Глава 9: В конце концов умерла ли надежда?
10 февраля 2022 г., 17:00
Гарри застыл на пустой кухне, с его волос капает яичный желток, а под ногтями застряло тесто для печенья.
Он чувствует, что легкие застряли в горле, перекрыв способность дышать — или, может, это просто из-за бешено колотящегося сердца в груди, стремительного водоворота волнения и чего-то еще, чего Гарри не испытывал, даже когда Джинни взяла его за руку и сказала, что любит его уже шесть лет как.
Джинни здесь нет, она в мире, который Гарри оставил позади, в мире, в который неизвестно сможет ли он когда-нибудь вернуться, и хотя он беспокоится за нее, потому что она сестра Рона, он больше не ищет ее точку на Карте Мародеров, как будто это его единственная причина надеяться на хорошее. Гарри когда-то любил Джинни, она волновала его, делала счастливым, но это было до того, как плечи Гарри раздавила тяжесть предначертанного.
Несколько минут назад, здесь, на кухне, улыбающееся лицо Малфоя вернуло все эти эмоции с приливом пьянящего восторга, именно Малфой заставил Гарри забыть обо всем, кроме улыбки на его лице и боли в щеках. Именно Малфой отвлек Гарри от стресса, вызванного беспокойством о Роне и Гермионе.
Но теперь Малфой ушел, а Гарри все еще может видеть белые волосы, когда он исчез за дверью, все еще может чувствовать его внезапное отсутствие, как свежую рану в груди. И Гарри цепенеет, отчужденный от всего, что его окружает, потому что не может понять, почему это так важно. Почему его должен преследовать нескрываемый страх в серых глазах Малфоя? Выражение стыда, которое сорвало улыбку с его лица и вернуло к тому, чтобы быть просто Малфоем и Поттером?
Темная Метка отпечаталась на изнанке век Гарри, как теплый свет солнца, если войти в полутемную комнату, но Гарри не чувствует отвращение или ненависть, только сожаление и отчаянное желание провести пальцем по черным линиям и сказать Малфою: «Все в порядке, ты можешь попробовать поступить лучше».
Но уже слишком поздно. Малфой ушел. И Гарри не знает, будет ли у него когда-нибудь шанс все исправить. Зная Малфоя, Гарри предполагает, что тот не выйдет до утра, и тогда у него будет только один день, один ужасно короткий день, чтобы заставить Малфоя увидеть, что жизнь человека не определяется отметиной на его коже — сказать ему, что где-то внутри живет второй шанс, который только и ждет, чтобы им воспользовались.
Гарри вздыхает, и вздох достаточно громкий, чтобы эхом разнестись по кухне. Отказываясь верить, что из-за ушедшего Малфоя он чувствует себя одиноким, Гарри стискивает зубы и несколько раз взмахивает палочкой, уничтожая следы их битвы едой и ужасный беспорядок на своем теле.
Несколько раз очистив неиспользуемую и ржавую духовку, Гарри ставит печься печенье, задаваясь вопросом, осталась ли возможность убедить Малфоя попробовать хоть одно из них.
