Искушение на фронте

      Слезы очерчивают лицо, как раскаленные дорожки, и Драко не может перестать дрожать, не может избавиться от мысли, что Гарри Поттер обнимает его, обнимает. Это безумие — это неправильно, — и Драко не думает, что у него останется хоть капля гордости, не после этого.       Драко застывает. Он не узнает это ощущение, не узнает этого странного, опьяняющего сочетания тепла и уюта. Оно чуждо, и это заставляет его чувствовать себя в ловушке, из которой некуда идти, кроме как вперед, и это само по себе пугает, потому что всякий раз, когда Драко видел возможность, он всегда использовал ее. Он борется, пытается оттолкнуть Поттера, но тот, как упрямая скотина, не отпускает, и от этого Драко хочется плакать только сильнее.       Так он и делает, всхлипывает, когда поднимает ладони, чтобы толкнуть его в грудь, но руки Поттера плотно смыкаются вокруг него, а Драко извивается, только сближая их щеки. Лицо Поттера покрыто щетиной, и она царапает кожу Драко.       Волосы Поттера мягкие, Драко чувствует это краем века и скулы, они размазывают слезы, заставляя его дрожать от желания одновременно смахнуть их и притянуть Поттера ближе, ухватиться за что-нибудь, что вернет его к реальности, к удушливому воздуху ванной.       Что это за чувство? Почему ему кажется, что что-то горячее, злое и опасное вот-вот вырвется из груди? Почему он не старается усерднее? Не отталкивает Поттера, не кричит на него, не делает что-то — что угодно, чтобы Мальчик-Который-Выжил отстал от него?       Почему он не борется?       Вместо этого он сдается, позволяет горю окутать его, как кокон. И ему все равно, что Поттер видит, как он ломается, видит, как аристократические черты Малфоев в его лице разлагаются. Он сдается, цепляется за рубашку врага, впиваясь пальцами в ткань, как железными тисками, пока не оказывается ближе, ближе, слишком близко, и тело Поттера — твердое и неподатливое, его костлявое плечо под подбородком Драко.       И тогда Драко понимает — это объятие. И единственный другой человек, который когда-либо обнимал его, теперь мертв.       Сердце Драко сжимается, и он делает глубокий вдох, но все, что получается, — это полный рот соленой влаги, пота и чего-то острого, и это настолько хорошо, что отвлекает — поэтому Драко вдыхает, снова, и снова, и снова, пока все, что он осознает, — это запах, запах, который, как он подозревает, принадлежит Поттеру. Запах, который должен вызывать у него тошноту, но вместо этого заставляет думать, что с ним все будет в порядке, что если он достаточно сильно сосредоточится на нем, то сможет дышать, не чувствуя, как нож вонзается ему в грудь.       Но этот нож все еще там, и когда его рациональная сторона начинает выплывать, когда ее перестает душить запах Поттера, она кричит, говорит, что ему нужно двигаться, говорит, что гнев должен вырваться наружу, потому что, если этого не произойдет, он просто может сломаться.       А потом Драко думает об обещании Ордена, о причине, по которой он здесь — здесь, в объятиях Поттера, — и каждая унция его боли и ярости превращается в поток лжи, лжи, лжи. Он отшатывается, и когда Поттер хватает его за плечи, чтобы успокоить, попросту взрывается.       Драко прикладывает все оставшиеся у него силы, чтобы навалиться всем своим весом на торс Поттера. Раздается серия приглушенных стонов и глубоких неровных выдохов, прежде чем Поттер падает на спину, его волосы разметались по плиткам, а колени Драко по обе стороны от его бедер. Руки Драко обвиваются вокруг шеи Поттера, и Драко понятия не имеет, что делает, знает только почему; потому, что кто-то должен заплатить, кто-то должен справиться с ранами, которое нанесло нарушенное обещание.       