Искушение на фронте

      Драко поворачивается во сне, влажной щекой прижимаясь к подушке.       Темно, слишком темно, но его ноги продолжают двигаться, продолжают нести его вверх, и в конце он может видеть свет и звезды. Их сотни, ярких и сверкающих, и Драко хотел бы просто остановиться и посмотреть на них, забыть о том, что должен сделать, и что произойдет, если он потерпит неудачу.       За его спиной раздается шипение, низкий голос, а затем его толкают вперед, приказывая продолжать двигаться. Его тетя хихикает рядом. Драко движется и наконец достигает последней ступени и момента, когда его жизнь либо закончится, либо начнется заново.       Почему-то он не знает, что бы предпочел.       Согнутый от слабости и боли, Дамблдор стоит перед ним, и его лицо слишком доброе, слишком доверчивое для того, кого вот-вот убьют.       Драко пытается поднять палочку, но рука словно налита свинцом, тяжелая и вялая, двигается, как во сне.       Раздаются голоса, все шепчут ему на ухо — Пожиратели Смерти, директор, — но Драко слышит только Поттера. Он поворачивается на онемевших ногах, отчаянно ища этот голос — голос Поттера. Но Поттера там нет, Драко нигде его не видит, не может найти в маленьком и круглом пространстве Астрономической башни.       — Ты не такой, как они.       — Но это так! Я точно такой же! — пытается закричать Драко, но мышцы горла не слушаются, и губы сжимаются от рыдания.       — Ты не такой, как они, — снова говорит Поттер. Драко оборачивается, вглядываясь в каждую тень, в каждую щель, но Поттера нигде нет.       Он чувствует, как палочки вонзаются ему в спину, впиваются в позвоночник, Пожиратели Смерти говорят ему сделать это сейчас же. Но Драко не может. Сначала ему нужно найти Поттера.       — Ты не такой, как они! — Драко слышит это в собственном сознании и именно тогда понимает, что Поттер одновременно нигде и везде, и изумление с головокружительной силой швыряет его на четвереньки.       Ладони Драко не касаются твердой поверхности пола, он просто падает, падает и падает, и все, за что пытается схватиться, выскальзывает из рук, все, кроме спокойных слов Поттера — Драко думает, что они никогда не отпустят его.       Драко резко просыпается, все тело ломит от падения, которое не было реальным, а волосы прилипли ко лбу. Он жадно глотает воздух, чувствуя облегчение, когда тот достигает легких, когда затуманенный мозг точно определяет, что это реально, и место, из которого он только что сбежал, было ничем иным, как искаженным вымыслом воспоминаний, испорченных вмешательством Поттера.       Драко сжимает в кулаках мягкие простыни, проводя по ним руками, прежде чем сбросить их — их вес вызывает клаустрофобию и стеснение. Драко скользит к краю кровати с балдахином, той, которую поставил здесь Поттер и о которой в состоянии, предшествующем преображению, он старается не думать. Зная Поттера, это мог быть старый грязный ботинок или что-то в этом роде.       Драко проводит слегка дрожащей рукой по мокрым от пота волосам, а затем встает на ноги, жалея, что у него нет зелья Сна без сновидений. Его нет, поэтому все, что он может сделать, это прогуляться по залитым лунным светом коридорам, как он делал в Мэноре до того, как его захватили, и надеяться, что воспоминания не последуют за ним.       Деревянный пол прохладен под его ногами, и, чтобы чем-то заняться, Драко открывает дверь за дверью. Он и не думает быть тихим, потому что, даже если бы беспокоился о том, чтобы разбудить Грейнджер и Уизли, он знает, что они спят двумя этажами ниже, а Поттер, вероятно, тоже не спит.       Драко входит в комнату с высоким потолком, там наверху в тени висит люстра. Сквозь щель в занавесках пробивается луч света, и Драко, не колеблясь, подходит и распахивает их. Комнату заливает свет, мебель, стоящая там, покрыта простынями и отодвинута к стенам, единственным видимым предметом является рояль, освещенный ярким светом из окна, как будто под прожектором. И сразу же Драко возвращается в то время, когда мама учила его играть, сидя рядом на табурете и водя пальцами по клавишам, создавая чудесные мелодии, от которых мальчик Драко разевал рот от благоговения.       