***
Драко чует это. Сладкий аромат выпечки и шоколада, доносящийся наверх и сквозь стены. И больше всего на свете он хочет спуститься и попробовать одно, вонзить зубы в печенье, которое — он уверен — с этого дня будет напоминать ему о Поттере. Но он не двигается. Его кулаки сжимаются на полу рядом с ним, и он смотрит на гигантскую кровать в центре комнаты, на отвратительное лоскутное зеленое одеяло, которое беспорядочно лежит поверх нее. Это ужасно и напоминает Драко что-то, что могло бы принадлежать его прапрабабушке, но оно зеленое. И хотя Поттер, должно быть, смеялся, когда колдовал его, факт остается фактом: он все еще принимал во внимание предпочтения Драко, какими бы расплывчатыми они ни были. Поттер, очевидно, думал о том, что могло бы помочь Драко почувствовать себя более комфортно. Он, как и многие другие люди, не знает, что, хотя было время, когда Драко предпочитал зеленый цвет любому другому, теперь он его ненавидит. Точно так же, как ненавидит Поттера, и Драко не позволяет себе признать, что если бы это действительно было правдой, то ему было бы все равно, что думает Поттер. Вот почему он не может вернуться на кухню, где чертов Поттер с его чертовыми зелеными глазами будет ждать, полный разочарования. Драко привык быть неудачником, привык подводить людей, но до сих пор ему было все равно. До тех пор, пока Поттер не улыбнулся и не засмеялся вместе с ним, как будто ему действительно весело, как будто он наслаждается моментом, который они разделили, как будто Драко не был тем человеком, который превращал его жизнь в ад на протяжении всей школы. По крайней мере, до тех пор, пока Поттер не заметил Метку, которую Драко теперь пытается выцарапать со своей руки. Кожа кровит, но Метка все еще там, преследует его прошлым, от которого он не может убежать, и с разочарованным всхлипыванием, которое больше похоже на рыдание, Драко понимает, что она всегда будет там. И ничто этого не изменит.***
Гарри слишком взволнован для еды. Так что он пропускает обед. Он подумывает о том, чтобы подняться наверх и оставить тарелку с печеньем у двери Малфоя, но решает этого не делать. Он ходит по гостиной, перекатывая палочку в ладонях и пытаясь придумать что-нибудь, чтобы отвлечься от беспокойства, но все, что он видит перед глазами, — страх Малфоя, и от этого становится только хуже. Уже почти три часа, а Рон и Гермиона еще не вернулись. Они сказали, что постараются вернуться до этого времени, и хотя Гарри знает, что Рон всегда приходит с опозданием на несколько минут после любого запланированного часа, с ним Гермиона, а она должна быть организованной и уравновешенной. Они бы уже были здесь, если бы что-то не пошло ужасно неправильно, и Гарри не может избавиться от острого, как бритва, комка страха в горле. Не может стряхнуть с себя обреченное беспокойство, которое вцепляется ему в плечи. Дедушкины часы продолжают тикать в такт шагам Гарри. Над головой раздается скрип, но Гарри не останавливается, не может остановиться. Он сосредотачивается на глубоком дыхании, наблюдая, как стрелка часов, которые мистер и миссис Уизли подарили ему на день рождения, приближается все ближе и ближе к четвертому часу. Гарри падает в кресло, разжигая огонь, чтобы чем-то заняться, надеясь, что пламя на какое-то время привлечет его внимание. Но когда оно ярко разгорается, все, что он может видеть — это иллюзию, — Сириус рядом, чтобы поговорить с ним, сказать, что все будет хорошо, что Гермиона — самая умная ведьма своего возраста, а Рон храбрее, чем люди думают о нем. Гарри проводит рукой по волосам, снова откидывает их назад, чтобы привести пряди в еще больший беспорядок. Он трет глаза, жалея, что отдал Малфою Карту, потому что нестерпимо хочет взять ее и изучить, подумать о своих одноклассниках, друзьях и о том, чем они сейчас занимаются. Сражаются ли они или бегут от одной из таящихся в замке угроз — Пожирателей Смерти. От этой мысли Гарри вздрагивает и встает, чтобы подойти к окну. Вглядываясь сквозь занавески, он ожидает увидеть темные фигуры — двух Пожирателей Смерти, которые наблюдали за зданием с первого утра, когда они прибыли сюда после свадьбы Билла и Флер, — но их там нет. И Гарри чувствует, как по спине пробегает дрожь, потому что если их нет здесь, то это должно означать, что они где-то в другом месте, где-то они нужнее, важнее. Его