Но рычание замирает в горле, потому что глаза Поттера сияют, проникают, и это не глаза человека, который находится в дюйме от смерти. Они проникают в душу Драко, и они зеленые, такие зеленые, что на них почти больно смотреть. Его руки расслабляются, но Поттер не двигается, только смотрит, смирившись, понимая, и Драко недовольно всхлипывает от отчаяния, потому что Поттеру должно быть страшно. Но он не боится.       — Ты не можешь убить меня, Малфой, — Поттер говорит это мягко, с уверенностью, и это заставляет Драко отвести взгляд, посмотреть на свои дрожащие руки, потому что это так правдиво, что вызывает спазмы в животе. — Ты не такой, как они.       Глаза Драко расширяются, скрытые под свисающими прядями волос, и его пальцы вцепляются в рубашку Поттера. Он думает о месяцах в Мэноре, месяцах борьбы за то, чтобы остаться незамеченным, остаться в живых, месяцах криков и крови.       — Прекрати… заткнись, — шипит он и не понимает, говорит ли он это Поттеру или своим собственным мыслям.       — Ты не такой.       Драко такой же, как они. Он причинял боль, мучил и убивал.       — Ты ни хрена не знаешь, Поттер!       — Я знаю, что когда тебя попросили убить безоружного человека, ты опустил палочку.       Драко трясет. Он облизывает губы, и они на вкус как соль и отчаяние.       — Ты ошибаешься…       — Я был там. Я видел это.       — Нет… нет… ты гребаный лжец, — кипит Драко, его голос подобен яду, и, когда он наклоняется, его лицо почти на одном уровне с лицом Поттера.       — Я был под мантией-невидимкой. Я видел, как ты колебался, и видел, как Снейп закончил дело.       Драко замирает, но в глазах Поттера нет ничего, кроме непоколебимой искренней правды, и он не знает, что делать, не знает, что сказать.       — Почему ты так решительно настроен быть плохим? — хрипло шепчет Поттер.       У Драко нет ответа. Он стискивает зубы с дикими глазами.       — Почему ты так решительно настроен быть хорошим?       — Потому что, — Поттер дергается под ним, и это заставляет Драко смутно осознать их положение, — потому что я знаю, что это правильно. И в глубине души ты тоже это знаешь.       И Драко просто теряет самообладание.       — Что, блять, ты знаешь?! Ты ничего не знаешь обо мне, Поттер, сука, ничего! — Его руки взлетают обратно к плечам Поттера, и он встряхивает его с сокрушительной силой.       — Я знаю, что ты здесь из-за матери, — задыхается Поттер, — и теперь она у-ушла.       Драко рычит, но отпускает, и просто бьет, бьет, бьет, бьет Поттера в грудь, а Поттер не сопротивляется, даже когда его очки разбиваются, а лицо окрашивается красными царапинами. Он только безмолвно наблюдает, пытаясь выровнять дыхание, как Драко снова начинает плакать, не сдерживаясь, как его губы приоткрываются от разрывающих горло воплей, как багровеют костяшки пальцев и склоняется голова.       И когда он наконец успокаивается, что-то подсказывает ему, что Поттер сделал это нарочно — предложил себя в качестве отдушины, — и когда Драко падает на бок, а Поттер, дрожа, поднимается на коленях и говорит: «Станет лучше», — Драко не думает, что когда-нибудь узнает кого-то, кто так же глупо жертвует собой, как Гарри Поттер. И хотя это сводит с ума, это заставляет что-то теплое и манящее пульсировать в его груди.       Совсем чуть-чуть.

