы сердито посмотреть на него, но тот выглядит таким же усталым, как и сам Драко.       — Пришел поработать, Поттер? — спрашивает Драко, указывая на несуществующую дверь.       — Где она, Малфой? — голос Поттера несколько приглушен, наполнен тем серьезным тоном, в котором, как ожидает Драко, более сильна Грейнджер.       — Где что? Мозги Уизли? Разве ты не видел, как их разнесло по всему полу? — Драко жалеет, что выбрал самый дальний угол, чтобы сесть, от этого он чувствует себя маленьким.       Поттер закатывает глаза, и Драко стискивает зубы, потому что этого недостаточно, он рассчитывал, что Поттер будет реагировать ему соответственно во всем.       — Где моя Ка… пергамент? Что ты с ним сделал?       Драко приподнимает бровь, надеясь, что в комнате не слишком темно, чтобы Поттер мог это увидеть.       — «Капергамент»? Это что, новый бренд? Звучит довольно по-деревенски.       — Я знаю, что он у тебя, так что просто отдай, — Поттер входит в комнату, его голос сердитый, но недостаточно едкий.       — Нет. Не раньше, чем ты починишь дверь, — пытается Драко, ухмыляясь, когда мускул на челюсти Поттера дергается.       — Разве ты не слышал меня? Манеры не подразумевают кражи вещей, Малфой. Разве твоя мать никогда…       Драко в мгновение вскакивает на ноги и в следующее оказывается перед Поттером, выплевывает и рычит:       — Не смей, блять, говорить о маме…       Так же быстро Поттер выхватывает палочку, направляя ее Драко в грудь и не давая ему в ярости подойти ближе.       Драко делает вдох, еще один, потому что первого недостаточно, и не отводит взгляда от Поттера, смотрящего на него, как змея, готовая напасть. Зеленые глаза слишком долго задерживаются на серых, а затем скользят через плечо, приземляясь на пергамент, который Драко оставил позади, не спрятав. В следующую секунду Поттер обходит его, хватает свой чертов кусок чего-то-такого-важного. Драко поворачивается вместе с ним, смотрит, как Поттер наблюдает за ним, и это почти похоже на танец, метафизическую дуэль посреди темного чердака, и ни один из них не перестает хмуриться, пока Поттер не подходит к двери.       Он делает паузу, расправляя плечи, и на мгновение гнев Драко готов смениться самодовольным удовлетворением, потому что он думает, что Поттер наконец-то сдастся и починит чертову дверь. Но Драко ошибается и, оставшись один в темной комнате, рычит, понимая, что Гарри Поттер, вероятно, никогда не перестанет удивлять.

***

      Гарри сидит на подоконнике в комнате Сириуса, оправа очков впивается в нос, когда он прислоняется лицом к стеклу. Холод помогает не заснуть, холод помогает забыть об огне, который он видел в глазах Малфоя, о жгучем презрении, которое, как думал Гарри, было подавлено, может быть, даже ушло навсегда, ушло из изношенной оболочки Малфоя, которого бросили в их безопасное убежище.       Но огонь все еще там, разжигается, возвращаясь к жизни, и Гарри знает, что не должен радоваться, знает, что должен желать быть причиной того, что огонь гаснет. Но вместо этого осознание его присутствия, его силы, скрытой под серебристыми радужками, возбуждает, и Гарри почти отвлекается от того, что именно вызвало огонь. Мать Малфоя.       Гарри думал, что он должен быть единственным, кто переживает за свою семью, и ему становится не по себе — тревожно думать о том, что у Малфоя есть родители, о том, что у Малфоя есть люди, которые заботятся о нем, возможно, даже любят его. Любовь. Любит ли Малфой своих родителей? Любит ли Малфой свою маму так же сильно, как Гарри любит свою, хотя он провел с ней всего год жизни? Гарри тяжело сглатывает, потому что не знает, что более тревожно — думать о Малфое как о существе, способном любить, думать, что где-то там у Малфоя есть люди, которые любят его, или понимать, что он сам никогда раньше не задумывался ни о чем подобном, обесчеловечивая своего врага, лишая его качеств, которые только сейчас начинает в нем различать?       Гарри снимает очки и трет ладонями глаза. Может быть, он все-таки устал, может быть, ему следует спуститься и разбудить Гермиону, но что-то в этом кажется эгоистичным, поэтому он остается на месте, зная, что утром она будет расстроена.       Гарри вертит палочку Хорька в пальцах, безуспешно пытаясь отстраниться от мыслей о ее владельце, и, пока солнце медленно поднимается за оконными стеклами, думает о выборе и о том, что значит быть любимым. Он задается вопросом, если бы Малфой сделал иной выбор, смог бы Гарри увидеть в нем кого-то другого, кого-то, кто заслуживает матери, которая любит его? Дамблдор смотрел Малфою в лицо и видел возможность искупления, ложь юноши, сбившегося с пути истинного, и, когда небо наконец расцветает утренними розовыми и желтыми оттенками, Гарри не сомневается, что покойный директор дал бы Малфою столько шансов, сколько потребуется.