мысли немедленно перелетают к Рону и Гермионе, и все тело холодеет. Что, если бы их схватили? Но этого не могло произойти — Гермиона сказала, что пошлет ему весточку через фальшивый галеон, точно так же, как они делали в Отряде Дамблдора, если что-то пойдет не так. Но сейчас четыре часа, а они все еще не вернулись, и Гарри вот-вот сойдет с ума. Ему нужно что-то сделать — что угодно. И как бы сильно Гермиона ни возненавидела его, если он попытается пойти и найти их, это будет стоить того — их жизни будут стоить того. Гарри быстро принимает решение, хватает сумку оттуда, где спрятал ее за стулом, и выбегает из комнаты. Он уже почти у входной двери, когда его останавливает голос: — Что ты делаешь? Он мягкий, спокойный, и это не похоже ни на что, что Гарри когда-либо слышал от Малфоя раньше. Гарри медленно поворачивается, разрываясь между тем, что увидит, и тем, где должен быть прямо сейчас. Малфой стоит на предпоследней ступеньке, его нога колеблется в воздухе, так и не сделав последний шаг, а лицо тщательно лишено эмоций, за исключением глаз — прищуренных глаз, которые смотрят с подозрением. Его лицо сейчас в основном чистое, за исключением полоски муки под подбородком, и как бы Гарри ни старался не пялиться, его взгляд притягивается к этому, как магнит. Гарри знает, что нет ничего, что он мог бы сказать, чтобы ничего не выдать. — Я… я… — он запинается — неудивительно, что ему трудно говорить. Малфой делает последние два шага, и вот их разделяет всего один метр коридора. И когда Гарри яснее видит лицо Малфоя, оно меняется, на мгновение проступает замешательство, и именно тогда Гарри понимает, что его собственное лицо, вероятно, пересечено паникой. — Что? — шепчет Малфой, как будто ему кажется, он вот-вот снова услышит, что его мать умерла. Гарри качает головой, задаваясь вопросом, есть ли что-то еще в этом мире, что может вызвать такую реакцию у Малфоя. И, может быть, потому что Гарри надоело притворяться, что неизбежного не произойдет, или потому что он знает, что разговоры помогают, он хрипло отвечает: — Рон и Гермиона — они… они не вернулись. Что-то в выражении лица Малфоя снова становится знакомым, и он кивает, как будто знал, что все так. Но затем его взгляд скользит по телу Гарри, вниз к его рукам, которые сжимают палочку и рюкзак, и адамово яблоко Малфоя заметно покачивается, когда он сглатывает. — Ты собираешься идти за ними? Гарри хмурится, не понимает вопроса. Должно быть очевидно, что он никогда не бросит своих друзей, если они в нем нуждаются, и он не понимает, почему Малфоя это волнует. Может быть, ему все равно, может быть, Малфой просто пытается постичь тонкости дружбы, которые никогда не сможет охватить своим разумом. Но это должно быть нечто большее, потому что маленькая тень страха вернулась, прячась в этих серебристых радужках, и от этого Гарри пошатывается на ногах. Гарри приоткрывает губы, чтобы пробормотать что-то утвердительное, но прежде чем он успевает, Малфой бросает: — Они вернутся, — и его тон — фасад небрежности, который Гарри видит насквозь, вот только он не знает, что ждет его с другой стороны. Гарри напряженно хмурит брови, раздраженный глупым вопросом Малфоя и его глупым ответом. — Ты этого не знаешь. — Опрометчивые решения приведут тебя к гибели, Поттер. — Вот он, знакомый уксус за словами Малфоя. Гарри уверен, что не упустил его. — Что ты хочешь этим сказать? — огрызается Гарри. Он не может терять время, потому что его друзья могут умирать прямо сейчас — нет, он не может думать об этом, ему просто нужно двигаться. — Ты не можешь всегда быть героем. Они вернутся, и с ними все будет в порядке. Если бы они были твоими друзьями, ты бы доверял им больше. — Малфой звучит так уверенно, что Гарри прерывисто вздыхает, не зная, утешаться или обижаться на слова своего врага. — Дело не в том, чтобы быть героем, Малфой, — тихо говорит он. Малфой усмехается, и Гарри клянется, что ему это показалось, но Малфой, кажется, придвигается ближе. — Хуйня, все так. Ты не можешь смириться с тем фактом, что они где-то там, пока ты застрял здесь — со мной. Ты ненавидишь это. — На этот раз Малфой делает заметный шаг вперед, и в его голосе звучит горечь, как будто он пытается убедить себя так же сильно, как и Гарри. — Знаешь что? Ты прав. Но это не имеет ничего общего с героизмом — это потому, что