Искушение на фронте

      Жар, ярость, видение красочных, унижающих достоинство боксеров и бессмысленных оскорбительных знаков, отпечатанных на магловских рубашках, — все закручивается в бесконечный узел «Поттер-Поттер-Поттер». И Драко некуда бежать, негде спрятаться, потому что каким-то образом центром его жизни стал Поттер. Или, может быть, это лишь потому что прямо сейчас Поттер — все, что видит Драко, его глаза зеленые, как мох в темноте, широко раскрытые и пристально смотрящие, прикованные к Драко, как будто он тоже все, что видит Поттер.       И хотя Драко твердо намерен задушить Мальчика-Который-Выжил и сжечь пакет с одеждой, в следующую секунду все меняется. Лицо Поттера смягчается, его дыхание становится дразнящим, и Драко едва может дышать — не может сосредоточиться ни на чем, кроме головокружительной волны запаха Поттера, и где-то в нем Драко ощущает слабый запах теста для печенья. Драко сглатывает сухость в горле, но это не работает, он жаждет чего-то, чего никогда не знал, чего, похоже, жаждет и Поттер.       Поттер выпускает дрожащий порыв воздуха, щекоча пряди волос, полузакрывающие пристальный взгляд Драко, и облизывает губы. Все это неправильно — Драко должен быть в ярости, а не под гипнозом, — и когда он снова смотрит в глаза Поттера, тот смотрит в ответ с чем-то ужасно похожим на желание.       Это неправильно, Драко, должно быть, воображает себе это, Поттер не может хотеть так близко находиться к нему, не может хотеть того, что Драко видит — это невозможно — все невозможно — даже более того, потому что Драко понимает, что тоже хочет Поттера. Хочет сократить дистанцию между ними, пересечь расстояние до губ, которые выглядят такими же сухими, как и у самого Драко, — и он не понимает, что с ним не так, что с ним происходит. Поттер, должно быть, заморочил ему голову. Потому что это — эта ошеломляющая реакция на тепло Поттера, на ощущение его твердой груди под сжатыми в кулаки ладонями — просто ненормально.       Это Гарри Поттер, и это чертовски безумно.       — Ты ебаный сумасшедший, — шепчет Драко, его голос хриплый и скрипучий, и он не знает, говорит он это Поттеру или себе. Он заставляет пальцы разжаться на джемпере Поттера, заставляет ноги отпрыгнуть назад, будто от огня. Но даже по мере того, как расстояние между ними увеличивается, единственное, что Драко может чувствовать, это жжение на своем лице, покалывание, которое осталось от дыхания Поттера.       Драко вздыхает, напрягает руки, но дрожь не прекращается, сердце кажется живым — как будто пытается вырваться из грудной клетки, — бьющимся от энергии, волнения и страха. И когда Драко видит, что Поттер стер любой намек на эмоции со своего лица, превратив его в безразличную маску, этот страх усиливается, становится ощутимым пламенем в его теле.       Поттер открывает рот, вероятно, чтобы сказать Драко, что он тоже сумасшедший, но затем из палатки доносится обеспокоенный голос Грейнджер:       — Гарри?       На лице Поттера появляется разочарование, всего на мгновение, как будто он только сейчас осознал что-то важное, так что когда он отводит напряженный взгляд от Драко, его глаза полны невысказанных слов. Поттер бросает на него последний испытующий взгляд, прежде чем исчезнуть в палатке.