Драко отворачивается, потому что от этой мысли у него ноет в груди, и внезапно становится слишком, слишком больно. Но когда его взгляд падает на другую сторону комнаты, на дальнюю стену, эта боль усиливается, превращаясь во что-то тяжелое и неподатливое, притягивая его ближе, и вдруг все, что оказывается перед глазами, — это огромное генеалогическое древо Блэков.       Лица насмехаются над ним, как бы говоря, что он никогда не будет тем, кем ему предназначено быть, никогда не будет Блэком, лишь Малфоем. Там есть имена, которые Драко не узнает, обугленные почерневшие овалы вместо портретов людей, которых Драко считает такими же, как он сам. Неудачниками, позором. Он сглатывает, глаза останавливаются на портрете его матери, на «Нарцисса Малфой», и вместе с горьким рычанием слезы текут по его скулам.       Драко хмурится, но не может отвести взгляд. Не может спастись от внезапного потока воспоминаний о собственных мольбах.       — Пожалуйста, найдите ее! Я сделаю все, что угодно… Клянусь, я не лгу, клянусь…       Двое мужчин, авроры, закутанные в мантии с суровыми лицами, обмениваются взглядами. И Драко паникует, потому что они не могут сказать «Нет»… они просто не могут… и…       — Я говорю правду! Я говорю ебаную правду, черт возьми, почему вы, блять, не хотите МЕНЯ ВЫСЛУШАТЬ?!       Руки хватают его за грудки так крепко, что он едва может дышать, и Оглушающее бьет в живот, опрокидывая вперед, а затем все, что он может видеть, — это чернота.       Драко протягивает руку, убирает ее, когда понимает, что это всего лишь картина, а его мама мертва. Он моргает, и слезы капают с подбородка. Он отступает назад, чуть не спотыкаясь о собственные ноги, когда поворачивается, а там его ждет пианино, умоляющее подойти и воспроизвести мелодии, которые — он уверен — принесут только боль. Но Драко не может устоять и, когда садится на табурет, поднимает крышку и чувствует, как пыль оседает на пальцах, думает только о своей матери и о том, что он потерял.

***

      Гарри лежит в постели на грани сна, его лоб нахмурен, а шрам покалывает. Где-то слышится музыка, и она будит его медленно, дразня, пока его веки не приоткрываются, и он садится, сбитый с толку. Это пианино, и песня слишком уверенная для Гермионы, которая, как знает Гарри, должна быть сейчас на страже.       Палочка уже в руке, а он на ногах. Когда он выползает из комнаты Сириуса, его сердце странно колотится в груди, Гарри замечает открытую дверь на чердак, и это подтверждает его подозрения. Конечно, это Малфой, кто еще это мог быть? (Если только у Рона нет какого-нибудь грязного музыкального секрета, о котором тот не рассказал). Но Гарри никогда не представлял, никогда даже не думал, что у Малфоя могут быть таланты или хобби, которыми он любит заниматься в свободное время, когда не ведет себя как надоедливый ублюдок.       Эта мысль напоминает о Малфое в его объятиях, дрожащем и плачущем, и внезапно Гарри думает, что ему следует просто вернуться в постель и притвориться спящим, потому что то, во что он ввязывается, может быть ужасающим. Но Гарри не может остановиться и направляется на звук, как мотылек на свет, к открытой манящей его двери.       И вот он Малфой, его пальцы, длинные и изящные, танцуют по клавишам, быстрые и медленные, ловкие, но сильные. Гарри сглатывает, готовый развернуться и уйти прямо сейчас, но затем Малфой двигается с силой своей мелодии, запрокидывает голову назад под просачивающийся сквозь занавески лунный свет, и глаза Гарри расширяются. Он не может пошевелиться, он — олень, застывший перед чем-то смертоносным, кем-то, кто делает что-то смертоносное с его сердцем. Рука, сжимающая палочку, вспотела, но не от страха, даже не от замешательства, а от странной паники, потому что, как только эта мысль приходит Гарри в голову, он не может выбросить ее, не может отрицать ее истинность.       