Искушение на фронте

      Все внутри Гарри полнится страхом, уязвленностью и разочарованием, потому что, может быть, Рон прав, может, Малфой собирается напасть на них, может , он уже разобрался с Гермионой и пришел, чтобы прикончить их. Гарри не может дышать, не может чувствовать ничего, кроме предательства, но нет, что-то не так — если бы это был план Малфоя, он бы не выглядел таким разъяренным.       Несколько вещей происходят одновременно: Рон видит Малфоя, его лицо искажается в яростном крике, и Малфой защищается, когда Рон выпускает свое первое проклятие. А потом повсюду летают заклинания, сжигая листья и поднимая грязь. И что достаточно пугающе, Гарри не знает, кого защищать, а на кого нападать, он просто стоит там, бесполезно нацеливая палочку то на одного, то на другого, пока его наконец не вынуждают действовать, что-то делать, прежде чем деревья загорятся.       — ПРОТЕГО! — Магия вырывается из палочки с хриплым криком, и Рона с Малфоем почти отбрасывает друг от друга силой невидимого барьера, который возникает между ними.       Гарри тяжело дышит, отчаянно нуждаясь в воздухе, который, похоже, не может найти, когда друг обращает на него свой раскаленный гнев, уставившись в раздраженной ярости.       — Какого хуя ты делаешь?! — сплевывает Рон. — Он напал на нас! А ты… ты просто… — Плечи Рона содрогаются от бешеной ярости, руки дрожат.       Гарри обрывает его взглядом, нижняя челюсть болит — так сильно он стискивает зубы, пытаясь передать тот факт, что Рон тоже чуть не напал на него, прямо перед тем, как игра превратилась во что-то опасное. И, словно желая броситься на защиту Малфоя, Гарри хочет сказать, что Малфой кроме Жгучего проклятия не сделал ничего плохого, но больше всего на свете он хочет знать, почему Малфой здесь и почему он сделал то, что сделал. Потому что он не позволит себе поверить, что Малфой предал…       Глаза Гарри немного расширяются, и он поворачивается к Малфою с приоткрытыми губами, вопрос на языке умоляет задать его, вопрос, на который Гарри каким-то образом уже знает ответ.       Малфой сделал это ради него, ради Гарри; сделал это, потому что во взгляде Рона было что-то опасное для них обоих. Как долго Малфой следил за ними, наблюдая за тем, что начиналось как игра, построенная на дружеском соперничестве, но закончилось как ядовитое соревнование? Гарри знает, что Рон бы не стал, даже если бы, возможно, наконец нашел способ проявить себя, проявить себя как нечто большее, чем мальчик в тени шагов Гарри Поттера. Гарри всегда ненавидел то, как Рон относится к его славе, но их дружба была слишком крепкой, чтобы позволить этому вмешаться. То, что происходит сейчас, — жесткое, безжалостное вмешательство в их дружбу? Гарри сглатывает, отказываясь думать об этом, отказываясь позволить себе увидеть это, даже если хочет. Но мог ли Малфой увидеть это непредвзято, со стороны? Это единственная причина, по которой он… защищал Гарри?       Малфой пытается отдышаться, его волосы растрепаны, рукава закатаны, и Гарри думает, что Рон видит Темную Метку одновременно с ним, потому что его глаза застилает темнота, и он кипит:       — Значит, вот так, да? Ты выбираешь его — Пожирателя Смерти — вместо меня?!       Гарри пытается сделать шаг ближе, но на пути стоит его собственный щит.       — Рон… о чем…       — Не притворяйся, что ты, блять, не понимаешь, о чем я! Я вижу вас двоих ночью, — шепчущихся, — ты предатель, Гарри, и чертов сумасшедший!       Слова Рона будто бьют Гарри в грудь, и внутренности наливаются свинцом. Рон возвращается тем же путем, каким они пришли, напряженным быстрым шагом.       Сняв заклинание Щита, Гарри без колебаний следует за ним, но останавливается, когда Малфой преграждает ему путь, его лицо спокойно, но пронизано узнаваемым страхом. Светлые брови плотно сдвинуты на переносице, рот подергивается, когда он пытается заговорить, но в итоге просто протягивает руку, касается предплечья Гарри, и Гарри просто загорается. Он отшатывается, потрясенный действием прикосновений Малфоя на него и настолько смущенный, разрываемый своими мыслями, что с досадой выпаливает:       — Не надо!       Каждая унция спокойствия стекает с лица Малфоя, и всего на секунду там нет ничего, кроме страха, а затем его глаза становятся ледяными. Гарри проходит мимо так быстро, что чуть не спотыкается, потому что ему нужно уйти, нужно найти Рона, прежде чем он сделает что-нибудь резкое — например, снова прикоснется к Малфою.