***

      Гарри сталкивается лицом к лицу с испуганной Гермионой, и ему приходится провести рукой по волосам, чтобы успокоить нервы, убедиться, что он не выглядит таким взволнованным, каким себя чувствует.       — Ты в порядке? — спрашивает она, прищурив глаза у выхода из палатки. — Я слышала, как он кричал, и подумала, что вы собираетесь… ну, ты понял… драться. Но потом все стихло, — Гермиона говорит тихо, и Гарри понимает почему, когда слышит, как Рон стонет во сне. Она смотрит на Гарри так, будто ждет ответа, и лучше бы он был хорошим, но мысли Гарри слишком запутаны, его сердце слишком беспорядочно бьется в груди, чтобы он мог сформировать связный ответ.       — Я… э-э… все нормально… он просто… Малфой… — это неубедительный, уклончивый ответ, и, судя по выгнутой брови, Гермиона согласна.       Но его подруга тактична и, вероятно, видит, что Гарри сейчас чувствует себя слишком в раздрае для разговора, потому что со вздохом сбрасывает напряжение с плеч.       — Ладно, хорошо, я попробую немного поспать. Разбуди меня в три, ладно?       Гарри только кивает.       Гермиона колеблется.       — Ты уверен, что не хочешь, чтобы я не ложилась спать? Ты выглядишь немного бледным, Гарри.       Гарри не знает, почему он так выглядит, ему самому кажется, что все его лицо вот-вот взорвется от жара.       — Я в порядке, честно, — удается выдавить ему.       Может быть, он убедил ее, но опять же, это Гермиона Грейнджер, так что, скорее всего, нет. Тем не менее, она устало улыбается и говорит:       — Спокойной ночи, Гарри. О… эм… ты можешь сказать Малфою, что он может зайти внутрь и поспать. — Она прикусывает губу, как будто ей больно это говорить. — Я… полагаю, хорошо, что здесь две двухъярусные кровати.       Гарри тупо моргает, когда Гермиона отворачивается от него, и осознает ее слова, наблюдая, как она забирается на койку над Роном. На самом деле его не должно удивлять, что именно он будет делить вторую кровать, на другой стороне палатки, с Малфоем. А еще от этого кровь Гарри не должна потеплеть на десять градусов, но всякое случается, и к настоящему времени он должен уже почти привыкнуть к этому, будучи самим собой. Но не… не когда в этом замешан Малфой. Не когда Малфой схватил его за воротник, как будто собирался задушить, но потом ничего не сделал, только смотрел, смотрел и смотрел, как будто на него внезапная близость подействовала так же, как и на самого Гарри.       Гарри стоит неподвижно несколько секунд, пытаясь сделать пустыню во рту достаточно влажной, чтобы получилось сглотнуть, а затем готовится к тому, что собирается сделать — это на самом деле не должно быть так сложно, точно не для того, кто убил Василиска и отбился от бесчисленного количества дементоров, — но опять же, когда замешан Малфой, все, что Гарри сделал или не сделал, не имеет значения, все становится новым, странным и ужасающим.       Гарри поворачивается на пятках, но прежде чем успевает сделать хоть бы шаг, Малфой, сутулясь, входит в палатку, как будто ждал подходящего момента. Он останавливается рядом с Гарри на расстоянии доброй пары дюймов, стоя лицом в разные стороны; его тело так и излучает напряжение. Он не смотрит на Гарри, когда скрипит зубами.       — Я снизу. Не хочу, чтобы ты заколдовал меня во сне.       — Э-э… окей.       Это не особо окей, совсем не окей, потому что Гарри все еще нервничает от отражения собственного желания в залитой лунным светом глубине глаз Малфоя, и что-то в словах, которые Малфой выбрал, заставляет щеки снова гореть. Гарри хочет сказать что-то еще, что-то глупое, хотя бы для того, чтобы Малфой посмотрел на него, чтобы вернулись эмоции, которые он собирался выплеснуть на него через свой гнев. Но чертова сухость во рту вернулась, поэтому Гарри просто хватает одеяло, которое Гермиона оставила на диване, и выходит на холод.       