Потому что Драко Малфой красивый.       Но ему больно, Гарри видит, как плечи Малфоя дрожат, видит, как он наклоняется вперед над клавишами, как будто вот-вот рухнет, но только вздымается, расслабляется и продолжает играть. Как будто от этого зависит его жизнь, как будто это его метод исцеления, и Гарри не может отвести взгляд, он даже не знает, хочет ли отвести взгляд.       И вот тогда Гарри охватывает иррациональный страх перед собственными мыслями, его пугает сознание того, что он находит Малфоя красивым. Его нога скользит по полу, спина ударяется о дверной косяк, и внезапно музыка обрывается, последние ноты звенят в тишине, и, когда глаза Гарри поднимаются вверх, он почти беспокоится о том, что найдет на лице Малфоя.       Малфой словно вырезан из серого камня, и когда он смотрит на Гарри, его глаза кажутся такими же испуганными, как и у самого Гарри. Гарри медленно вдыхает, а затем — потому что он Гарри Поттер, и если есть что-то, чему он научился, выросший с наградой за его голову, так это уметь рисковать, когда нужно — он подходит ближе, дальше в комнату. Может быть, это просто его внутренний гриффиндорец поднимает голову, но Гарри с каждым шагом укрепляет в себе уверенность, пока не убеждается, что принимает правильное решение.       — Не останавливайся только потому, что я здесь, — бормочет он, и Малфой выглядит так, словно ему дали пощечину. На самом деле, может быть, он предпочел бы, чтобы Гарри дал ему пощечину. Гарри останавливается прямо за табуретом у пианино и, глядя вниз, видит, как лунный свет играет с прядями волос Малфоя, превращая их в тонкие белые нити, и Гарри приходится стискивать пальцы, чтобы подавить непреодолимое желание прикоснуться. — Я не знал, что ты играешь на пианино, — быстро говорит он, потому что нужно скрыть подергивание в руках.       Малфой, кажется, колеблется с ответом, и в его голосе звучит подозрение.       — Я не филистер , Поттер… — Малфой смотрит на Гарри так, словно он какой-то кошмарный сон, как будто все еще раздумывает, а не бежать ли ему, пока еще возможно.       Но затем глаза Малфоя сужаются, и он делает такое движение, будто собирается встать на ноги и сбежать, так что, прежде чем осознает, что делает, Гарри выпаливает:       — Научи меня.       Это звучит как приказ, а не просьба, и, возможно, именно поэтому Малфой замирает, а не потому, что его пауза имеет какое-то отношение к размышлению. Гарри, отчаянно ищущий, что бы сказать, пытаясь найти причину, которая остановит Малфоя от бегства, понимает, что тот, должно быть, думает, что он идиот. Гарри признает, что в этот момент он, вероятно, идиот. Он никогда особенно не хотел учиться играть на инструментах, у него никогда не было музыкальных наклонностей, и он полагает, что никогда и не было шанса, пока рос с Дурслями. Так почему же вдруг он хочет, чтобы Малфой научил его? Мало того, что Малфой с такой же вероятностью согласится на уроки музыки, как Волдеморт упадет замертво от пищевого отравления, Малфой из тех людей, которые ничего не делают, если не получат что-то взамен.       Тишина слишком громкая, слишком густая, и Гарри чувствует себя таким неловким, таким беспомощным, что его щеки начинают краснеть. Он только надеется, что монохромный свет скрывает это, но лицо Малфоя не меняет маску враждебного замешательства. Глаза Малфоя непостижимы, расчетливы, и Гарри просто вздыхает, засовывая руки в карманы джинсов, которые он так и не сменил вчера. Его левая ладонь встречается с углом Карты Мародеров, и, вспомнив страстное любопытство Малфоя в раскрытии ее секретов, Гарри вытаскивает ее, решив, что это должно сработать.       — Я, э-э, позволю тебе одолжить это.       Светлые брови Малфоя приподнимаются, и он с отвращением морщит нос.       — Этот бесполезный комок пергамента? Я так не думаю. Все, что он делает, это…       — Оскорбляет тебя? Да, он делает это, когда ты используешь его неправильно. — Гарри разворачивает Карту, и, хотя Малфой ничего не сказал о заключении сделки, он обнаруживает, что хочет показать ему, несмотря на бессмысленные уроки игры на фортепиано. Кроме того, Гарри поставил бы содержимое своего хранилища в Гринготтс на то, что двух дней будет недостаточно, чтобы приблизиться к мастерству владения инструментом. По какой-то поразительной причине Гарри хочет провести время со своим врагом, потому что где-то внутри этого язвительного ядовитого придурка-слизеринца есть мальчик, который ждет, чтобы его спасли, чтобы ему показали свет.       Поэтому Гарри натянуто улыбается и прочищает горло, гадая, что бы сказал Сириус, если бы увидел, что делает его крестник, а затем постукивает палочкой по Карте.       — Торжественно клянусь, что я замышляю только шалость.       Он наблюдает, как Малфой хмурится, наблюдает, как его губы приоткрываются, когда чернила начинают растекаться по пергаменту.       — Это… — Малфой прерывается, и Гарри может сказать, что блондин смущен как рвением, так и недоверием собственного голоса.       На этот раз Гарри весело улыбается, потому что реакция Малфоя напоминает ему его собственную, много лет назад, когда Фред и Джордж Уизли стояли по обе стороны от него.       — Хогвартс? Да. — Гарри протягивает Малфою Карту, и выражение его лица преображается в безудержное удивление и ликование, когда серые глаза пытаются охватить все и сразу.       Гарри осторожно садится на табурет рядом с Малфоем, убеждаясь, что между ними все еще достаточно места, и наблюдает, как эмоции мелькают на его лице. Отсюда свет усиливает остроту скул Малфоя, отбрасывает интересные тени на его губы, и Гарри приходится притворяться, что он не в восторге, когда Малфой вдруг удивленно поднимает глаза.       — Как ты… где ты это взял?       У Гарри сжимается горло — Малфой чуть ли не задыхается от волнения, — поэтому он опускает взгляд и тут же попадает на точку Северуса Снейпа, меряющего шагами кабинет директора.       — Братья Рона подарили ее мне на третьем курсе. — Ностальгическая улыбка растягивает губы Гарри, но она окрашена горечью, когда его глаза следят за движениями Мастера Зелий.       Удивительно, но Малфой фыркает, и когда его жадные глаза останавливаются на Гарри, они наполняются отстраненным чувством восторга.       — Ну, это многое объясняет.       — И что же?       Малфой закатывает глаза.       — Драгоценный Поттер, все это время на твоей стороне было больше, чем удача.       — О-о, — задумчиво кивает Гарри, понимая, что на этот раз он не видит необходимости защищаться, — верно. Не забудь мантию-невидимку. Она тоже помогла.       Малфой скептически смотрит на него, и Гарри невольно думает о груди Малфоя, прижатой к его груди, теплой и дрожащей, прямо перед тем, как он выдал один из своих не очень тщательно охраняемых секретов.       — Ты не врал насчет этого?       — Нет, — мгновенно отвечает Гарри, слегка уязвленный тем, что Малфой мог так подумать. С другой стороны, это Малфой, который всегда предполагает худшее.       Они смотрят друг на друга достаточно долго, чтобы Гарри начал немного нервничать.       — Итак… — он многозначительно смотрит на пианино. — Мы договорились?       Малфой поджимает губы, его тонкие пальцы складывают Карту и убирают ее в его карман, что заставляет Гарри задуматься о том, как долго Малфой носит одни и те же джинсы, и о уменьшенном бумажном пакете, набитом одеждой и спрятанном в рюкзаке.       — Покажи мне свою мантию-невидимку, — напыщенно говорит Малфой.       — Нет, я выполнил свою часть сделки, теперь твоя очередь.       — Отлично. Новая плата за каждый урок. Принимай условия или уходи.       — Хорошо, — соглашается Гарри, задаваясь вопросом, должны ли они пожать друг другу руки или что-то в этом роде. Мысль о тонкой руке Малфоя в его собственной внезапно заставляет сердце учащенно биться. Однако Малфой не выглядит так, будто у него есть какое-либо намерение коснуться руки Гарри, и на самом деле рукопожатие по поводу сделки, вероятно, лишь магловское дело. Гарри не знает, разочарован он или испытывает облегчение.       — Ну, — подсказывает Малфой, явно расстроенный, — чему ты хочешь научиться?       Гарри пожимает плечами.       — Не знаю. Чему-нибудь легкому.       — Хорошо… что ж, начнем с этого… ты должен суметь охватить своими ограниченными возможностями что-то настолько простое… — Малфой легко входит в роль учителя, если не считать оскорбление, которое Гарри почти не замечает, и Гарри не смеет моргнуть, боясь пропустить, как пальцы Малфоя танцуют по клавишам. Это хорошо известная мелодия, Гарри не думает, что найдется живой маглорожденный или магл, который ее не знает, поэтому он более чем немного шокирован, узнав, что Малфой, сторонник превосходства чистокровных, знает ее.       — Ты знаешь Мерцай, Мерцай, Маленькая Звездочка? — ошеломленно спрашивает Гарри. Ему приходится с усилием захлопнуть рот.       Малфой бросает на него долгий раздраженный взгляд.       — А почему не должен?       — Ну… для начала… это магловская песня.       На этот раз Малфой поворачивается к Гарри всем телом, и это сближает их бедра на табурете.       — Ты уверен, что шрам — это единственное, что Темный Лорд сделал с твоей головой, Поттер?       Гарри свирепо смотрит в ответ.       — Что? — и добавляет, отвлекшись: — Почему ты все еще называешь его так? — Малфой вздрагивает, когда Гарри усмехается. — Темный Лорд.       Малфой вздыхает и сардонически спрашивает, как будто не ожидая ответа:       — Почему бы мне не называть его так?       — Потому что это жутко и полное дерьмо. — И больше всего это напоминает Гарри Снейпа, и почему-то он не хочет, чтобы Малфой был запятнан этим, больше нет.       — В общем, — многозначительно начинает Малфой, потирая рукой усталое лицо, — Моцарт был волшебником, Поттер, ты, наглый бабуин. Ты серьезно верил, что кто-то настолько талантливый может быть маглом?       Гарри не обманешь, и он все еще не закончил с темой «Темный лорд».       — Верно, так они тебе и сказали? Пришло время встретиться с музыкой, Малфой. Буквально. — Губы Гарри растягиваются в полуулыбке, когда он слышит, как Малфой давится смехом над его неудачной шуткой.       — Ты был бы удивлен, Поттер, узнав, сколько известных композиторов и художников являются волшебниками и волшебницами.       — А ты был бы удивлен, узнав, сколько маглов действительно в чем-то хороши, Малфой. — Очень по-детски Гарри хочет, чтобы последнее слово осталось за ним. — Так я получу урок или нет?       — Сейчас середина ночи, — парирует Малфой, но его голос не такой жалобный, как он, вероятно, хотел.       — Это тебя не останавливало, — указывает Гарри, вытягивая пальцы и кладя их на случайные клавиши. Они слишком короткие, слишком загорелые и мозолистые рядом с пальцами Малфоя, и Гарри чувствует смутную зависть. Завидовать чьим-то рукам, кто бы мог подумать? Гарри закатывает глаза, прежде чем осознает, что Малфой все еще ничего не сказал, и с мрачным волнением в животе он вспоминает, в каком состоянии блондин был до того, как вошел Гарри. Со вздохом и ошеломляющим желанием еще раз увидеть, как глаза Малфоя загораются энтузиазмом, Гарри прибегает к подкупу.       — Я как-нибудь покажу тебе свою мантию-невидимку.       Малфой ухмыляется. Немного грустно, немного сломано, но, тем не менее, улыбается, и эта улыбка разбивает остатки боли, которые оставались на его лице, открываясь настойчивой надежде Гарри и задевая то странное нечто, что обвивается вокруг его сердца и заставляет тоже улыбаться.