***

      — Что это, черт возьми, такое?       — Волшебные шахматы. — Поттер стряхивает пыль с древней на вид коробки, заставляя Драко закашляться и помахать ладонью перед лицом.       — Я знаю, я не идиот.       Поттер фыркает и многозначительно отвечает:       — Тогда зачем спрашивать?       Драко изучает шахматную доску с вызывающим выражением лица, удивленный тем, что Поттер не использовал его ответ в своих интересах.       — Ну и какого черта она тут?       — Потому что, — просто говорит Поттер, — мы собираемся поиграть в шахматы.       Глаза Драко расширяются, прежде чем он поспешно прищуривает их в ярости и крепко скрещивает руки на груди, как будто скорее сделает что угодно другое, чем возьмет в руки грязные шахматные фигуры Поттера.       — Играть в шахматы?       Поттер драматично вздыхает, расставляя фигуры по доске предсказуемо медленно, магловским способом.       — Это то, что два человека делают с этими маленькими фигурками, понимаешь? — Он берет коня большим и указательным пальцами, покровительственно покачивая им перед глазами Драко.       — Что заставляет тебя думать, что я захочу играть в шахматы? — свирепо спрашивает Драко, неохотно думая, что это первая полуприличная идея, которая пришла Поттеру в голову за многие годы. Даже несмотря на то, что так может и не выглядеть, Драко жаждет вызова, возможности нагнуть Поттера в чем-то столь тривиальном как игра.       — Потому что ты ныл здесь все утро, и мне надоело, что ты околачиваешься вокруг меня, как дурной запах — это чертовски раздражает.       Драко скрежещет зубами, потому что, хотя он и хотел бы, чтобы это было не так, Поттер говорит в основном верно. За вычетом дурного запаха и нытья. Он следил за Поттером с тех пор, как услышал первый признак жизни снизу — Поттер кипятил чайник. Драко сбежал вниз по лестнице, потребовал свою дверь и, когда Поттер с черными мешками под глазами проигнорировал его, вместо этого настоял на том, чтобы выпить чашку того, что готовит Поттер, только потому что Драко было скучно, и он мог проверить, положит ли Поттер слабительное или что-нибудь другое в его напиток.       Но то, что случилось дальше, было, наверное, хуже всего, потому что Поттер прокатил кружку, полную молочного слащавого дерьма по столу, и назвал это «растворимый кофе». Драко подавился, выплевывая содержимое рта обратно в кружку, и вот так началась нескончаемая тирада о том, что магловский кофе на вкус как дерьмо и — после того, как Поттер показал ему пакет, — выглядит как дерьмо, и о том, что это оскорбление всего человечества и он должен быть уничтожен. Поттер только покачал головой и отвернулся, чтобы налить себе еще кружку, заставив Драко усомниться в его здравомыслии, и после нескольких минут пристального взгляда и игнорирования его существования Драко решил не швырять свою кружку в голову Поттера, хотя бы для того, чтобы избежать нового спазма в шее из-за рефлексов Поттера.       Поэтому в течение следующих двух часов Драко радостно старался быть тенью Поттера, засунув руки в карманы или скрестив на груди, пока бросал оскорбления Поттеру через плечо. Драко надеялся, что тот сделает что-нибудь интересное, например, снова достанет чертов пергамент или, по крайней мере, отомстит ему за оскорбления, но он всего лишь делал свои дела с неестественно каменным выражением лица, захлопнул дверь ванной перед лицом Драко и провел полчаса в душе. Драко безжалостно дразнил его за это, насмехаясь над тем, что волосы Поттера не лежали ровно даже после такого длительного сеанса ухода, и шутливо намекая, что Поттер, должно быть, вымещал свое разочарование в кулак. Поттер уставился на него от этого комментария, сильно покраснел, а затем вылетел в коридор.       