Сидя на твердой земле следующие несколько часов и постоянно накладывая дрянные Согревающие чары, которые выветриваются в считанные минуты, на руки и ноги, Гарри ломает голову над различными возможностями.       Ему даже не нравится Малфой — он эгоистичный, несносный, болтливый мерзавец, который, вероятно, причинил больше неприятностей, чем сам того стоит. Может, это все крестраж на его шее, тяжелый и пульсирующий злой темной магией, которую притягивало присутствие Малфоя, притягивали тепло его тела и сила его ярости. Может, он способен чувствовать слизеринца поблизости. Но Малфой не злой, Гарри это знает, а когда одиночество и морозный воздух проникают под кожу, он приходит к выводу, что ему просто нравится быть рядом с Малфоем. Это безумно, ужасающе и совершенно непостижимо, но воспоминания о том, как Малфой создавал музыку кончиками пальцев, об открытом удовольствии, когда он запустил яйцом в Гарри, говорят ему, что это правда.       Гарри нравится быть рядом с Драко Малфоем, но это не имеет ничего общего с симпатией к этому ублюдку. Совсем ничего…

***

      Драко лежит без сна, кажется, уже несколько часов, сложив руки на груди и уставившись на перекладины верхней койки. Уизли храпит, как ебаный тролль, а Драко так близок к тому, чтобы превратить его в одного из них, когда раздается мягкий шелест ткани, и следующее, что он слышит, это шепот Поттера:       — Миона? Гермиона?             Грязнокровка стонет и зевает, и губы Драко кривятся.       — Уже три, но я не против посидеть всю ночь, я не устал.       Чертов лжец, полумесяцы под глазами Поттера были такими же заметными, как и у Драко. Чертов мученик. Драко почти забывает о своем решении не думать о Поттере, но уже слишком поздно, потому что мысли о темных кольцах под глазами Поттера заставляют его думать о глазах Поттера и о Поттере в целом.       Драко приглушает рычание затхлой подушкой, когда Грейнджер сонно говорит:       — Нет-нет, Гарри, я не сплю.       Несколько минут спустя Драко чувствует, как койка дрожит и скрипит, когда Поттер поднимается по лестнице в темноте. Он немного надеется, что придурок упадет и сломает ногу, но обеспокоенный тем фактом, что это может привести к тому, что кровать сломается, и его попросту раздавит, Драко неохотно понимает, что искалеченный Поттер не поможет опасно запутанному и тревожному ходу его мыслей.       Гарри Поттер — это все, чего нет в Драко, помимо того, что они оба мужчины, и Драко никогда даже не думал, что его привлекает такое. Но это не имеет ничего общего с влечением — Драко не позволит этому случиться. Поттер — примитивное чудовище в очках с постоянно растрепанными волосами. Он немоден, безрассуден, героичен, раздражающе притягателен, чтобы даже находиться рядом с ним, подтянут, — Драко скрежещет зубами. Это ужасные, крайне неприемлемые черты — за исключением, может быть, подтянутости, — и Драко чувствует себя совершенно беспомощным перед предательским голосом в голове, который говорит, что все это не имеет значения, что, хотя все в Поттере плохо, все в нем также хорошо.       Драко фыркает, презирая себя, и, возможно, делает это слишком громко, потому что затем мягкий голос Поттера раздается в тишине, как будто только для ушей Драко:       — Спокойной ночи, Малфой.       Драко переворачивается, ему приходится прикусить язык, чтобы не ответить.