***

      Гермиона завязывает шнурки на ботинках, но каждые несколько секунд поднимает голову и бросает на Гарри этот приводящий в бешенство понимающий взгляд.       — Хорошо, что? — спрашивает Гарри, желая просто спокойно съесть тост и чтобы уже не было подозрений о том, о чем она думает.       — Я не знала, что ты играешь на пианино, Гарри, — ее голос дразнящий, легкий, а на губах хитрая улыбка.       — Я… э-э… я не играю? — слабо пытается Гарри. Он сосредотачивается на том, чтобы разорвать корочку, надеясь, что щеки не такие красные, как кажутся. Он вздыхает. — Извини, если это тебя разбудило.       — О, нет. — Гермиона встает и допивает свою кружку кофе. — Я все равно допоздна читала — на вахте. — Она продолжает пристально смотреть на него, прежде чем тихо произнести: — Дамблдор гордился бы тобой, Гарри. За то, что ты дал Малфою второй шанс.       Гарри смотрит в свою тарелку, потому что, хотя и знает, что это правда, он больше не уверен, что делает это для Дамблдора.       — Верно, — бормочет он, яростно пережевывая тост, несмотря на внезапное отсутствие голода. Его разум слишком рассеян — он все еще наверху, на несколько часов отстал, застрял на раздраженном смехе Малфоя над постоянными ошибками Гарри, над тем, что ему всегда удавалось нажимать не на те клавиши. Там, наверху, в лунном свете, с беспорядочными нотами Мерцай, Мерцай, Маленькая Звездочка, витающими вокруг них, они жили настоящим моментом, и у Гарри никогда не будет достаточно шансов повторить такое снова, ровно как и забыть это. И Гарри не знает, из-за Малфоя это или из-за самого момента.       Гарри возвращается на кухню, когда рука Гермионы касается его плеча после объятия и отстраняется, входит Рон, чтобы хлопнуть его по спине. Они прощаются, и когда Гарри смотрит, как друзья уходят навстречу надвигающейся опасности, он знает, что это будет очень долгий день. День, наполненный тревожным ожиданием. Он задается вопросом, так ли это будет для Малфоя, когда они уйдут через сорок восемь часов.       Он все еще не сказал Малфою, но, вероятно, должен сделать в ближайшее время — сегодня. Но он не может, потому что, если сделает это, все будет казаться окончательным, как будто они больше не вернутся. А Гарри беспокоится, потому что уверен, что Малфой будет либо рад, либо напуган, и он не знает, что хуже.