После этого Поттер взял палочку и бросил, Драко мог только предположить, невербальные чары Тишины вокруг себя, которые также выступили в качестве прикрытия, потому что, когда Драко выкрикивал каждое бранное слово из своего словаря и бросал обрывки тоста Поттеру в лицо, крошки и оскорбления просто отскакивали от него, и все еще не было никакой реакции.       Грязнокровка и Уизел ворвались на кухню на словоизлияния Драко, и, будучи свидетелем последовавших за этим событий, Грейнджер бросила на него взгляд с равными долями подозрения и веселья, в то время как лицо Уизли превратилось в ужасную картину мертвенно-бледного изумления, и только после того, как Поттер сказал им, что все в порядке — что было сущей ложью, потому что у Драко до сих пор не было двери, — его чертовы друзья свалили в туман.       После того, как входная дверь захлопнулась, Поттер поднялся со стула и выбежал из кухни, и Драко, вскочив на ноги и думая, что Поттер планирует избежать его целенаправленно приводящих в бешенство приставаний, последовал за ним. Однако, когда он поднялся наверх, Поттер устроился в одном из комковатых кресел у незажженного камина, выглядя слишком удобно, на взгляд Драко. Затем глаза Драко упали на коробку, стоящую на кофейном столике перед Поттером, и, пройдя вперед и устроившись в кресле напротив соперника, Драко продолжил втолковывать ему очевидное.       Теперь, вспомнив, что только что сказал Поттер, и заметив, что он странно смотрит на него сквозь отвратительно круглые очки, Драко огрызается:       — Это не ответ на мой вопрос.       — Ну, это был глупый вопрос, — отвечает Поттер, двигая свою белую пешку вперед.       — Как получилось, что ты играешь белыми? — Драко с негодованием наклоняется вперед, стоя на коленях.       — Ты не сильно горел желанием выбирать.       — И что? Чертов обманщик.       Драко начинает тошнить от того, что Поттер закатывает глаза.       — Я не обманываю, Малфой. Не будь занудой.       — Я не… Ты такой ублюдок, что даешь себе преимущество!       — Преимущество? Боишься проиграть?       — Чт… нет… я просто не понимаю, почему ты должен играть белыми!       — Потому что я сам это выбрал!       Глаза Драко вспыхивают, встречаясь взглядом с Поттером. Вспыхивают, всегда вспыхивают, точно так же, как и та штука в его нутре, которая шепчет, что слова Поттера имеют больше смысла, чем тот хочет показать. Рычание тихо вырывается из горла Драко, и, услышав его, Поттер отводит глаза — легкий розовый оттенок на его скулах так и кричит о его обмолвке.       — Свет против тьмы. Уместно, да, Поттер? — Драко злобно растягивает слова, двигая одной из своих пешек, чтобы копировать положение противника.       Может быть, это и уместно, и именно поэтому Поттер выигрывает первый раунд.       Или, может быть, это не что иное, как ирония судьбы, потому что Драко уничтожает его следующие семь раз.       Уизли возвращается в начале дня, смотрит на Драко и говорит:       — Заткнись, Малфой, — прежде чем закрыться на кухне с Поттером почти на час. Драко знает, что на двери защитные чары, но это не мешает ему кричать в нее непристойности.       Он возвращается в гостиную, усаживается на подоконник и пытается не думать о том, что Поттер обвинил его в том, что он ноет. Он рычит, сосредотачиваясь, пытаясь избавиться от мыслей и проделать дыры в и без того разорванных бархатных шторах.       Драко все еще пытается это сделать, не продвинувшись дальше того, чтобы заставить материал слегка колыхаться, когда Поттер входит в комнату по пятам за Уизли, который договаривает предложение:       — …почти уверен, что у меня все еще есть несколько Блевотных Пастилок в карманах брюк со свадьбы, и после того, как Миона вернется… — Уизли замолкает, его голос замирает, когда глаза останавливаются на Драко.       