***

      Что бы ни произошло между ним и Малфоем в первую ночь в лесу, кажется, все забывается, хотя в самые темные часы Гарри всегда ловит себя на том, что думает об этом, задаваясь вопросом, вспоминает ли это и Малфой.       Судьба пакета с одеждой, который Гарри оставил у дерева, также остается неизвестной, и Гарри решает не поднимать эту тему, потому что это привлечет внимание к инциденту, который последовал за этим, — инциденту, полному горячих взглядов, смешанного дыхания и сильного напряжения.       Дни идут по определенному шаблону — хотя Гарри беспокоит отсутствие у них даже намеков на подсказки, — он начинает находить утешение в осколках, составляющих их рутину.       Дни всегда начинаются одинаково.       Гарри спускается по лестнице с койки, стараясь не обращать внимания на то, как оранжевое сияние рассвета проникает в палатку, играя на лице спящего Малфоя. Он зевает, потягивается, съедает половину протеинового батончика, а вторую половину оставляет на одеяле Малфоя. Он присоединяется к Гермионе снаружи палатки, разрываясь между желанием быть на улице, щурясь от яркого утреннего света, и украдкой оглядываясь назад в беспокойстве, что Рон всего лишь притворяется спящим, чтобы задушить Малфоя, как только Гарри уйдет.       Гермиона вручает Гарри горячую кружку чая, эффективно принимая решение за него. Затем они тихо разговаривают между собой, делясь идеями о возможных местах расположения крестражей и о том, как уничтожить тот, который у них есть. И, как по маслу, Гарри ловит Малфоя, пытающегося подслушивать — его присутствие слишком знакомо, когда он стоит за пологом палатки, — но после трех дней подряд, когда он отчитывал его и тщетно пытался вразумить, Гарри позволяет ему слушать. Они просто стараются не упоминать название того, что ищут.       Снова и снова приходя к одним и тем же выводам и просматривая их очень короткий список возможностей, Гарри возвращается в палатку, чтобы выпить еще чаю, но всегда оказывается слишком близко к Малфою, который пытается слиться с пологом. Гарри притворяется, что Малфоя там нет, и что ему все равно, подслушивает ли он. Гарри чистит одежду и получает глоток свежести, сна и того неповторимого, что теперь ассоциируется с Малфоем. У него внутри все трепещет, и он пытается выбросить это из головы до конца дня.       К этому времени Рон уже всегда просыпается, а Гермиона заглядывает в палатку и ругает его, если видит, что он ест больше, чем положено по рациону. Большую часть времени Гарри намекает, что можно сбегать в ближайший город и купить еще еды, но его всегда встречает укоризненный взгляд Гермионы, недоверчивый взгляд «Я-все-еще-не-разговариваю-с-тобой-но-нет» Рона и, как ни странно, едва скрываемая гримаса разочарования от Малфоя.       Остальная часть дня — это разные варианты, начиная от поиска безвкусных грибов, попыток убедить Рона поговорить с ним и пререканий с Малфоем — или попыток пререкаться с Малфоем. Малфой странно отчужден, и Гарри, вероятно, может догадаться, почему — по той же причине он сам пытается вести себя нормально, пытается притвориться, что ничего не произошло. Малфой просто справляется со своими эмоциями более сложным, неболтливым способом. Когда Малфой целенаправленно не игнорирует его, отказываясь выполнять черную работу, такую как сбор грибов или носка воды из реки, он сидит у дерева, накладывая Энгоргио на камни и поднимая их над землей. Гарри держится подальше от Малфоя, когда тот варится в одиночестве, так как обычно он в плохом настроении в таких случаях, а раздраженный Малфой вреден для всех, а не только для здравомыслия Гарри.       Гарри знает, что Малфой дуется, что он недоволен тем, что его исключили, но не то чтобы он признался в этом, и хотя Рону, похоже, становится лучше с каждым днем, он все еще нехарактерно угрюм, поэтому большую часть времени Гарри и Гермиона обсуждают дела друг с другом на опушке.       