***

      «Ты выбираешь его — Пожирателя Смерти — вместо меня?!»       Драко стоит в оцепенении, не веря своим ушам, слова Уизли звенят в голове и заставляют его эгоистично надеяться — но нет, выражения лица Поттера только что, когда тот отпрянул от его прикосновения, достаточно, чтобы все подтвердить.       Все это время Драко был не более чем проигранным делом, которое Поттер не мог не взять на себя, и Драко чувствует, как горечь, мерзкая и сильная, поднимается, чтобы задушить его. Он должен уйти, должен сейчас же аппарировать куда-нибудь подальше, туда, где у него не возникнет соблазна вернуться — вернуться к Поттеру, — бестолковый жалкий случай.       Но он не может.       Ноги Драко уже ведут его в том направлении, куда пошел Поттер, обратно к палатке, и он знает, что у него нет ни шанса остановиться, отвернуться. Для этого уже слишком поздно. И где-то под твердым комком страха и гнева в животе Драко умоляет, чтобы то, что сказала Грейнджер про Поттера — все или ничего, — было правдой. И сейчас каждый дюйм существа Драко умоляет, чтобы Поттер выбрал все, чтобы он погрузился слишком глубоко в тот хаос, в котором находится Драко, чтобы у него когда-нибудь появился шанс выбраться.       Драко помнит выражение лица Уизли, то, что он почти казался одержимым, собираясь напасть на своего лучшего друга, и ревность, которую сам Драко чувствовал, пока наблюдал, как они бегут вместе, быстро превратилась в гнев и беспокойство. А следующее, что помнит Драко, это как поднял палочку и произнес заклинание, потому что ни за что не позволил бы кому-либо навредить Гарри Поттеру. Даже если Поттер оставит его умирать, даже если он сбежит из леса со своими лучшими друзьями и забудет о существовании Драко Малфоя — Драко все еще будет не все равно. Бесспорно, ужасно и, самое главное, невозможно, чтобы Поттер чувствовал то же самое.       Драко врывается на поляну как раз в тот момент, когда первые несколько капель дождя падают ему на лицо. Он пожимает плечами и входит в палатку — его сердце колотится в горле — и встречает взгляд Поттера, корчащегося на полу, прижимая руку ко лбу. Грейнджер опускается на колени у его головы, ее глаза твердые, но взволнованные, а Уизли стоит в стороне, выглядя расслабленным, его лицо пересечено чувством вины — как будто в том, что происходит с Поттером, виноват он. И Драко не может двигаться, не может думать — Поттер, стонущий и выгибающийся от боли, заставляет его тоже чувствовать боль, а потом он вдруг видит красное, ослепленный ненавистью, когда направляет палочку на Уизли и кричит:       — Что, блять, ты с ним сделал?!       Грейнджер поднимает глаза, напуганная смертельным ядом в его голосе, и Уизли в отчаянии делает шаг назад, его голос слабеет, когда он отвечает:       — Я… ничего… он…       — Рон ничего не делал, — огрызается Грейнджер, поднимаясь на ноги. — У Гарри видение… он видит мысли Сами-Знаете-Кого. — Она снова опускает глаза на Поттера, который мотает головой из стороны в сторону, зажмурив глаза.       Тело Драко холодеет, горло сжимается, делая почти невозможным шепот:       — Что?       Грейнджер бросает на него пылкий взгляд, как будто не может потрудиться объяснить дальше, и именно тогда Драко видит, что взгляд, который она бросает на Поттера, выражает неодобрение.       — Он не упомянул, что у него недавно болел шрам.       Брови Драко взлетают вверх, его рука медленно опускается, и когда он говорит, беспокойство в его голосе едва скрывается за раздражением:       — Ну и почему это происходит?       — Я не уверена… Мы думаем, что это происходит, когда Вол…       — Не надо! — сердито сплевывает Уизли.       — Ладно. Когда Сам-Знаешь-Кто злится… — Грейнджер замолкает, когда Уизли бросает на нее ошеломленный взгляд, явно подразумевающий, что ей не следует говорить об этом их врагу.       Драко все равно, ему все еще хочется врезать Уизли в челюсть, и больше всего на свете он хочет, чтобы Поттер поднялся на ноги и перестал выглядеть так, будто умирает — потому что это неприятно, тревожно, и Драко больше не может этого выносить.       И, словно прислушавшись к мыслям Драко, тело Поттера замирает, а его грудь медленно поднимается и опускается несколько секунд, прежде чем зеленые глаза приоткрываются.       — Что ты видел? — в отчаянии спрашивает Уизли, и ярость пробегает по спине Драко, потому что гребаный рыжий придурок больше обеспокоен чем-то другим, чем благополучием Поттера.       Поттер садится, вытирая пот со лба, и всего на мгновение его глаза останавливаются на Драко и наполняются удивлением, а затем чем-то еще, чем-то вроде облегчения, прежде чем Грейнджер поспешно говорит:       — Гарри, почему ты не практиковал Окклюменцию? Дамблдор сказал…       — Мне все равно, что сказал Дамблдор, — выдавливает Поттер, и Драко более чем немного обижен, услышав тон его голоса, обращенный к директору, которому Поттер практически поклонялся. Может, это как-то связано со статьями Риты Скитер, отрывки из которых Драко уловил через плечо Грязнокровки. — Снейп никогда не учил меня как следует, помнишь? Он даже не пытался.       Драко хмурится, радуясь, что его отвлекли от раздражающе тревожных мыслей о Поттере, но смущенный, потому что не совсем уловил суть разговора, и это его бесит. Снейп пытался научить Поттера Окклюменции?       — Что ты видел? — Уизли выходит вперед, на этот раз более настойчиво, и Поттер бросает на него тяжелый взгляд, прежде чем ответить.       — Как и в прошлый раз, вор, который украл что-то у Грегоровича. — Поттер не бросает на Драко настороженного взгляда, как это делают Уизли и Грейнджер. Как будто ему уже все равно, что услышит Драко, и Драко чувствует, как что-то теплое и приятное шевелится у него в животе.       Уизли вздыхает с облегчением, и Драко задается вопросом, что произошло до того, как он вошел в тревожную сцену, очевидно, прощения не было, если судить по недружелюбному тону Поттера. Может, Поттер упал на пол, как только вошел в палатку, эффективно прекратив любую склоку, с которой Уизли собирался наброситься на него. Драко не может не чувствовать облегчения, даже если стоит там с таким видом, словно ему здесь не место.       Поттер проводит руками по волосам, по шраму, который Драко теперь почти никогда не видит. Вероятно, это не столько связано с состоянием волос Поттера, сколько с тем фактом, что Драко просто не замечает его, не позволяет его существованию омрачать мысли о Поттере. У Драко есть всего доля секунды, чтобы отвести взгляд и притвориться, что он не смотрел на лоб Поттера, когда сам Поттер снова смотрит на него. Зеленые глаза не отрываются от лица Драко, пока тот не сдается и не отвечает на пристальный взгляд, и, судя по напряженной челюсти, Поттер выглядит таким же полным вопросов, как и Драко.       Поттер встает на ноги, слегка покачивается и садится на угол стола, и Драко приходится сжать кулаки, чтобы не помочь. Драко подавляет рычание от своей необъяснимой реакции, как раз когда Поттер спрашивает тоном, который ясно говорит, что он не примет отказ в качестве ответа:       — Могу я поговорить с тобой?       Драко бросает на Поттера ледяной взгляд, который, как он надеется, передает посыл «Ты-уже-говоришь-идиот», и Поттер фыркает, прежде чем твердо уточнить:       — Снаружи.       Драко слегка кивает головой и бросает злобный взгляд на повернувшегося Уизли, прежде чем последовать за Поттером из палатки. Почти сразу же, как полог закрывается за Драко, между Уизли и Грейнджер начинается яростный шепот, и, тоже услышав его, Поттер шагает быстрее, пока они не оказываются немного в стороне от деревьев. Дождь уже начался, и когда Поттер останавливается и поворачивается к нему лицом, Драко не может не смотреть, как капли стекают по его подбородку.       Драко поднимает палочку, чтобы наложить на них заклинание Зонтика, но Поттер опережает. Зеленые глаза невероятно яркие на мрачном фоне леса. Драко мог бы справиться, на самом деле он наконец-то восстановил поток магии через свою палочку до изначального уровня, а от украденного шанса покрасоваться перед Поттером он прикусывает язык.       Поттер продолжает смотреть на него, как будто ожидая, что Драко заговорит первым, и Драко приходится невероятно сильно стараться не отводить глаза, потому что пристальный взгляд Поттера заставляет его нервничать. Наконец он сдается и рычит:       — Что?       На короткое мгновение Поттер, кажется, опешивает, но его голос взволнован, когда он спрашивает:       — Зачем ты это сделал?       Конечно, Драко понимает, что имеет в виду Поттер, и его щеки загораются, даже когда он пытается изобразить невинность.       — Что сделал?       — Тогда… зачем ты напал на моего лучшего друга?!       Драко вздрагивает не только от обвинения, но и от ярости, которую испытывает, слыша, как Поттер называет того, кто почти ранил его, «своим лучшим другом». Вот и все, это не имеет ничего общего с гребаной ревностью. Драко скрежещет зубами.       — О-о? Ты имеешь в виду сразу после того, как он напал на тебя?       — Он… — Поттер захлопывает рот, и Драко усмехается, потому что Поттер так же хорошо, как и он, знает, что Уизли был очень близок к тому, чтобы вытворить такое. — Это был несчастный случай. Ничего больше. Он просто…       — Оправдываешься, Поттер? Если ты не можешь его контролировать, держи его на гребаном поводке.       Глаза Поттера вспыхивают.       — Ты ничего о нем не знаешь, Малфой.       — Я знаю, что видел! — голос Драко повышается, когда он взмахивает рукой в сторону леса. — И я видел, как он пытался… собирался… — Драко рычит, убирая волосы с лица. Он не может сказать ничего такого, что не заставило бы его выглядеть слишком остро реагирующим дураком.       — Значит, ты сделал это ради меня? — Поттер говорит это задумчиво, и, поскольку Драко стремится защитить свою гордость, он обманывает себя, когда слышит насмешки.       — Я… что? Нет. Неужели ты такой гребаный эгоист? Ты думаешь, все, что я делаю, ради тебя? Ты думаешь, я здесь ради тебя? — шипит Драко и в какой-то момент понукаемый агрессией придвигается ближе к Поттеру, используя свое небольшое преимущество в росте, чтобы попытаться нависнуть над Избранным.       Поттер невозмутим.       — Нет! Но тебя бы здесь вообще не было, если бы я не… если бы я не дал тебе шанс! — Последнее слово эхом разносится по лесу, и это подтверждает то, что, Драко надеялся, будет неправдой — все действия Поттера оправданы жалостью и ничем другим.       Драко тяжело дышит, гнев и боль проносятся по венам, и ему требуется слишком много времени, чтобы что-то сказать, потому что Поттер отворачивается и направляется к палатке… и нет! Нет, нет, нет — Поттер не может уйти — пока нет — должно быть что-то большее — что-то большее, чем просто шансы, жалость и комплекс героя. Поэтому Драко без колебаний хватает его, вцепляясь в руку Поттера. Но в спешке недооценивает силу и, прежде чем успевает подумать о том, что делает, уже прижимает Поттера спиной к стволу дерева, используя весь свой вес, чтобы помешать ему сбежать.       Поза напоминает тот случай много дней назад, в коридоре за пределами ванной. Волосы Поттера тогда тоже были мокрыми, только из-за душа, а не дождя, а Драко не приходилось бороться с желанием запустить в них пальцы.       Но, черт возьми, Поттер теплый, податливый от удивления, его лицо мокрое, и теперь Драко обнаруживает, что борется с более сильным желанием — желанием игнорировать осознание того, что Гарри Поттер определенно привлекателен.

***

      Гарри не может пошевелиться, он даже не знает, хочет ли он вообще двигаться — все, что он знает, это то, что секунду назад Драко Малфой казался разъяренным, а теперь, когда его глаза впились в глаза Гарри, эта ярость испаряется во что-то похожее на печаль.       — Это не может… — начинает Малфой низким и грубым голосом, и его теплое дыхание касается щеки Гарри, — это не может быть просто так…       Гарри не понимает, о чем говорит Малфой, не может думать ни о чем, кроме того, насколько сильным ощущается Малфой, прижимающий его к дереву. Гарри не чувствует ни кору, впивающуюся ему в спину, ни брызг дождя в лицо — теперь, когда они вышли из-под его заклинания Зонтика, — все, что он чувствует, это Малфой, и это сводит с ума.       — Что… — голос дрожит, потому что, произнося слова, Гарри приближает свои губы слишком близко к губам Малфоя, и он не понимает, должно ли это вызывать у него желание говорить больше или заткнуть свой рот.       Гарри всегда думал о Малфое как о человеке, который ничего не отдает, который предпочитает жить в изоляции от окружающего мира, но он ошибался, так ошибался. Потому что глаза Малфоя — все — они окно в комнату, содержащую все скрытые эмоции, которые когда-либо испытывал Малфой, и прямо сейчас, смотря в них, Гарри готов сдаться, утонуть в буре глаз Малфоя и никогда не появляться обратно.       