Драко приподнимает уголок рта в усмешке, чувствуя себя особенно радостным и готовым начать склоку, но затем, словно под действием магнетизма, его глаза ловят изогнутую бровь Поттера и предупреждающий взгляд. И Драко совершенно, блять, не имеет ни малейшего понятия, почему его ухмылка колеблется, почему он вдруг решает, что это хорошая идея — не действовать Уизли на нервы, но прежде чем он даже начинает гадать, Поттер говорит:       — Рон, раунд в шахматы?       Драко угрюмо наблюдает, как напряженные плечи Уизела опускаются, и, бросив полный ненависти взгляд в его сторону, он соглашается:       — Да, хорошо.       Драко презрительно смотрит на затылок Уизли, задаваясь вопросом, что изменилось, раз Рыжий Придурок терпит пребывание в одной комнате с ним, и не сказал ли Поттер что-то назойливое, сунув свой длинный нос в дела благополучия Драко.       Поттер валится в кресло, которое занимал ранее, Уизли садится в кресло Драко, и Драко бледнеет, спрашивая себя, когда, черт побери, он уже начал думать, что хоть что-то в этом месте принадлежит ему — помимо двери, — и почему, черт возьми, как-то неуютно начинает крутить внутренности, что хочется пнуть Уизли в лицо, потому что Поттер соперник Драко, Драко может побеждать Поттера в шахматы, Драко может учить Поттера, смеяться над ним и рассматривать напряженное, сосредоточенное выражение, которое появляется на лице Поттера всякий раз, когда тот слишком долго, блять, обдумывает свои ходы. Не Уизли. И достаточно обескураживающе, когда Драко обнаруживает, что мягко говорит: «Я играю с победителем», — прежде чем даже удосуживается подумать о последствиях, потому что Поттер ужасно играет в шахматы, а это значит, что Драко, скорее всего, в итоге сыграет с Уизли — а Драко никогда не думал, что такое случится, даже в его самых страшных кошмарах.       Поттер и Уизли оба вытаращивают на него глаза, но Чудо-мальчик сначала выпрямляется, говорит «хорошо», а затем делает вид, что поворачивает доску так, чтобы фигуры из слоновой кости были ближе к другу.       — Рон, твой ход.       Драко вот-вот готов что-нибудь сломать, может быть, шахматную доску над явно несокрушимым черепом Поттера — судя по тому, как яблоко просто отскочило от него, — потому что знает, что Поттер отдал Уизли белые, чтобы доказать всю ту гриффиндорскую чушь, которую нес о выборе раньше.       Как и следовало ожидать, Поттер проигрывает, и Драко, довольный тем, что Поттер злится из-за проигрыша только когда терпит поражение от его рук, более чем готов стереть отвратительную торжествующую ухмылку на лице Уизли, когда величественно направляется к ним. Однако он останавливается, когда понимает, что ему придется сидеть в комковатом кресле Поттера, в то время как сам Шрамоголовый обходит кофейный столик, чтобы скользнуть на диван рядом с Уизли. Поттер хлопает Уизли по плечу, ободряюще улыбается — намного шире, чем необходимо, от чего Драко стискивает зубы, — и говорит:       — Давай, Рон. Ты можешь это сделать, приятель!       Драко дымится, смотрит на свои черные фигуры, возвращается к злобному блеску в глазах Уизли, а затем наступает его очередь.       Он знает, что Поттер смотрит на него, и по какой-то причине от этого Драко хочет победить в два раза сильнее, но еще от этого затылок покалывает, ладони потеют, и Драко хочет огрызнуться, рявкнуть на Поттера, чтобы тот перестал, блять, пялиться на него, потому что он, скорее всего, делает это только для того, чтобы точно обеспечить ему проигрыш, когда раздается звук бегущих шагов по лестнице, а потом Грейнджер практически вваливается в комнату, запыхавшись и прижимая к груди экземпляр Ежедневного пророка.       — Гарри… Малфоя ма… — Она замолкает, ее глаза невероятно расширяются, когда она видит, как Драко откидывается на спинку кресла, чтобы посмотреть на нее, полный упрека и любопытства. Что-то не так в том, как она переводит взгляд с него на Поттера, что-то вроде раскаяния и тревоги, и брови Драко поднимаются под слишком длинными волосами.       — Да? — язвительно подталкивает он.       Грейнджер судорожно вздыхает, засовывая газету за спину, и, прежде чем до Драко доходит, что за ее действиями кроются возможности, он чувствует, как кровь стынет в жилах.       Поттер поворачивается на своем стуле, а Уизли встает и идет к своей девушке-Грязнокровке.       — Миона? В чем дело? — Драко слышит это в голосе Уизли — страх, и он знает, что если заговорит, страх будет и в его голове. — Это Сама-Знаешь-Кто? Неужели…       — Нет. — Она качает головой, делает шаг вперед, колеблется, почти умоляюще смотрит на Поттера, как будто он должен знать, что делать. И по какой-то причине Драко тоже смотрит на Поттера, во рту у него пересохло, а сердце болезненно сжимается в груди. В растерянном взгляде Поттера нет ясности, и, что достаточно пугающе, Драко понимает, что тоже понятия не имеет, что происходит.       Драко заставляет себя снова посмотреть на Грейнджер, потому что она единственная, кто может сказать то, что ему нужно услышать, сказать то, что, как он чувствует, предпочел не слышать.       — Это… это она? — шепчет Драко и краем глаза видит, как губы Поттера приоткрываются в вопросе. Драко не слышит этого, не слышит ничего, кроме звона в голове, шелеста собственной крови и мантры «пожалуйста, нет, нет, нет, нет». Лицо Грейнджер пересекает жалость, ее глаза блестят, и от этого Драко зол, так чертовски зол, но не может даже кричать, его голос дрожит и хрипит.       — Это она?       Она кивает, и Драко встает, пошатываясь. Он чувствует себя далеким от своего собственного тела, как будто издалека наблюдает, как он, спотыкаясь, идет к девушке. Она лжет, она, видимо, лжет. Это неправда. Они сказали… они обещали…       Чья-то рука обвивается вокруг его локтя, и он слышит голос — настойчивый, говорящий:       — Малфой. Малфой, что случилось? Что происходит? Гермиона?       — Это моя мама? — Это не может быть его голос. Потому что Драко никогда еще не звучал так разбито и неуверенно — так хрипло и надломлено.       Губы Грейнджер дрожат.       — Д-да.       И тогда все рушится, рушится, рушится. Распадается в ничто.

***

      Ладонь Гарри падает с руки Драко, когда тот, пошатываясь, выходит из комнаты, будто его только что ранили, ранили так сильно, что все вокруг стало нереальным.       — Гермиона… — начинает Гарри, но Гермиона умна, и она говорит то, что он хочет знать, еще до того, как спрашивает.       — Мама Драко была убита. — Что-то в сознании Гарри встает на свое место. — Они… Авроры нашли ее… вот. — Гермиона сует бумагу Гарри в руку, желая расстаться с ней как можно скорее, как будто газета обжигает кожу. Она быстро моргает, отводя взгляд. — Это… это ужасно.       Гарри не сомневается, что ужасно, и проглатывает неприятный привкус во рту, мечтая о стакане воды. Его руки слегка немеют, когда он разворачивает Пророк и смотрит на первую страницу. Он вынужден опереться о спинку дивана, когда просматривает статью.       Нарцисса Малфой (урожденная Блэк), чистокровная ведьма и жена знаменитого Люциуса Малфоя, преданного служащего Министерства… доказательства пыток… подозрение на самоубийство… найдена мертвой в Лютном переулке… отравлена смертельным количеством целебных зелий… ужасная трагедия для рода Малфоев… муж, Люциус, отказывается комментировать произошедшее… все еще переживает потерю своего сына, Драко Малфоя… ученик Хогвартса с поразительными оценками… пропал без вести в конце июля… предположительно похищен Сами-Знаете-Кем…       Гарри сминает бумагу в кулаке, бросает ее в камин и разжигает огонь палочкой. Он расхаживает взад-вперед, проводит рукой по волосам, жует внутреннюю часть щеки, в голове крутится «абсолютная ложь» обо всем том, что он только что прочитал.       