Когда Гермиона утыкается носом в книгу, которую оставил ей Дамблдор, Гарри уходит один, пуская камни по реке. Он довольно дерьмово это делает, и иногда кожу покалывает, как будто кто-то наблюдает за ним, а обернувшись, он мельком видит светлые волосы и ничего, кроме деревьев, деревьев, деревьев. Он убеждает себя, что с самого начала там никого не было.       Во второй половине дня они собираются, аппарируют в новое место на выбор Гермионы, обычно в лес, рядом с водой, а затем снова разбивают лагерь. Малфой перестает суетиться после того, как в первый раз ему пришлось схватить Гарри за руку во время аппарации, но как только их ноги приземляются на новую землю, Малфой всегда отдергивает руку, как будто мысль о прикосновении к Гарри вызывает у него отвращение. И Гарри приходится притворяться, что это его не беспокоит и что это не оставляет после себя довольно болезненное ощущение в груди.       Днем Малфой вызывает у Гарри желание ударить его по лицу, но Малфой ночью — это кто-то другой, кто-то, кем — Гарри быстро обнаруживает — он не может насытиться.       Каждый день Гарри ловит себя на том, что тоскует по закату солнца, по долгим часам, которые ждут его на вахте. Потому что ночи — это когда Малфой, кажется, забывает о том, что он должен быть замкнутым или прятаться в угрюмом молчании, — ночи принадлежат им, ночи они делят на двоих.       Ночью Гарри не чувствует ни усталости, ни уныния, он как будто другой человек. И, похоже, Малфой тоже. Легкая беседа и подшучивание свободно текут между ними, пока они сидят бок о бок, их плечи почти соприкасаются, и по мере того, как становится холоднее, Гарри наслаждается теплом, которое исходит от тела Малфоя, и ерзая на ледяной земле в попытке не дать ногам онеметь, Гарри незаметно скользит ближе к Малфою. А если Малфой и замечает, то никогда ничего не говорит.       Ночи пропадают только тогда, когда слова попадают на темную территорию, на такие темы, как родители Малфоя или воспитание Гарри, такие темы, как убеждения и идеалы, или если Гарри намекает на поведение Малфоя днем, но в основном это происходит, когда приходит Гермиона, чтобы сменить Гарри на дежурстве, скрестив руки на груди и подозрительно оглядывая их.       Гарри неохотно встает, и только после объятий Гермионы и приглушенного «Спокойной ночи» Малфою медленно забирается на верхнюю койку. Он лежит без сна не потому, что боится кошмаров, а потому, что знает, что во сне увидит не красные глаза и змееподобное лицо, а Малфоя. Всегда Малфоя.       Однажды ночью, когда Малфой следует за Гарри в палатку, он оглядывается через плечо, туда, где в одиночестве сидит Гермиона со своим заколдованным голубым пламенем.       — Почему Уизли никогда не занимает ее место? — его тон обвиняющий, и Гарри требуется мгновение, чтобы нахмуриться и почесать в затылке, чтобы понять, о чем Малфой говорит.       — Что?       — Здесь чертовски холодно, а Уизел только и делает, что хандрит в этой перевязи. Жалко смотреть. — Гарри не может сказать, действительно ли Малфой беспокоится о благополучии Гермионы или просто ищет возможность поиздеваться над Роном. В любом случае, он все еще потрясен и молчит.       Гарри сам думал о том, почему Рон не сидит на вахте с Гермионой, и сузил причины до двух возможных: Рон расстроен тем, что Гермиона так быстро простила Гарри за Малфоя, или он не хочет покидать палатку, пока Малфой в ней, по какой-то параноидной причине. Все важное хранится либо в расшитой бисером сумочке Гермионы, которую она всегда носит с собой, либо в мешочке из ишачьей кожи Гарри, который никогда не покидает его шею, так что Рону не о чем беспокоиться. Что заставляет Гарри больше склоняться к мысли о первой причине, и это беспокоит, потому что любой раскол между Роном и Гермионой значительно усложнит сотрудничество для всех.       Гарри вздыхает и пожимает плечами, выключая лампу-фонарик в середине стола. Малфой бросает на него взгляд, как и всегда, когда видит, что Гарри делает что-то без магии, магловским способом, и от этого Гарри только больше наслаждается — делает это специально, просто чтобы досадить, а не по привычке. Гарри особенно нравится делать это днем, хотя бы для того, чтобы попытаться убедить отстраненный взгляд Малфоя остановиться на нем.       