***

      Гарри с шипением втягивает в себя воздух.       — Извини, — бормочет Гермиона с палочкой в руке. — Если бы ты просто не двигался. — Она продолжает заживлять царапины на его челюсти, потому что они оба помнят, что в последний раз, когда Гарри пробовал исцеляющую магию на своем лице, он все испортил и в итоге несколько дней был обладателем рыжих волос на лице.       — Спасибо, — бормочет Гарри, думая о неприятном воспоминании.       Гермиона на секунду улыбается, но затем ее лицо становится серьезным.       — Я больше не буду этого делать, если ты снова решишь пойти и подраться с Малфоем.       Гарри вздыхает.       — Это была не драка. Это было… Я не знаю. Ему это было нужно.       Брови Гермионы сходятся на переносице.       — Нужно было ударить тебя по лицу?       — Вроде того. — Гарри морщится. — Я знаю, когда… после смерти Сириуса я сходил с ума в кабинете Дамблдора, ломая вещи. Мне просто нужно было на чем-то выместить это, понимаешь? И думаю, что Малфою нужно было то же самое.       — И ты предложил свое лицо?       Гарри открывает рот, чтобы заговорить, но захлопывает его. Лицо горит, потому что он вошел в ванную, готовый выразить свое сочувствие, но, как ни страшно, увидев обезумевшее и измученное лицо Малфоя, решил, что сделает все, что в его силах, хотя бы для того, чтобы снова увидеть его ехидную ухмылку. К счастью, он спасается от ответа, когда Гермиона отступает назад и опускает палочку на уровень бедра.       — Все… эм… кстати, как он себя чувствует?       Гарри смотрит на нее несколько удивленно, в то время как его руки поднимаются, чтобы пощупать залеченное лицо, отмечая, что Гермиона еще и побрила его, пока занималась лечением.       — Э-э… — Сломано. Опустошенно. Разбито. — Он справляется. Чего ты ожидала от кого-то вроде Малфоя?       Лицо Гермионы вытягивается.       — Все мы люди, Гарри. Не забывай об этом.       Гарри стирает усталость с лица, выдыхая. Если бы только Гермиона знала, как много он понял о человечности Драко Малфоя, она бы не бросала ему это напоминание — она бы подумала, что Гарри определенно сошел с ума.       Гарри торжественно кивает с унынием, затем сияет, потому что ему только что пришла в голову блестящая мысль.       — Еще раз спасибо, Миона, но… есть еще кое-что, в чем мне нужна твоя помощь…

***

      Драко пялится в пустоту, его колени почти онемели от холода от жесткого давления плитки, а желудок скручивает в позывах к тошноте.       Тошнота не проходит, и Драко думает, что, возможно, это как-то связано с прощальными словами Поттера, но он отказывается слишком сильно зацикливаться на этом, отказывается дать название этому раздражающему чувству в груди. Он никогда ничего не будет должен Гарри Поттеру. Так было всегда, так всегда будет, и чем скорее Драко выберется из этой адской дыры, тем быстрее этот факт закрепится в его сознании. Потому что он слишком близок, опасно близок, чтобы почувствовать что-то вроде благодарности.       Его мать умерла. И это все, что имеет значение.       Это не его вина. Это вина Ордена.       Его мать умерла. И Драко не смог ее спасти.       Это не его вина. Это не его вина, не его вина, не его.       Он рычит, посылает свой и так разбитый кулак в туалетный столик. Костяшки пальцев хрустят и пульсируют, но это нормально, это не больно, ничто не болит так сильно, как огромная зияющая дыра в груди. И по какой-то безумной причине Драко почти хочет, чтобы Поттер вернулся сюда, сказал ему, что все наладится, подошел достаточно близко, чтобы Драко смог почувствовать его запах и забыть все, что когда-либо знал, все, кроме Поттера и его проклятого запаха. Блять. Почему все должно быть именно так? Если бы только Драко был свободен, свободен от войны, свободен от сторон и обязанностей, тогда его мать была бы в безопасности.       Но это не его вина. Он не допустит, чтобы это была его вина.       Это не вина Драко. Поэтому он хоронит все, каждую эмоцию, он закупоривает их и прячет там, где никогда не найдет. Он хорош в этом, хорош в том, чтобы не волноваться. Он заменит печаль и раскаяние гневом, успокоит свою ярость фасадом апатии, и теперь с ним все в порядке.       Когда Драко наконец встает, успокаивая дрожь в теле силой своего безразличия, и смотрит в зеркало, он видит собственные высеченные останки, разрушенные горем. Его глаза налиты кровью, их серость почти неузнаваема среди черноты, и ему приходится несколько минут пытаться выровнять жесткую линию губ, потому что они все еще выглядят слишком неправильными, слишком горькими.       Драко не знает, как долго он там пробыл, на самом деле он собирался остаться в ванной на всю ночь, но рассудил, что в комнате на чердаке будет немного теплее, и когда он осторожно открывает дверь, коридор кажется намного темнее.       На самом деле настолько темнее, что Драко почти не замечает Поттера, как будто тот стоял там, рассуждая, входить или нет. Сердце Драко подпрыгивает от страха при виде едва освещенной фигуры — и все это не имеет никакого отношения к тому, что произошло, к тому, что было сказано и сделано, все это имеет отношение к тому, что Поттер — чертов мерзавец. Драко хмурится, но ничего не говорит, благодарный за темноту и за то, что она скрывает его необъяснимо унизительно красные щеки.       — Я… э-э… я подумал, может быть… — Поттер замолкает.       Драко свирепо смотрит на него, желая, чтобы язык заработал, желая, чтобы не казалось, что если он заговорит, то упадет в обморок.       — Вот. — Поттер сует что-то Драко в руки. Это теплая тарелка, и Драко чувствует запах чего-то вкусного, как стейк и пирог с почками, чего-то такого, что почти заставляет его забыть, как пахнет мальчик перед ним. Почти.       Драко хмурится еще сильнее и, надеясь, что Поттер это видит, неохотно хватает тарелку и уходит, оставляя Поттера смотреть ему вслед. Драко чувствует жар его взгляда между лопатками, и ему хочется швырнуть еду на пол. Но он этого не делает, потому что умирает с голоду, и нет смысла показывать Поттеру свое упрямство, нет смысла пытаться сохранить лицо, которое, как они оба знают, является лишь маской. Не когда Поттер уже видел гораздо больше, так много из того, что Драко никогда никому раньше не показывал, — свою уязвимость.       И Драко не знает, что хуже: тот факт, что это видел его враг, или тот факт, что, достигнув комнаты на чердаке, он натыкается на поставленную дверь, и это заставляет то… тепло… снова сжаться в груди.