Дождь усиливается, но ни один из них не думает накладывать чары, ни один из них не может сосредоточиться ни на чем, кроме глаз другого. Но вскоре Гарри замечает, как от воды темнеют волосы Малфоя, как она стекает по его скулам и завивает пряди под подбородком. На краткий миг Гарри клянется, что взгляд Малфоя опускается к его губам, но серые глаза двигаются слишком быстро, чтобы можно быть в этом уверенным, поэтому в следующую секунду взгляд Малфоя уже настолько пронзительный, что Гарри не может двигаться.       И нужно нарушить тишину, нужно сказать что-то, что отвлечет от крови, кипящей под кожей в тех местах, где Малфой прижимается к нему.       — Что… ты… о чем ты? — его голос такой тихий, едва различимый из-за дождя, но Малфой слышит и испускает сдерживаемый вздох разочарования, от которого у Гарри кружится голова.       — О тебе… я говорю о тебе. — Малфой опускает голову еще ниже, и теперь их лбы почти соприкасаются, намокшие пряди волос переплетаются, светлые с темными.       Гарри моргает, сглатывает, еще раз сглатывает, потому что в горле все еще слишком сухо.       — Обо мне? А что со мной?       — Твоя жалость… я не хочу ее, — Малфой говорит так, будто это лишь поверхностный слой, когда значений великое множество, и Гарри не может понять. Если бы в голове было яснее, он мог бы понять, что, если жалость — это то, чего Малфой не хочет, то должно быть другое, от чего он не отказался бы.       — Я знаю, — хрипит Гарри, хотя сейчас кажется, что он уже вообще ничего не знает.       Каждое слово между ними подобно огню, горячему и задерживающемуся на губах и щеках, пока холод вокруг них не становится чем-то несуществующим, безымянным из-за тепла, которое охватывает их, как одеяло.       И Гарри должен что-то сделать, должен оттолкнуть Малфоя — это все неправильно, — но единственное неправильное в этом, думает Гарри, было бы, если бы Малфой сам отодвинулся. Потому что, когда Малфой кладет руку на дерево рядом с его головой, заключая в клетку, это сближает нижние части их тел, и у Гарри возникает почти неконтролируемое желание схватить Малфоя за бедра, придержать там и…       Гарри паникует.       От Малфоя исходит тепло, и оно собирается у него в животе — Гарри заводит Драко Малфой, — и все рациональные мысли обрушиваются, как волна, и движением, которое не должно быть таким уж трудным, Гарри отталкивает Малфоя. Малфой отшатывается, чуть не спотыкаясь о валяющуюся ветку, и, когда поднимает голову, чтобы посмотреть на Гарри, мокрые волосы падают ему на глаза, а Гарри видит эмоции, отраженные в них.       Гарри не может остаться, ему нужно присесть где-нибудь в тепле, сухости и тишине, где нет Малфоя. Потому что Малфой рядом не поможет решить проблему сбивающего с толку и пугающего возбуждения. Гарри заставляет свои ноги двигаться в направлении палатки, но делает всего несколько шагов, прежде чем Малфой хрипло зовет:       — Подожди, Поттер.       И, конечно, Гарри поворачивается, хотя и знает, что Малфой уже овладел своими эмоциями, что он суров, сдержан и отстранен.       Гарри правда не должен стоять здесь, ожидая, когда Малфой скажет то, что изо всех сил пытается сказать, решительно нахмурившись. Потому что Малфой в одежде, прилипшей к худощавому телу, с волосами, промокшими под дождем, напоминает Гарри о том, что он пытался забыть, — Драко Малфой прекрасен.       — Что? — у Гарри не хватает дыхания, но он пытается, чтобы голос звучал нормально.       Один удар сердца. Два.       — Я могу научить тебя Окклюменции, — выпаливает Малфой, морщинки вокруг его рта становятся жестче. Неужели губы Малфоя всегда были такими розовыми?       Гарри встряхивается, прищурив глаза. Малфой, который всегда жил «око за око», предлагает научить Гарри чему-то настолько сложному? Что-то не сходится.       — За что? — подозрительно спрашивает Гарри. Он до сих пор не попросил Малфоя вернуть Карту, только потому что знает, что Малфой ее не потерял, а не потому что у него не хватает духу забрать ее, особенно когда видит, как Малфой увлеченно исследует ее, когда думает, что Гарри не смотрит.       Малфой хмурится все сильнее, и в его глазах мелькает сомнение.       — Что?       Гарри, которому надоело слышать «что» и который раз, что его предательское возбуждение отступило, говорит с легким разочарованием:       — Твои условия. Какие они?       