они люди, о которых я забочусь! И мне невыносима мысль о том, что они могут пострадать! — Ты обманываешь себя, Поттер, — усмехается Малфой, — ты просто не можешь обойтись без славы за их спасение. — Ты охуеть как ошибаешься! — ТОГДА ПОЧЕМУ ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ОСТАТЬСЯ?! — крик Малфоя раздается как будто из ниоткуда, и у них обоих перехватывает дыхание. Глаза Гарри расширяются, когда он все понимает — напряженное от гнева лицо Малфоя, его серые глаза, едва сдерживающие в себе испуганную мольбу. Гарри видит это и спрашивает себя, когда он стал достаточно наблюдательным, чтобы разгадать смысл, скрывающийся за самообладанием Драко Малфоя. Гарри не знает, что сказать, поэтому настороженно наблюдает, как Малфой хмурится, как будто только что осознал, что ляпнул, наблюдает за розовым румянцем, который крадется по его алебастровым щекам. И вдруг это обретает смысл, и Гарри понимает, что Малфой должен что-то знать, должен знать, что через два дня он все равно уйдет. Его сердце колотится от тупой боли — Малфой хочет, чтобы я остался? — Я… мне нужно быть там… сражаться. — У Гарри перехватывает дыхание. Грудь Малфоя вздымается, но он ничего не говорит, только свирепо сверлит взглядом. Гарри смотрит в жесткие глаза, на тонкие изогнутые ресницы, которые изящно обрамляют их, неохотно думает о правильном и неправильном и, прежде чем может остановить себя, говорит: — Ты можешь пойти с нами. Это смешно, Гарри знает, что это смешно, потому что ни в одном из их планов не учитывалась возможность четвертого человека. Малфой может выдать их, может побежать за помощью, как только они выйдут из-под защиты вокруг площади Гриммо — все может быть разрушено, уничтожено. Но на мгновение Гарри думает, что они могли бы что-нибудь придумать, что ни одна из проблем не имела бы значения, если бы только Малфой сказал «да». Но его предложение напрасно, потому что, как только эта идея вылетает из его уст, Малфой приходит в ярость. — Ты что, блять, совсем тупой? — вскипает он, его губы растягиваются, обнажая жемчужно-белые зубы. Надежда Гарри распадается в разочарованное ничто, такое сильное, что становится больно. Конечно, Драко Малфой никогда бы не принял такое предложение, и Малфой прав, Гарри действительно заблуждается, если думает, что тот откажется от ярлыка труса, чтобы пойти и сражаться с ними. Теперь, увидев, как ярость исказила лицо Малфоя, Гарри понимает, что это было глупое предложение, что он никогда не сможет доверять Малфою настолько, чтобы рассказать ему о Крестражах, о миссии, которую оставил ему Дамблдор. А ему так хотелось верить, что сможет. — Может быть, и тупой, — враждебно парирует Гарри. Взгляд Малфоя становится интенсивнее. — Я скорее умру, чем присоединюсь к тебе и твоим гребаным друзьям, Поттер. Гарри отшатывается, как от пощечины, и, возможно, его болезненная реакция очевидна, потому что в глазах Малфоя мелькает что-то чужеродное. У Гарри нет времени ответить или признать, что что-то сжимается у него в груди, потому что в этот момент галеон в заднем кармане горит, и без секундной паузы Гарри хватает монету и читает: «Проблемы. План начинается прямо сейчас. Поторопись». Желудок сводит судорогой. Ладони начинают потеть, и когда Гарри поднимает взгляд, глаза Малфоя наполняются мукой. Но нельзя терять времени, нельзя пытаться убедить того, кто предпочел бы убежать от жизни, чем сделать правильный выбор, поэтому все, что Гарри чувствует, — это резкий прилив сожаления о том, что могло бы быть, когда тихо говорит: — Прощай, Малфой. И уходит. И Гарри не думает, что когда-нибудь сможет выбросить из головы тоскливый потерянный взгляд Малфоя.***
Драко смотрит на пустое пространство, оставленное Поттером позади, и внезапно, когда тот ушел, чувствует клаустрофобию, как будто воздух может сомкнуться вокруг него в любой момент. Поттер ушел… может быть, навсегда… и Драко не знает, что делать… он застрял здесь без палочки — один… и начинается паника. Драко дурак — дурак, что надеялся, думал даже на секунду, что Поттер действительно останется, только потому, что он попросил. Дыхание начинает прерываться короткими спорадическими всхлипываниями, которые обжигают горло на выходе. Пальцы сжимаются в болезненные кулаки, и, даже не успев решить, что делать, Драко отступает обратно вверх по лестнице. Он