***

      На следующее утро еще до восхода солнца Гарри выходит из ванной, и его перехватывает очень разъяренный Драко Малфой.       — Не думай, что это что-то меняет, Поттер, потому что это не так! — рычит блондин, и Гарри может только моргнуть и провести рукой по все еще влажным волосам, потому что не знает, имеет ли Малфой в виду то, что произошло накануне, здесь, в этой самой ванной, или он говорит о преображенной кровати, которую Гарри и Гермиона установили на мансарде вчера днем.       — Хорошо, — медленно говорит Гарри, — понял. — Он пытается обойти Малфоя со свернутой пижамой в руках, но прежде чем успевает сделать хоть шаг, его швыряют обратно в дверь.       — Неважно, сколько жалких матрасов ты наколдуешь, сколько ебаных слез ты прольешь, я всегда буду ненавидеть тебя! Это никогда не изменится, — выплевывает Малфой, в его словах есть что-то колючее, от чего у Гарри ноет в груди, но, может быть, это просто от того, как рука Малфоя впивается в его грудину, удерживая на месте.       Гарри неуверенно вздыхает, не зная, что сказать, не зная, может ли он вообще что-то сказать, потому что лицо Малфоя находится достаточно близко, чтобы Гарри мог разглядеть голубые искорки в глазах стального цвета, и это тревожит.       Малфой издает нетерпеливый звук, когда он не отвечает, и делает грубое толкающее движение, которое еще сильнее вдавливает Гарри в твердое дерево, и Гарри благодарен, потому что на бесконечную секунду он оказывается заложником неоспоримой красоты глаз Драко Малфоя.       — Хорошо… — почти шепчет Гарри, наблюдая за тем, как раздуваются ноздри Малфоя, как поджимаются его губы на выступающей сердитой челюсти, и ему ни разу не приходит в голову, что, возможно, следует выхватить палочку и защититься, вместо этого он просто смотрит и в конечном итоге испытывает невероятную благодарность и обиду, когда Малфой наконец отпускает его и уходит.       Гарри возвращается в комнату Сириуса с застрявшим в горле сердцем, благодарный, что нервозность по поводу того, что он собирается сделать, стирает воспоминания о глазах Малфоя. Дрожащими пальцами он зашнуровывает кроссовки, хватает мантию и, заглянув в гостиную и увидев, что два его лучших друга спят, переплетя пальцы, направляется на кухню, чтобы взять с собой немного еды. Если что-то случится, и он не сможет вернуться.       Он засовывает несколько яблок в рюкзак и уже собирается уходить, когда его останавливает хриплый голос Рона:       — Гарри? Что ты делаешь?       Гарри поворачивается, виноватый, и врет:       — Ничего, просто… просто голоден. — Он преувеличенно откусывает от яблока, но уже слишком поздно, и глаза Рона расширяются от понимания, когда он видит рюкзак.       — Куда-то собираешься?       — Послушай, Рон, мне просто нужно подышать свежим воздухом. Ты останешься сегодня здесь с Гермионой…       — Нет-нет, ты не можешь этого сделать, приятель, это опасно.       — Это так же опасно, как если бы это был ты или Гермиона!       — Нет, это не… Я думал, ты согласился оставаться здесь и позволить нам…       — Это важно…       — Это как-то связано с мамой Малфоя? — с сомнением спрашивает Рон.       — Я… что… нет, — Гарри запинается в словах, затем вздыхает, потому что Рон был с ним шесть лет, и он не собирается отступать сейчас. — Хорошо. Да. Я собирался использовать Пастилки, войти быстро и тихо, осмотреться и изучить планировку, выяснить, что могу сделать, а затем… затем отправиться за Амбридж.       Рон недоверчиво качает головой, на его лице ясно читается боль.       — Ты никогда не учишься, да, Гарри?       Гарри слабо улыбается.       — Ты говоришь как Гермиона.       — Ты можешь себе представить, что бы она почувствовала, если бы проснулась и узнала, что ты сделал? Мы в этом деле вместе, приятель.       Гарри прочесывает свои влажные волосы.       — Ты не понимаешь, Рон, я должен сделать это один! Потому что, если что-нибудь… если что-нибудь случится с тобой или Гермионой, я… — он замолкает.       — Мы с тобой до конца, приятель. Мы знаем, чем рискуем, — тихо говорит Рон.       — Ты ненормальный, — отвечает Гарри, бросая сумку у ног и тяжело прислоняясь к скамейке. Рон садится на стол, поставив ноги на стул, и выковыривает ворсинки из пижамных штанов.       Он вопросительно смотрит на Гарри.       — Дамблдор хотел, чтобы ты рассказал нам, помнишь? Он знал, что мы не отпустим тебя одного.       Что-то в животе Гарри скручивается, а затем резко падает на имени директора.       — Я знаю.       — Миона действительно сходит с ума от планирования, она считает, что нам следует подождать еще пару недель.       — Мы не можем, — голос Гарри звучит автоматически, — у нас не так много времени. — Ему не нужно говорить то, что они оба уже знают; у нас нет времени ждать, пока умрет еще больше людей. Они убили одного из наших, о чем это говорит?       — Ну и когда же? — подталкивает Рон нетерпеливым тоном.       Гарри делает глубокий вдох.       — Пятница. В эту пятницу. Они всегда изматываются к концу недели. Просто на всякий случай, понимаешь?       Рон кивает, и его лицо медленно расплывается в твердой решительной улыбке.       — Точно. Пятница. Я расскажу Гермионе… Она не будет счастлива.       — Да, — бормочет Гарри, — сейчас очень трудно быть счастливым. — Его мысли возвращаются к Малфою, который определенно не счастлив, который останется один через три дня, и Гарри не знает, что делать, что сказать, что произойдет, если они не вернутся. И по какой-то причине это его пугает.

***

      Снаружи кухни, застыв в темноте коридора, стоит Драко Малфой, у которого перехватило дыхание где-то между горлом и легкими.       Он слышит, как кто-то приближается, тяжелые неуклюжие шаги — Уизли, — и так тихо, как только может, Драко отступает и поднимается по пролету за пролетом, желая, чтобы бурлящий поток эмоций в груди успокоился, черт возьми.       Разброд. Любопытство. Страх. Какого черта Поттеру понадобилось от Амбридж? Куда направляется это долбаное Трио? Что будет с ним после того, как они уйдут, неужели они просто оставят его здесь гнить? Драко предполагает, что на самом деле ему все равно, если это будет так, потому что ему больше некуда идти, ему больше нечего делать, но умирать трудно, и Драко предпочел бы не умирать, если это возможно.       Однако самый важный вопрос заключается в том, какое отношение все это имеет к его матери и почему Поттера это волнует?