Гермиона подходит к нему.       — Гарри…       То самое что-то, что встало на свое место раньше, вносит дальнейшие коррективы в его мысли, и Гарри оборачивается.       — Вот почему он здесь!       — Что… кто?       — Малфой. Вот почему он дезертировал — чтобы защитить свою маму…       — Он, должно быть, заключил сделку с Орденом… — бормочет Гермиона, сразу же догадываясь.       — Думаете? — спрашивает Рон, все еще неловко стоя у забытой шахматной доски. Гарри бросает на него разочарованный взгляд, когда слышит раздражение в его голосе, как будто он поражен мыслью о Малфое, способном на что-то бескорыстное. Хотя Гарри предполагает, что неделю назад сам подумал бы то же самое.       — Иначе зачем бы ему идти против всего, с чем он вырос? Против своего отца…       — Этот мерзавец почти не изменился, Гарри. Он, вероятно, сделал это, чтобы спасти себя, — ворчливо говорит Рон, как будто это должно быть очевидно.       Но Гарри в волнении качает головой, в ушах звенит воспоминание о крике Малфоя: «Не смей, блять, говорить о маме…»       И осознание обрушивается на него, как бладжер, как после жесткого падения, и на секунду он едва может дышать. Потому что Малфой, человек, которого Гарри всегда считал трусом, бросил вызов своему роду, убежал от дела, ради которого жил, добровольно сдался в руки врагов и пережил бог знает что еще ради человека, которого любит. И Гарри чувствует, как что-то теплое, грустное и обнадеживающее скручивается в животе, что-то, что он никогда бы не подумал, что почувствует к Драко Малфою. Но теперь это имеет смысл, правда, стоящая за язвительными оскорблениями и защитными действиями Малфоя, причина, по которой он здесь, и это заставляет Гарри думать, что, возможно, Малфой всегда заслуживал второго шанса, а Гарри просто был слишком слепо предубежден, чтобы увидеть это.       Но сейчас все это не имеет значения, не так ли? Причина, по которой Малфой бежал, и, как полагает Гарри, причина, по которой он жил, исчезла, и это заставляет сердце Гарри изнывать — изнывать за потерю Малфоя и за его боль.       Гарри толкает себя вперед, призывает свое здравомыслие оставаться под контролем, и, когда друзья бросают на него обеспокоенные взгляды, ему удается заставить свой голос работать.       — Мне… мне просто нужно… — Но Гарри не знает, что ему нужно, не знает, что ему следует делать, и это заставляет его волноваться. — Мне нужно…       Его ноги двигаются, и, прежде чем даже осознает это, он оказывается в коридоре, потому что у него есть чуйка — он знает, что может понадобиться Малфою.       Гарри знает, что Малфой не поднялся бы на чердак, потому что там все еще нет двери, и в этот момент он чувствует себя слегка виноватым за упрямство. Ему не нужно далеко искать, в конце коридора заперта дверь в ванную, и Гарри делает несколько шагов по направлению к ней, пока молча достает палочку и открывает ее заклинанием.       Конечно, она скрипит, и это предупреждает о его присутствии. Малфой сидит на полу, прислонившись к краю ванны, его колени подняты, плечи сгорблены, он свернулся калачиком, как ребенок, и, когда его обычно спокойный ледяной взгляд падает на Гарри, его глаза красные, расширенные явно не от удивления, и он плачет. Боже, он плачет. И это возвращает Гарри в то время, когда он использовал неизвестное заклинание в другой ванной, когда там была кровь — так много крови, — и теперь, видя, как рот Малфоя открывается в смятении, разрываясь между горем и гневом, Гарри клянется себе, что никогда больше не будет причиной кровавых ран Малфоя.       Странно — эта печаль, эта ярость от того, что случилось с несчастным парнем перед ним. Странно, что это так много значит для Гарри, что от этого он чувствует, что должен… защитить?       