Малфой переминается с ноги на ногу, его губы сжимаются в жесткую линию, и Гарри требуется секунда, чтобы понять, что, возможно, у Малфоя все-таки нет никаких условий. Эта мысль задевает Гарри где-то за ребрами, но еще заставляет чувствовать неловкость и опасение — он мог обидеть слизеринца.       Но Малфой, то ли чтобы скрыть свои чувства, то ли чтобы ухватиться за шанс, небрежно говорит:       — Ты мог бы… ты мог бы показать мне, как использовать Патронус? — Гарри видит сквозь его беспечный тон, сквозь уязвимость, которая медленно начинает выползать из опущенных глаз Малфоя. И Гарри поражен силой своей печали, печали от того, что Драко Малфой не может вызвать Патронуса, а то, что это совсем неудивительно, разрывает ему сердце.       Сердце замирает в груди Гарри, снова начинает стучать — слишком быстро. Гарри делает вдох, пытаясь игнорировать мысли о том, какие безрадостные воспоминания Малфой должен носить с собой изо дня в день, и отвечает:       — Хорошо. Договорились.       Гарри вспоминает их первую сделку, и, как и в прошлый раз, его взгляд падает на руки Малфоя — нежные, светлые и, без сомнения, холодные. Гарри хочет пожать Малфою руку, хотя бы для того, чтобы поделиться тем небольшим теплом, которое не покинуло его после того, как они отстранились друг от друга.       — Эм, пожмем друг другу руки?       Гарри мог бы дать себе пощечину, и, судя по всему, Малфой тоже. Его светлые брови в замешательстве хмурятся, и Гарри решает, что это не изменит ситуацию, поэтому выпаливает:       — Э-э-э… это магловский обычай. После того, как заключают сделки, они… э-э… пожимают друг другу руки.       Недоумение Малфоя перерастает в отвращение, и он осуждающе говорит:       — Это чертовски странно.       Гарри просто пожимает плечами, пытаясь притвориться, что не разочарован. Он вытирает руки о джинсы, потому что они кажутся слишком пустыми без возможности ухватиться за ладонь Малфоя, и, решив, что пришло время спасаться от дождя, Гарри снова начинает отворачиваться.       Но Малфой следует за ним, слишком быстро, чтобы это можно было считать случайным, и выпаливает:       — Пожмем друг другу руки?       Гарри моргает, когда капля дождя попадает ему в глаз, и хотя его ладонь чешется от желания прикоснуться к ладони Малфоя, он все еще щурится от дурного предчувствия.       — Кажется, ты только что сказал, что это странно?       — Это странно, — подтверждает Малфой, медленно поднимая руку.       Гарри задается вопросом, пожимают ли чистокровные друг другу руки при приветствии, но это не имеет значения, потому что внезапно он возвращается в тот день шесть лет назад, когда Малфой протянул свою ладонь точно так же, как сейчас. И Гарри, не теряя ни секунды, берет ее. Это не похоже на прошлую неделю, когда Гарри взял Малфоя за руку, чтобы тащить за собой, когда они бежали от Пожирателей Смерти. Тогда все было в спешке — потное, испуганное и срочное. Но теперь он расслаблен, и Гарри отмечает, что у Малфоя очень мягкие ладони. Ногти безупречны, и Гарри думает о том, как часто Малфой должен использовать заклинания для поддержания их такими. Ногти Гарри обкусаны так сильно, как только можно, а ладони мозолистые от многолетней работы по дому у Дурслей.       Их переплетенные руки — это вплетенный в дождь контраст, и Гарри не может отвести взгляд. Он трясет сцепленными ладонями раз, другой, еще раз, потому что не может отпустить. Может быть, Малфой так же захвачен этим, как и Гарри, потому что, когда Гарри бросает взгляд на его лицо, на переносице Малфоя небольшая складка, а губы слегка приоткрыты. Гарри судорожно вздыхает, вспоминая, почему так отчаянно хотел уйти несколько минут назад.       — Тогда договорились, — грубо говорит Гарри. Малфой просто кивает, и когда Гарри наконец убирает руку, она зудит — так хочется схватить ладонь Малфоя снова. — Итак, когда начнем? — Малфой пожимает плечами, скрещивает руки на груди, и на секунду Гарри беспокоится, что тот может пожалеть об этом, поэтому поспешно добавляет: — Как насчет сегодняшнего вечера? Может быть, на вахте?       — Как скажешь, Поттер.       А затем Малфой проходит мимо. Гарри смотрит ему в спину, пока Малфой не исчезает в палатке, и с раздражением следует за ним, принимая тот факт, что, куда бы он ни пошел, Малфой всегда будет рядом, чтобы занять все возможное место в его голове.