***

      Гарри сказал Рону, что если с ним что-нибудь случится, он может забрать его Молнию. Рон старался не выглядеть слишком восторженным и неохотно согласился, чтобы Гарри в свою очередь отправился в город, раз уж Рон пока не разрешал ему приближаться к Министерству. Гарри слегка приврал, сказав, что ему нужны только свежий воздух и возможность просмотреть сегодняшний Пророк, а не то, что он планирует осмотреть магловские универмаги и купить еще кое-что необходимое для их прикованного к дому слизеринца.       Теперь лицо Гарри, замаскированное под бородатого мужчину средних лет, пылает, когда он пытается небрежно ходить взад и вперед по отделу мужского нижнего белья. Он предполагает, что все могло быть намного хуже — если бы Малфой был девушкой, Гарри оказался бы в еще более унизительной ситуации. Но правда в том, что Гарри абсолютно не представляет, какое нижнее белье носит Малфой. На самом деле, одна только мысль о «нижнем белье» и «Малфое» в одном предложении заставляет что-то гореть у него в животе, заставляет желать убежать к черту.       Он знает, что привлекает к себе внимание, потому что уже второй раз седая бабушка бросает на него подозрительный взгляд. Гарри хочет сказать, что ей-то, без сомнения, легко ходить по магазинам для своего пожилого мужчины, которому наплевать на одежду. Если бы Гарри выбрал для Малфоя обвисшие шаровары телесного цвета, которые та бросает в свою тележку, то он более чем уверен, что его забили бы до смерти.       Гарри потирает ладони, радуясь, когда старуха выкатывает свою тележку из прохода, бросая на него последний настороженный взгляд через плечо.       Это не должно быть так чертовски неловко, Гарри, в конце концов, мужчина, и все остальные понимают, что он мог бы делать покупки для себя. Может быть, ему следует просто одеть Малфоя в ту же одежду, что и себя, но он подозревает, что если Малфой когда-нибудь узнает об этом факте, Гарри так и так будет избит. С другой стороны, независимо от того, что в конечном итоге он выберет, Малфоя с одинаковой вероятностью хватит удар.       Черт возьми, почему у британских мужчин так много вариантов чертова нижнего белья? Его глаза перебегают с простых темно-синих y-образных плавок на ярко-красные боксеры с баскетбольным рисунком, и он вздыхает.       Гарри безумен, где-то на полпути за годы обучения в школе магии он, должно быть, потерял нить происходящего, сошел с ума, потому что, когда кажется, что вся надежда потеряна, он думает «какого черта», и случайным образом выбирает несколько пар красочных боксеров с ярким рисунком, и даже если в ближайшем будущем его ожидает болезненное избиение, Гарри удается увидеть юмор во всем этом.       Покупка одежды для Малфоя была бы намного проще, если бы Малфой был здесь, но ходить по магазинам с Малфоем — это то, что Гарри не только считает совершенно невозможным, учитывая ситуацию блондина, но и с такой же вероятностью недопустимым, как чечетка с Волдемортом.       Гарри не думает о деньгах, когда платит за джемперы, футболки и носки — у него больше денег, чем ему когда-либо понадобится, и, если быть честным с самим собой, ему гораздо веселее, чем следовало бы, особенно когда он находит футболку с надписью «Накорми меня и скажи, что я симпатичный», напечатанной спереди. Гарри фыркает про себя, потому что думает, что, вероятно, ему не следует посмеиваться на публике, особенно когда он в облике кого-то сомнительного.       Он покупает и футболку и направляется в туалет, закрывается в кабинке и уменьшает все купленные вещи, чтобы они поместились в рюкзаке. Сделав еще один глоток Оборотного зелья и подавив желание вырвать, Гарри с ухмылкой аппарирует домой.       Когда он входит в дверь дома номер двенадцать, Гермиона ждет его, уперев руки в бока.       — Гарри Поттер. Тебе нужно кое-что объяснить.       — Э-э… — Гарри смотрит через ее плечо. — Где Рон?       — Он на кухне. Я не могу поверить, насколько ты безответственен! Что было такого важного, что ты…       Гарри, который пытался проскользнуть мимо нее, резко оборачивается.       — Ты сама это сказала, Гермиона! «Мы не можем оставаться здесь вечно!» Помнишь? Но Малфою придется, не так ли? — Гарри удивлен тоном своего голоса, и Гермиона тоже, ее глаза широко раскрыты, когда она смотрит на него, потрясенная.       — Прости, — бормочет Гарри, извиняясь за свою вспышку, и лицо Гермионы смягчается.       — Мы весь день обсуждали планы, — тихо говорит Гермиона, и, хотя ее голос звучит уверенно, Гарри может уловить тревогу. — Завтра мы с Роном последуем за Мафальдой, Каттермоулом и Ранкорном, просто чтобы убедиться, что точно уверены в их расписании.       — Верно, — угрюмо говорит Гарри, потому что, что бы он ни сказал, чтобы заставить их передумать, друзей это не убедит. Он знает, что в пятницу все случится. Пятница станет днем, когда Гарри вернется в роль лидера, того, кто следит, чтобы другие оставались за его спиной, того, кто делает все возможное, чтобы сыграть свою роль в этой войне.       Гарри проходит половину коридора, прежде чем Гермиона говорит:       — Малфой не выходил весь день…       Гарри поворачивается и, когда Гермиона смотрит на него так, словно он — решение этой проблемы, просто пожимает плечами. Гарри не знает, что он может сделать, не знает, почему Гермиона говорит ему это, потому что, когда Малфой ведет себя как ублюдок, никто ничего не может сделать, чтобы остановить его. И все же по какой-то причине они оба знают, что это не остановит Гарри от попыток.