***

      — Какого черта ты делаешь? — Драко голоден, и он спустился вниз, чтобы поесть, а не для того, чтобы его встретило это — поразительно причудливое сочетание пытающегося готовить Поттера и натиска воспоминаний, вращающихся вокруг более чем сносного урока музыки.       Поттер смотрит на него, и Драко не может сказать, удивлен он его присутствием или нет.       На кухонном столе разбросаны миски и странная посуда, которую Драко никогда раньше не видел, наполовину рассыпанный мешок муки и разбитое яйцо возле ботинка Поттера.       — Выпечка, — говорит Поттер, неаккуратно разбивая свежее яйцо над маленькой миской. Он делает паузу, издает раздражающий и задумчивый гудящий звук, от которого Драко скрипит зубами, а затем добавляет второе и третье яйцо.       — Зачем? — кисло спрашивает Драко, презрительно скривив верхнюю губу, наблюдая, как Поттер слишком долго решает, какой ингредиент добавить следующим.       — Потому что, — Поттер убирает волосы с глаз и оставляет пятно муки, — это довольно целебно.       Драко думает, что это, вероятно, самая глупая вещь, которую он слышал за весь месяц, но он слишком отвлечен чертовым следом на лбу Поттера, чтобы комментировать.       Поттер кладет немного масла в яйца, и Драко поднимает бровь.       — Я не знал, что ты хозяйственный, Поттер. Уизли, должно быть, повезло.       Поттер просто закатывает глаза и взбивает яйца, а Драко обнаруживает, что его взгляд прикован к ловким движениям запястий Поттера. Когда тот ловит его пристальный взгляд, Драко хмурится, его лицо пылает, и он говорит первое, что приходит ему в голову:       — У тебя есть домовой эльф. Зачем идти на ненужные хлопоты?       Поттер пожимает плечами, вытирает руки о джинсы и высыпает щедрое количество муки на стол.       — Мне нравится делать это так.       Драко все еще не понимает, но затем Поттер закатывает рукава и, к полному ужасу Драко, засовывает руки в смесь.       — Есть такая любопытная маленькая посуда, называемая ложкой, Поттер. Это то, что ты используешь, когда не хочешь выглядеть гребаным неандертальцем.       Поттер смеется. Это не тот короткий смех, который Драко привык слышать, он полный, глубокий и приятный.       Что-то в его груди слегка трепещет, и глаза Драко расширяются от незнакомого чувства. Думая, что ему лучше убраться отсюда к черту и подальше от тупого мелодичного смеха Поттера, Драко собирается уйти, но останавливается, когда Поттер бросает ему в грудь плитку шоколада. Квиддичные рефлексы Драко помогают поймать её, и он сардонически приподнимает бровь.       — Ты можешь порубить его, — говорит ему Поттер.       — Я могу? — саркастически спрашивает Драко.       — Ну, можешь сделать тесто, если хочешь. — Поттер указывает на смесь, с которой так жестоко обращается сейчас сам.       — Я бы предпочел поцеловать задницу гнома, — язвительно говорит Драко.       Поттер снова смеется. Блять.       — Хорошо, хорошо, когда в следующий раз увижу гнома, я дам тебе знать.       Это заявление не должно заставлять Драко так много думать, но, к сожалению, разворачивая шоколад и кладя его на деревянную доску, которую протягивает ему Поттер, Драко ловит себя на том, что обдумывает его слова и последствия, которые твердят, что он будет в мыслях Поттера в будущем, даже если эти мысли будут вращаться вокруг грязного садового гнома — и это осознание делает опасно незнакомые вещи с этой трепещущей штукой в груди Драко.       Что будет, когда Поттер уйдет? Драко знает, что он уйдет — он только не понимает, почему Поттер до сих пор не поднял эту тему, он, очевидно, не знает, что Драко знает. Может быть, и к лучшему, что некоторые вещи остаются невысказанными. Но после того, как это — чем бы это ни было — закончится, Драко действительно будет у Поттера в мыслях? И почему Драко вообще это волнует — нет, ему все равно, ему все равно, потому что он должен ненавидеть Поттера, это все, что у Драко сейчас осталось, и ему нужно за это цепляться.       Драко выплескивает свои непонятные эмоции на ничего не подозревающую шоколадную плитку, и нож ощущается так хорошо и тяжело в его руках. На самом деле, он настолько энергичен, что Поттер поднимает взгляд от грязи, в которую погрузился по локоть, и приподнимает бровь.       