не может уйти — он в клетке, а даже если бы мог, он не знает, куда бы пошел. Может быть, он закроется в комнате на чердаке и притворится, что его не существует, но когда ноги достигают верхней площадки, он сворачивает в комнату с пианино, комнату с генеалогическим древом Блэков, а затем каждая унция ярости и ненависти к себе превращается в один спонтанный всплеск насилия. Ногти Драко рвут обои, кромсают лица семьи, которую он никогда не знал, семьи, частью которой он теперь хотел бы не быть. Он кричит и рычит, и к тому времени, когда стена остается голой, если не считать обрывков цветной ткани, руки Драко красные и ободранные, а щеки мокрые. Драко падает на колени, ударяется о половицы, и кажется, что каждая частичка его энергии улетучилась и оставила его пустой оболочкой. — Ты можешь пойти с нами. Нет, нет, Драко не может. Он даже не позволил себе подумать об этом. Даже когда что-то так ярко вспыхнуло внутри в удовольствии от идеи свободы и шанса сделать что-то правильно, он раздавил свою надежду, как насекомое, и теперь не думает, что когда-нибудь сможет снова почувствовать ее. А воспоминание о лице Поттера, о том, как уголки его глаз напряглись, как будто ему было больно от слов Драко, и хотя от этого он должен чувствовать себя счастливым, радостным — он навсегда прогнал Поттера, — вместо этого ощущает только боль. Теперь, сидя в покрытой пылью комнате с хламом, Драко спрашивает себя, почему? Почему он не мог пойти с Поттером? Потому что теперь, когда он остался один, этот единственный упущенный шанс на искупление кажется ошибкой всей его жизни. Но действительно ли это было бы оно? Искупление? Драко пытается представить себя бегущим — бегущим рядом с Поттером и, без сомнения, Уизли и Грейнджер, и картинка настолько неправильная, что его тошнит. Он задается вопросом, стал бы Поттер доверять ему, вернул бы его палочку. И даже более того, Драко спрашивает себя, смог бы он доверять самому себе. Как только он снова овладел бы своей магией, развернулся бы он с рычанием, напал бы на своего врага и вернул бы все на свои места, исправил бы ошибку, которую совершил его отец два года назад? Драко нравится думать, что так бы и было, что именно так все и обернулось бы, но он уже не так уверен в этом, когда разум выдает мысль о том, что он мог бы сразиться, убрать Уизли и Грейнджер со сцены, чтобы были только они с Поттером. Может, это из-за еды, которую Поттер оставлял ему, яблок или одежды, или, может быть, дело не только в этом. Может, это расслабленная улыбка, которую Драко видит, когда закрывает глаза — улыбка, которую показывал Поттер, когда размазывал тесто для печенья по его волосам, — это все меняет. Драко все равно, ему наплевать на войну, ему наплевать на то, кто жив, а кто умер, но где-то за последние шесть дней Поттер стал своего рода опорой, кем-то, на кого Драко может положиться, встретиться с ним в споре, бросить вызов его мыслям и тем знаниям, с которыми он вырос. Каким-то образом Поттер стал единственной правдой, оставшейся в жизни Драко, единственным настоящим, что он может гарантировать, — чертов Святой Поттер, который спасает положение снова и снова. Вот почему Драко хотел, чтобы Поттер остался, потому что он был всем, что у него было. Они бы ссорились, играли на пианино при лунном свете, оскорбляли друг друга, и все было бы нормально. А если бы Драко ушел, пошел с Поттером сражаться на войне, где ему не место, все изменилось бы — Драко был бы вынужден выбирать, а это означало бы отбросить все непоколебимые факты, его уверенность в том, кто такой Поттер, в забвение. И Драко не думает, что готов, не думает, что он когда-нибудь будет готов к этому. Вот почему он не мог пойти. Почему он рискнул увидеть, как боль мимолетно скользнула по лицу Поттера. Но сейчас все это не имеет значения. Поттер может быть мертв к утру. И Драко никогда больше не придется видеть эти зеленые глаза, никогда не придется сомневаться в собственных чувствах или в том, что трепещет у него в груди. Он пытается убедить себя, что это то, чего он хочет, чтобы Поттер умер, но эта мысль только удваивает тошноту, и он стискивает зубы из-за комка в горле. Драко опускает голову, смотрит на алое месиво вместо ногтей, и это сразу же напоминает ему о цепях, впивающихся в запястья, цепях, за которые он бесполезно цеплялся несколько