Гарри опускается на колени, нерешительно, осторожно, но Малфой не говорит ему уходить — может быть, не может, может быть, слезы так плотно застряли в горле, что это невозможно. Но Гарри знает, что даже если бы Малфой это сказал, он бы не ушел.       Они сидят там, в метре друг от друга, чего-то ожидая, какого-то поворотного момента, и, когда Малфой первым отводит взгляд, поворачивает голову в сторону и тяжело вздыхает, Гарри подползает к нему, осторожно, медленно, как будто приручая дикое животное. Может быть, Малфой дикий, может быть, все это просто уловка какой-то извращенной слизеринской хитрости, и на Гарри вот-вот нападут, но сейчас ему все равно — он колеблется лишь потому, что собирается утешить Драко Малфоя и понятия не имеет, как это сделать.       Он думает, что Малфой скажет что-то едкое, но вместо этого рыдание разрывает его на части, эхом разносится в пустом воздухе, и Гарри никогда не знал боли другого человека, которая так сильно повлияла бы на него, как сейчас. Еще один всхлип разрывает грудь Малфоя, и Гарри на мгновение задается вопросом, когда он оказался так близко, чтобы почувствовать это.       — Я… я не… не смог… я не смог спасти ее!       Голос Малфоя вырывается из него урывками, распадается и теряется. И Гарри знает, знает, что Малфой зол на себя, на то, что не может скрыть свою боль, и Гарри не перестает думать, что, возможно, он последний человек, которого Малфой хотел бы в свидетели этого. Что-то сжимается в груди, и, когда Гарри подползает ближе, его рука нежно опускается на спину Малфоя.       Малфой теплый на ощупь, и Гарри знает, что это, вероятно, не должно быть таким удивительным, но это так.       Потому что Малфой — человек, и Гарри думает, что это то, о чем он забыл еще с того раза, когда пренебрег предложением дружбы одиннадцатилетнего блондина с острыми чертами лица.       Драко Малфой — человек. Он дышит, он думает, он чувствует — и прямо сейчас он, должно быть, чувствует себя разбитым. И отстраненно Гарри понимает, что именно так, наверное, чувствует себя потерявший родителя — потому что он сам был слишком мал, чтобы осознать свою потерю, а Сириус всегда был больше похож на дядю, чем на отца, — и в другой поразительно фрагментированный момент Гарри понимает, что Нарцисса Малфой тоже была человеком.       — Мне жаль.       Голос Гарри хриплый, и он знает, что никогда не забудет тот день, когда сказал о том, что сожалеет, Драко Малфою. Тем не менее, это не только сожаление о потере, это больше, намного больше, и Гарри думает, что, возможно, еще он сожалеет за свой отказ, за то, что если бы добрался первым, добрался до Драко раньше Люциуса, прежде чем Малфой собственным решением привел Пожирателей Смерти в замок, если бы только Гарри пожал ту руку — руку одиннадцатилетнего Малфоя, — то все могло быть иначе.       Малфой застывает перед ним, и его вдох становится глубоким и прерывистым. Затем, так же внезапно, он расслабляется, но его голос все еще слишком надломлен, слишком уязвим, чтобы принадлежать Малфою, которого Гарри знает шесть лет.       — Не надо, — голос срывается в хрип, и это заставляет Гарри проглотить что-то твердое и ужасное в горле. Он не знает, что делать со своими руками, и понимает, что они уже слишком долго лежат на плечах Малфоя.       Гарри пытается вспомнить объятия, которые Молли Уизли подарила ему после смерти Сириуса — объятия, полные поглаживаний, потираний и успокаивающих слов, — и хотя Гарри знает, что ни одна из этих вещей не будет приемлема для Малфоя, что тот, вероятно, ударит его в челюсть, если погладить его по спине, он гриффиндорец, и его храбрость в риске.       Поэтому Гарри Поттер заключает Драко Малфоя в свои объятия, и очень неохотная, дремлющая часть его разума пробуждается и начинает задаваться вопросом: «Почему это кажется таким правильным?»