Драко даже не знает, что делает или почему делает, возможно, это как-то связано с отпечатком муки на лбу Поттера, муки, которая почти скрывает его шрам, действует как завеса, скрывающая все, с чем Драко вырос, веря в своего врага. И на мгновение кажется, что они просто двое парней, готовящих на кухне, и хотя это само по себе должно показаться странным, Драко чувствует себя довольным.       У него, должно быть, развязывается язык, потому что он говорит:       — Что мы делаем?       Мы, а не ты, и это обосновывает чувства Драко, заставляет его осознать, что ему нравится, что он принял эту маленькую встречу, которую они с Поттером устроили, не убивая друг друга и ведя почти вежливые разговоры. Как прошлой ночью — этим утром, мысленно поправляет себя Драко, — когда не было ни одного спора, и Драко нравилось. Прямо сейчас Драко может забыть, что такая установка не продлится долго, что она может развалиться в любой день, и, хотя это должно приводить его в восторг, вместо этого он становится нервным и беспокойным, как будто ждет визита, который обещают слишком долго.       — Печенье с шоколадной крошкой, — говорит Поттер, и в его голосе слышится улыбка.       Драко морщит нос.       — Шоколадную картошку? Мерлин, маглы действительно неисправимы. Картошка и шоколад, это, должно быть, самая мерзкая вещь, которую я когда-либо…       Поттер снова смеется, ухмыляется во все зубы и издает звуки, которые не должны быть настолько успокаивающими, а затем указывает на нарезанный шоколад перед Драко.       — Крошка, идиот. Не картошка.       Глаза Драко расширяются, и он не должен чувствовать себя таким застигнутым врасплох, таким смущенным, но он чувствует, и смущение всегда заставляло его терять сдержанность. Может быть, именно поэтому он бросает немного шоколада в Поттера и начинает то, о чем, вероятно, позже пожалеет.       Поттер прекращает мешать тесто; наступает тишина, которая длится одну, две секунды — ее нарушает только скрип стен, — и Поттер бросает муку Драко в плечо. Он двигается быстро, слишком быстро, чтобы Драко мог увернуться от нападения, но это нормально, потому что Драко просто берет яйцо и запускает его в ответ. Яйцо растрескивается по волосам Поттера, стекает по шее, и, наблюдая за сползающим желтком, Драко улыбается, ухмыляется и смеется.       Битва скоро обостряется, как и все, что слишком весело или слишком запрещено, и тогда они становятся просто двумя мальчиками, ныряющими по кухне, в зоне боевых действий из муки, яиц и шоколада, используя мебель в своих интересах — похоже, что все в мире сжалось до этого момента. Снаружи не идет война, люди, которых они любят, не умирают, просто Поттер размазывает тесто для печенья по лицу Драко, его пальцы теплые и мягкие, а Драко пытается отодрать Поттера от себя.       Где-то в ходе драки Драко засучивает рукава и даже не замечает этого, пока взгляд Поттера не падает на его обнаженное предплечье, а затем момент разрушается суровой силой реальности. Грудь Драко вздымается, но его возбуждение исчезло — исчезло и сменилось страхом и стыдом. Он делает шаг назад, но это не увеличивает дистанцию достаточно, потому что с самого начала он был слишком близко к Поттеру.       Поттер не отводит взгляда от Темной Метки, четкой и черной на коже, и то, что трепетало внутри грудной клетки Драко — так беспорядочно трепетало раньше, — теперь увядает и умирает.       Драко двигается быстро, позволяет ногам нести его назад, а затем глаза Поттера ловят его глаза, и они — тлеющий изумруд, который прожигает душу Драко, заставляет его сожалеть о том, кто он и что он сделал — они заставляют его тосковать о том, что — только теперь приходит понимание — он никогда не сможет иметь. Подтверждение.       Драко больше не может смотреть, потому что если будет это делать, то разочарование Поттера отразится в этих великолепных зеленых глазах, возможно, даже разорвет Драко на части. Поэтому он делает то, что у него получается лучше всего — бежит и даже не останавливается, когда Поттер зовет:       — Драко, подожди!       Но Драко не ждет, он не останавливается, чтобы задаться вопросом, почему он стал Драко, а не Малфоем, он только бежит, бежит и бежит, и к тому времени, когда оказывается в безопасности за закрытой дверью, его сердце бьется так быстро, что это больно.