дней, и сырой кирпичной комнате с резким светом одной-единственной лампочки, качающейся и визжащей над ним. Они придут и отпустят его, дадут ему кашу на ржавом металлическом подносе, и Драко будет просто смотреть на нее невидящими глазами, пока они не заставят его съесть ее. И тогда начнется допрос. Всегда одно и то же. Они скажут, что Драко лжет, что он здесь только как шпион-Пожиратель Смерти, чтобы выведать информацию. Скажут, что будет лучше, если просто убить его сейчас. — Пожалуйста, найдите ее! Я сделаю все, что угодно… Клянусь, я не лгу, клянусь… Двое мужчин, авроры с суровыми лицами, закутанные в мантии, обмениваются взглядами. И Драко паникует, потому что они не могут сказать «Нет»… они просто не могут… и… — Я говорю правду! Я говорю ебаную правду, черт возьми, почему вы, блять, не хотите МЕНЯ ВЫСЛУШАТЬ?! Руки хватают его за грудки так крепко, что он едва может дышать, и Оглушающее бьет в живот, опрокидывая вперед, а затем все, что он может видеть, — это чернота. Проснувшись, он сидит на стуле, его запястья снова связаны, и на этот раз напротив него сидит только один человек. Комната другая, светлее, и это заставляет Драко нервничать. Это Ремус Люпин, и Драко прикусывает язык, потому что от того, что он узнал его, только сильнее хочется наброситься. — Мистер Малфой… Обращение вызывает образы длинных белых волос и измученного выражения лица, тонкого рта и черной трости, в которой скрывается оружие. Драко никогда не будет своим отцом, и прямо сейчас он понимает, что не хочет им быть. — НЕ НАЗЫВАЙТЕ МЕНЯ ТАК! — его голос хриплый, и вспышка гнева заставляет оборотня сложить руки на столе. — Драко… скажи мне правду. — Фальшивая доброта, Драко знает, что этому человеку на него наплевать, и ерзает на стуле. — Я сказал правду, — хрипит он, но этого недостаточно. Волк просто кивает, и Драко чувствует во рту привкус крови — с такой силой он стиснул зубы на языке. — Если бы это было правдой, ты бы не пришел к нам в облике Северуса Снейпа. Глаза Драко расширяются, и внезапно он настойчиво хочет поговорить. — Он один из вас! — шипит он. — Как вы можете, блять, не знать, вы ебаные тупые… — Драко качает головой и дергается вперед, не заботясь о том, что может сломать себе запястья, пытаясь освободиться. Наручники не поддаются, и Драко чувствует себя беспомощно, горько. Злые слезы начинают затуманивать зрение. — Она у них… они что-то сделали с мамой… Я… я больше не хочу там быть! Снейп сказал, что вы мне поможете! Люпин выглядит усталым, даже грустным, как будто знает что-то, чего не знает Драко, и это бесит, так чертовски бесит, что он больше не может найти слов. — И мы поможем. После того, как ты поможешь нам, после того, как ты будешь сотрудничать и скажешь нам правду — Веритасерум, похоже, не оказывает на тебя никакого влияния. И Драко просто хочется кричать, кричать, чтобы больше не думать, потому что он никогда в жизни не чувствовал себя таким разбитым. — Это то, для чего вы нужны, верно? СПАСАТЬ ЛЮДЕЙ?! ТАК НАЙДИТЕ ЕЕ! НАЙДИТЕ ЕЕ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, помогите ей… помогите ей! — Голос Драко затихает в беспомощности, и он плачет. — Драко, если бы наши позиции поменялись местами… ты должен понять — это война! Иногда доверия недостаточно. — Драко не понимает, у него болит грудь, болят руки, болит все. — Когда придет время, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь твоей матери. Драко тяжело вздыхает, делает глубокий вдох и заставляет себя успокоиться, потому что ему так хочется верить в то, что он слышит. — К-клянусь, — говорит он, и, хотя такой ослабший, его голос все еще звучит смертельно. Волк кажется невозмутимым, но кивает напряженно. Авроры возвращаются, и Драко забирают. В последующие дни Ремус Люпин приносит ему еду, а иногда и шоколад. Драко никогда его не ест. Все происходит, когда Драко спит, скорчившись в углу, — у него болит шея. Раздается резкий пронзительный визг, похожий на сигнал тревоги, и над головой Драко слышатся крики, вопли и гулкие голоса. Затем начинают летать заклинания, раздаются громкие удары и тяжелый запах страха и серы. Сознание Драко затуманено, но он понимает, испытывает мучительное чувство в животе, которое подсказывает ему, что происходит. Какая бы это ни была база или штаб-квартира, на нее напали, и хотя Драко думает, что лживые