Гарри привыкает к тому, что Малфой часто появляется в его снах — не потому что он не решается заснуть, а потому, что он знает, что, когда наступит утро, Малфой снова станет неприкасаемым, незнакомым. И хотя Гарри догадывается, что это как-то связано с присутствием Рона и Гермионы, он ненавидит это.       Они спят, они просыпаются, и день повторяется.       Так проходит неделя, прежде чем Гарри подходит близко к критической точке. Упрямое молчание и ворчливость Рона, запутанные чувства Гарри по поводу притворства Малфоя в течение дня и отсутствие у них зацепок по крестражам — все это подводит к точке после того, как Гарри в очередной раз не может открыть Золотой Снитч, оставленный ему Дамблдором, и швыряет его в палатке с неумолимой яростью. Если бы Гарри надеялся, что тот откроется, то был бы разочарован. Снитч со звоном ударяется о металл, но падает на пол без единого глухого удара.       Малфой отрывает взгляд от книги Гермионы «Сказки барда Бидля», которую украл и притворился, что не видел, когда Гермиона искала ее раньше. Рон садится, нервный и испуганный, на койке, где возился с циферблатом Волшебного Радио.       Гарри тяжело дышит, пытаясь успокоиться, не зная, откуда взялся этот внезапный приступ ярости. Гермиона заглядывает в палатку, ее большие глаза встревожены, и Гарри стискивает зубы, потому что она не заслуживает того, чтобы на нее огрызались. Но ее слова заставляют его прекратить взволнованные расхаживания.       — Гарри… я тут подумала… об ожерелье. — Гарри не упускает из виду, как она бросает встревоженный взгляд в сторону Малфоя. Ее лицо хмурится, когда она видит, что Малфой держит ее книгу, но вместо того, чтобы окликнуть его, она просто поворачивается к Гарри. — Я думаю, тебе следует снять его и отдать мне на некоторое время… — Она выглядит отчаянно желающей, чтобы Гарри принял ее предложение, и, думая, что это ничего не изменит, Гарри снимает его с шеи и…       …сразу же чувствует себя свободным, легким и спокойным. Как будто с груди сняли груз, о существовании которого он даже не подозревал. Все кажется ярче, и настойчивый узел напряжения между бровями, который беспокоил его в течение нескольких дней, исчез. Гарри переполняет почти неземное желание пробежаться по лесу, но прежде чем он успеет потратить куда-нибудь только что восстановленную энергию, он хочет кое-что сделать на открытом воздухе.       — Рон, — Гарри поворачивается к Рону, который просто хмурится и отводит взгляд, — прости за… за все. Но так уж обстоят дела. Так что, пожалуйста, смирись с этим, потому что я скучаю по спорам с тобой о квиддиче. — Это правда, квиддич был единственным, из-за чего у них когда-либо расходились мнения, и непохоже, что Гарри собирается разозлиться на своего лучшего друга и сказать ему, честно и без утайки, что скучает по нему. Рон несколько раз удивленно моргает, а затем виновато смотрит себе под ноги.       Гарри поворачивается к Малфою, который быстро возвращается к книге Гермионы с обеспокоенным выражением лица.       — Малфой… — Гарри запинается, застигнутый врасплох, потому что не знает, что сказать, и оба его друга внимательно наблюдают за ним, но больше всего потому, что Малфой жует нижнюю губу, а Гарри не может отвести от нее взгляда.       Малфой смотрит на ту же страницу, которую, вероятно, пытался прочитать вот уже пять минут, и это напоминает Гарри о том, что его раздражало, и дает мотивацию, необходимую для продолжения.       — Перестань быть надоедливым ублюдком. Будь добр к ним, и они будут добры к тебе. — Это, вероятно, неправда, судя по кислой гримасе Рона. — И перестань игнорировать меня днем. — Гарри не планировал произносить последнюю часть вслух, но она все равно вырывалась из него, и Малфой смотрит на него со стиснутой челюстью и широко раскрытыми серыми глазами.       Гарри сглатывает, пытаясь вести себя так, будто он только что не ляпнул что-то личное.       — Гермиона… — Он подходит к откидной створке. — Вот. — Она осторожно берет медальон из его руки, а затем застегивает его на своей шее, упорно избегая пристального интереса Малфоя. И если бы Гарри не чувствовал себя таким воодушевленным своей свободой от крестража, он бы закатил внутреннюю истерику из-за того, что Малфой смотрит на него только сейчас, когда происходит что-то интересное.       Гарри прочищает горло, отчаянно желая заняться чем-нибудь продуктивным, а затем решительно поворачивается к Рону.       — Хочешь сходить за грибами? — голос Гарри звучит слишком восторженно для такого занятия, и Рон с тоской переводит взгляд с Волшебного Радио на Гарри.       Рон вздыхает, но все равно встает. Он делает вид, что хватает свою палочку с подушки, а затем бросает острый взгляд отвращения в сторону Малфоя. Гарри догадывается, что его друг покидает палатку только потому, что Гермиона остается внутри, и Гарри вроде как тоже хотел бы остаться, хотя бы для того, чтобы увидеть, как она пытается вернуть свою книгу.       — Увидимся позже, — говорит Гарри, ни к кому конкретно не обращаясь, когда они с Роном выходят из палатки, но он клянется, что чувствует, как пронизывающий взгляд Малфоя впивается ему в спину.

***

      Драко пристально смотрит на полог палатки с опостылевшем уже жжением в животе, жжением, которое усиливается, когда он думает о Поттере и Уизли наедине в лесу. Он сумасшедший, совершенно, абсолютно сумасшедший, но выражение глаз Поттера, внезапная радость от воссоединения со своим рыжим приятелем вызывают тошноту. Драко ненавидит это, ненавидит это ощущение — он должен быть единственным, кто веселится с Поттером, — но он сделал это практически невозможным, и это к лучшему.       Драко ничего не может поделать с тем, что сдается ночью, когда Поттер один на вахте. Он не может бороться с непреодолимым притяжением, которое чувствует, которое примагничивает его к теплу Поттера. Когда небо — это темный водоворот звезд и черноты, Драко способен думать, что мир сюрреалистичен, что ничто из того, что он делает или говорит Поттеру, не имеет значения, потому что, когда наступит рассвет, солнце все сотрет. В темноте Драко может спрятаться. Нет ни войны, ни второго шанса, ни Уизли, ни Грейнджер. Только он и Поттер.       — Знаешь… ты можешь пойти с ними.       Грейнджер стоит перед ним, как всегда, скрестив руки на груди и постукивая палочкой по боку. Драко знает, что это, вероятно, из-за книги, но прямо сейчас ему так и хочется кого-нибудь разозлить, так что ей придется взять это на себя.       — Что? — огрызается он. — Я не знал, что мне нужно разрешение, чтобы использовать собственные ноги для передвижения, Грейнджер.       Грейнджер издает раздражающий невесомый вздох, и Драко крепче сжимает книгу. Это глупая чушь и пустая трата пергамента, но Драко никогда не рос на сказках, и ему странно не хочется пока отказываться от этой книги.       — Ты можешь пойти с Гарри и Роном, если хочешь, — говорит Грейнджер так, словно разговаривает с шестилетним ребенком с нарушенным слухом. Драко усмехается, одновременно удивленный и обрадованный тем, что она здесь не из-за книги.       — Какого хуя, — Драко делает ударение на нецензурном слове, но, к сожалению, Грейнджер не реагирует, — ты думаешь, что я бы хотел пойти с ними?       Грейнджер пожимает плечами и многозначительно смотрит на него, и внезапно Драко не хочет, чтобы она отвечала.       — Без причины. — Грейнджер делает такое движение, будто собирается уйти, но затем поворачивается. Ее голос осторожен. — Еще… когда ты закончишь с ней, — она показывает на книгу, которую Драко практически сгибает пополам в своих руках, — у меня в сумке есть много книг… если ты захочешь их одолжить.       Драко хотел бы сказать что-нибудь оскорбительное, какой-нибудь яростный ответ, но не находит слов, и это бесит до дрожи. Решив, что он предпочел бы быть где угодно, только не рядом с Грязнокровкой, которая пытается быть с ним милой, Драко бросает книгу на пол и вылетает из палатки.