***

      Гарри сидит, прислонившись спиной к двери мансарды, перекидывая яблоко из руки в руку и наблюдая, как лунный свет отражается от его поверхности. Он не постучал, даже не предупредил Малфоя о своем присутствии, но ему нравится тишина и ощущение, что он не один.       — Малфой, — тихо, почти шепотом зовет Гарри.       Голос Малфоя быстро приветствует его изнутри, как будто тот ждал этого:       — Поттер.       И Гарри удивлен, потому что голос звучит намного громче, чем он ожидал, как будто прямо сейчас Малфой — зеркальное отражение Гарри с другой стороны двери. У Гарри перехватывает дыхание, когда тяжесть метафоры ударяет ему в грудь, потому что они именно такие, он и Малфой — две стороны одной медали, и хотя Гарри, возможно, когда-то ненавидел это, теперь он находит это утешительным.       — Ты голоден? — спрашивает Гарри.       Малфой вроде бы колеблется.       — Нет.       Гарри прислоняется головой к дереву, и вместе с этим действием приходит любопытная мысль, требующая ответа.       — Почему ты никогда не просил свою палочку?       Довольно долго не отвечают, и Гарри думает, что, может быть, Малфой заснул, и задается вопросом, не будет ли для него слишком интимно тоже заснуть прямо здесь, почти спиной к спине.       Но потом:       — Почему тебя это волнует, Поттер?       Гарри хмурится в темноту, кладя яблоко на колено. Он знает, что Малфой, вероятно, спрашивает не только о палочке, но уже поздно, и он устал, поэтому отвечает только:       — Почему тебя волнует, волнует ли это меня?       Гарри слышит приглушенное рычание.       — Меня не волнует.       Гарри улыбается, зевает, встает и кладет яблоко на половицы.       — Спокойной ночи, Малфой.       Малфой ничего не говорит в ответ, но когда Гарри уходит и сворачивает за угол, он слышит скрип открывающейся двери и знает, что яблока утром там уже не будет.