авроры заслуживают того, что получают, он напуган. Ему так страшно. Никто не приходит долгое время, несколько часов, и Драко думает, что, вероятно, его оставят здесь умирать, если только Пожиратели Смерти не найдут его первыми. Почему-то он не знает, что хуже. Дверь распахивается, и помещение наполняется густым дымом и обломками, и прежде чем Драко успевает закашляться, кто-то подбегает к нему и приседает рядом. Это Волк, и его лицо искажено ужасом. Он что-то бормочет — заклинание, — но Драко плохо слышит, в ушах все еще звенит от взрыва, он чувствует, как путы на запястьях спадают, и странная теплая волна энергии окутывает его, как мантия. Затем он встает, и они бегут, палочка Люпина впивается в поясницу Драко, а его голос выкрикивает срочные приказы поверх шума. Драко шатко стоит на ногах, но движется по коридорам с отсутствующими кусками стен и большими атриумами, заполненными сотнями перевернутых и сломанных стульев. Струя зеленого света проносится над его плечом, и с приглушенным проклятием Драко слышит, как Люпин поворачивается и направляет заклинание Щита в нападающего. Они продолжают бежать, даже когда Драко слышит женский крик, пронзительный и болезненный, перекрывающий оглушительную бойню вокруг. В конце комнаты яркое пространство света — целая стена вырвана из здания, — и Драко знает, что они направляются именно туда. Он не сбавляет скорости. А затем свежий моросящий воздух окружает их, капли дождя падают на кожу Драко — и это так приятно, — он просто хочет стоять там и впитывать это, — но Волк тянет его за руку, и они снова бегут. Мимо высоких серых зданий и огромных пустых участков, ни одного человека в поле зрения, какая-то промышленная зона, но у Драко нет времени думать об этом, потому что затем Люпин хватает его за воротник разорванной дорожной мантии, и они аппарируют. Рывок за пупок, неприятный и сильный, приводит Драко на порог грязного белого каменного дома. Люпин стоит у него за спиной, его дыхание горячее и прерывистое, от чего по спине Драко пробегают мурашки отвращения, но затем его толкают вперед, через дверной проем, который тут же запирается за ними. Прихожая темная и затянутая паутиной, и нервы Драко звенят. — Где мы? — закипает он. Ответа нет, Волк слишком занят, накладывая сложные заклинания на дверь, его голос быстрый и серьезный, и Драко слишком поздно понимает, что это — охранные заклинания, удерживающие его внутри. — Какого хрена ты делаешь?! — Его голос звучит испуганно, и он ненавидит это. Все тело напрягается, когда его резко отбрасывает к стене. Штукатурка трескается у него за спиной, и это вызывает совершенно новую боль в позвоночнике, напоминая об усталости. — Защищаю тебя! По какой бы то ни было причине, да поможет мне бог! Ты останешься здесь — не пытайся сбежать — это только сожжет тебя, — смертельно серьезно шепчет Люпин. — Что?! Что, блять, сделает… — Заткнись! Это к лучшему, Малфой! Имей немного доверия — делай то, что они говорят, — и ты скоро снова увидишь и свою мать, и свою палочку. — Глаза Люпина так широко раскрыты, так суровы, что на мгновение Драко попадает обратно в класс, как будто человек перед ним все еще его профессор. Драко свирепо смотрит в ответ. — Отпусти меня, грязный лживый ублюдок! — Говори тише и слушай меня! — Ноздри Люпина раздуваются, но прежде чем он что-либо еще успевает сказать, раздаются торопливые шаги, из-за угла появляется фигура, и требуется несколько слишком долгих секунд, чтобы взгляд Поттера с облегчением остановился на Драко и наполнился яростью настолько сильной, что по телу Драко пробежала дрожь. С тех пор прошла почти неделя, самая бурная неделя в жизни Драко. И кто бы мог подумать, что раздражающе зеленые глаза Поттера будут чем-то, по чему Драко будет скучать, сидя на коленях в темном и пустом доме? Должно быть, уже почти ночь, потому что кожа выглядит устрашающе бледной в тусклом свете, и когда Драко медленно поднимается на ноги, он подавляет внезапное осознание того, что где-то внутри него все еще остается надежда, что Поттер может вернуться. Но затем в тишине снизу раздается шум, громкий треск, и, несмотря ни на что, несмотря на здравый смысл и рассуждения, надежда Драко возвращается к жизни, как Феникс из пепла. И никогда раньше он не питал такой сильной надежды, такой сильной, что его сердце подпрыгивает в груди.