***

      — Клянусь, — ворчит Рон, следуя за Гарри в лес, — если мне придется съесть еще один чертов гриб, я запрошу пощады.       Гарри смеется и замедляет шаг, чтобы друг мог догнать его. Он замечает, что рука Рона теперь без перевязи качается сбоку, и спрашивает:       — Теперь тебе лучше?       Рон пожимает плечами, и хотя любой намек на тошноту покинул его лицо, щеки несколько запали от новой диеты.       — Думаю, да.       Гарри кивает, и довольно скоро они снова становятся Гарри и Роном, болтающими и смеющимися, теми же мальчиками, которые выросли вместе в волшебном замке, и Гарри уже неделю не чувствовал себя так хорошо — с тех пор как его губы приблизились к губам Малфоя на дюйм…       Что-то шаркает в траве немного впереди них, и оба замирают. Они в бегах, спасаются от той же войны, за которую сражаются — страх естественен, он преследует их ежедневно, — поэтому, когда из кустов выскакивает большой черный заяц, Гарри и Рон почти падают от облегчения.       Мысль о чем-то другом, кроме грибов на ужин, загорается в небесно-голубых глазах Рона, как и жажда погони, и чувство вызова. Поэтому они оба одновременно поднимают палочки. Но заяц слишком быстр, и через мгновение все, что они видят, — это круглый пушистый хвост, когда тот несется по неровной земле.       Заклинания продолжают улетать в никуда, и довольно скоро они теряют животное из виду, но это не имеет значения, потому что каким-то образом это становится игрой, а не охотой, и лица обоих парней расплываются в соревновательных ухмылках.       Рон заводится с пол-оборота, выстреливая Оглушающим, которое почти задевает лодыжки Гарри. Тот испуганно поворачивается, и лицо Рона расплывается в извиняющейся улыбке за эту ошибку. Но Гарри только качает головой, изображая безразличие, когда отходит на несколько шагов, прежде чем взмахнуть рукой и послать проклятие в грязь перед ногами Рона. Через плечо Гарри видит понимающую ухмылку друга, а затем они бегут мимо деревьев, используя их стволы для укрытия и сражаясь вполсилы в игровой дуэли.       Гарри слишком долго стоит прислонившись к дереву спиной, теряет концентрацию, и заклинание сбивает кору со ствола рядом с его щекой. Гарри сбивается с дыхания, магия обжигает кожу лица, треплет волосы, а затем веселье покидает его — тяжесть реальности сдавливает горло, когда он видит темноту в глазах Рона и осознает то, что только что произошло.       Это не игра, может, никогда и не было игрой, может, после всех этих лет Рон все еще пытается что-то ему доказать. Гарри пытается восстановить контроль над своим дыханием, но не может отвести взгляд от лица Рона, и против его воли пальцы крепче сжимают палочку. Может, это просто сдерживаемая агрессия, вырвавшаяся из-за дружеской дуэли, или, может, это нечто большее. У Гарри нет времени думать об этом, потому что внезапно раздается шипящий треск, и Рон рыкает, когда Жалящее заклятье цапает его за ногу.       Гарри резко оборачивается, потому что более чем уверен, что атака была не от его палочки, а затем взгляд падает на ослепительно белые волосы, смертельно яркое выражение ярости — Драко Малфой, стоящий посреди двух деревьев с палочкой из боярышника, направленной прямо на Рона.