***

      Стараясь говорить сухо, Драко игнорирует Грейнджер, когда она вежливо спрашивает его, не хочет ли он чаю. Он держит паузу, прежде чем броситься на свою койку, его взгляд прикован к Уизли, который наблюдает за ним. Этот придурок сидит со своим гребаным Волшебным Радио — приспособлением, которое Драко неимоверно желает поджечь и закопать пепел в самой глубокой части леса. Потрескивания и звуковые сигналы, которые оно издает, всегда вызывают у Драко головную боль, а Уизли как будто знает это — всегда включает громкость на полную, когда Драко рядом.       Драко рычит и почему-то смотрит на Грейнджер, почти надеясь, что она скажет своему рыжему питомцу заткнуться. Но Грейнджер просто одаривает Драко этим чертовски раздражающим невинным выражением, надменно задирая нос, и возвращается к чтению какого-то огромного тома у себя на коленях. Драко сожалеет, что не согласился на чай, потому что в противном случае она могла бы охотнее приручать Уизела.       Драко опускается на койку, складывает руки за головой и начинает наблюдать за входом в палатку, где в любую секунду должен появиться Поттер. Он переворачивается с ворчанием, когда понимает, что делает.       Ну и что с того, что Гарри, блять, Поттер привлекателен? Это не значит, что Драко должен смотреть на него, как какой-то слюнявый одержимый первокурсник. Драко уже чувствует себя идиотом за то, что сдался и принял то магловское дерьмо, которое Поттер предложил с рукопожатием.       Но как бы ни старался, Драко не может избавиться от мучительного понимания, что Гарри Поттер проник в его установки, и последствия необратимы. И теперь Драко втянул себя во что-то опасное, он получит доступ к разуму Поттера на их будущих «уроках» — и хотя это волнующе, еще это пугает, потому что Драко может увидеть вещи, которые не хочет видеть, такие, как болезненные истины и причины, по которым Поттер дал ему этот шанс.       Драко вздыхает в подушку как раз в тот момент, когда красноречивый звук полотна, скользящего по тенту, возвещает о появлении Поттера, и Драко задается вопросом, что задерживало его так чертовски долго, но потом вздох — вздох Грейнджер — заставляет Драко резко сесть на кровати, боясь того, что могло вызвать такую реакцию у Грязнокровки — и мимолетные образы Поттера, на которого напали Пожиратели Смерти или которого растерзал медведь, проносятся у него в голове.       Но Грейнджер даже не смотрит на Поттера, глаза Драко останавливается на ней на долю секунды, прежде чем окинуть взглядом Поттера, который выглядит невредимым, сухим и все еще таким же раздражающе хорошим, как, решает Драко, выглядел менее получаса назад.       — О боже… — бормочет Грейнджер, и Драко неохотно отводит глаза от Поттера, чтобы бросить на нее разочарованный взгляд. Очевидно, больше никого не существует, потому что Грейнджер просто повторяет предыдущее высказывание о своем магловском божестве и встает на ноги, все еще держа книгу в руке.       — Эм… Гермиона? — спрашивает Поттер обеспокоенным голосом, делая шаг вперед. Драко не уверен, раздражен он или рад отказу Поттера смотреть в его сторону.       — О, Гарри! — Грейнджер выглядит бледной и взволнованной одновременно, ее глаза так широко раскрыты, что Драко думает, что они выскочат из орбит.       — Что? Что случилось?       — Меч Гриффиндора! — говорит Грейнджер, почти задыхаясь. — Он сделан гоблинами.       Драко опирается на локти, пытаясь сделать вид, что ему не любопытно, и наблюдая, как Поттер неуклюже моргает и говорит, озадаченно нахмурившись:       — Э-э… верно?       — Нет, — немедленно говорит Грейнджер, улыбка пробивается на ее губах, и Драко задается вопросом, действительно ли она забыла о его присутствии, чтобы вот так выплескивать то, что, скорее всего, является важной информацией, и не беспокоится, если Драко услышит. — Ты не понимаешь. Грязь и ржавчина не влияют на лезвие. Он впитывает только то, что делает его сильнее. — Она подтаскивает книгу к Поттеру, швыряет ее на стол и с энтузиазмом указывает на особенно огромный абзац.       Поттер пристально смотрит на страницу, без сомнения, пытаясь понять смысл, но в итоге просто поднимает глаза, все еще хмурясь.       — Ладно?       Грейнджер вскидывает руки вверх одновременно в волнении и раздражении.       — Гарри, ты уже уничтожил один крестраж, верно? — Драко напряженно садится, аж голова кружится. — Дневник Тома Реддла в Тайной комнате…       — Клыком Василиска, — многозначительно напоминает ей Поттер, снова заглядывая в книгу. — Если ты скажешь мне, что у тебя есть один из них в этой твоей чертовой сумочке с бисером…       — Разве ты не понимаешь?! В Тайной комнате ты убил Василиска Мечом Гриффиндора — его лезвие пропитано ядом Василиска.       Поттер несколько мгновений смотрит невидящим взглядом, прежде чем его глаза озаряются пониманием.       — Он впитывает только то, что делает его сильнее.       — Именно, именно поэтому…       — Он может уничтожать крестражи, — голос Поттера затихает, его глаза плотно закрыты, как будто он должен был понять это с самого начала.       Драко застывает, опасно балансируя на краю матраса, его взгляд не отрывается от Поттера, пока сам он возвращается в день семь лет назад, когда он наткнулся на темную и пугающую магию, читая книги в библиотеке Малфоев. Его мальчишеский ум был заинтригован, поэтому, естественно, он пошел к отцу за ответами, но Люциус побледнел, побелел и, дрожа как от холода, велел сыну идти в комнату. Когда Драко пробрался в библиотеку позже той ночью, книга, которую он нашел, вместе со многими другими, исчезла.       Драко возвращается в настоящее как раз вовремя, чтобы увидеть, как Грейнджер кивает.       — И именно поэтому Дамблдор оставил его тебе в своем завещании.       Поттер полон энтузиазма.       — Ты великолепна, Гермиона, правда! Есть только одна проблема…       В палатке гаснет свет, и на секунду не слышно ничего, кроме тяжелого стука дождя по брезенту.       — Да, одна проблема, — голос Уизли полон сарказма, от которого Драко бросает в пот, и когда лампы снова загораются, он видит, как пальцы Уизли сжимаются вокруг маленькой серебряной штуковины. — То, что вы только что поделились этим с Пожирателем Смерти.       — Рон, — в тоне Грейнджер звучит предупреждение, и Драко вспоминает яростный шепот, который подслушал ранее, когда Уизли бросает на нее взгляд, полный подавляемого гнева, прежде чем повернуться к Поттеру.       — Мы думали, ты знаешь, что делаешь! Но, очевидно, нет, потому что если бы знал, то не втянул бы его!       Волнение заметно покидает Поттера, когда он смотрит на друга.       — Я рассказал тебе все с самого начала, и Малфой не имеет к этому никакого отношения!       — Хуйня, что не имеет! Если бы его здесь не было, мы бы уже что-нибудь сделали!       — Ну, если ты не заметил, мы нашли один крестраж…       — Да, и мы близки к тому, чтобы избавиться от него, так же, как и к тому, чтобы найти остальные — другими словами, ахуеть как далеки! И во всем этом, блять, виноват Малфой!       — Рон, пожалуйста, прекрати! — вмешивается Грейнджер. — Ты только делаешь хуже…       — Не начинай! Ты сама сказала, что была разочарована, что не думаешь, что Гарри следует доверять Малфою. Что подумала, что он, блять, спятил, когда вернул Малфою палочку!       Грейнджер поворачивается к Поттеру с умоляющим выражением лица.       — Гарри… я не говорила так… я имела в виду…       — Ты забыл, что он сделал, Гарри?! — прерывает ее Уизли с беспощадной яростью. — С Дамблдором?! Или что у моего брата шрамы на лице из-за этого ублюдка!       Поттер бледнеет, и Драко чувствует, как что-то сжимается у него внутри.       — Нет! Но…       — Ты знаешь, почему я слушаю это радио каждый вечер? Чтобы узнать, кто умер сегодня, кого убили такие, как он! Чтобы убедиться, что не услышу имени Джинни, или Фреда, или Джорджа, или мамы…       — Что… ты думаешь, я тоже не слушаю?! Думаешь, я не знаю, каково это?!       — Нет, ты не знаешь, каково это! Потому что тебе все равно, что случится с кем-то еще, если только это не ебаный Драко Малфой!       И Поттер бросается на Уизли.       Начинается потасовка, кулаки сталкиваются с плотью, пока Грейнджер не разнимает их, со слезами на глазах крича, чтобы они остановились.       Сухожилия натягиваются на шее Поттера, его тело вибрирует от подавляемых эмоций.       — Ладно, тогда уходи! УХОДИ!       Драко осознает, что он на ногах, его рука так крепко сжимает палочку, что ногти впиваются в ладонь. Он не отводит глаз от Уизли, опасаясь, что тот развернется и нападет — и Драко даже не беспокоит тот факт, что он волнуется о Поттере, а не о себе.       Уизли запихивает вещи в сумку, перекидывает ее через плечо и поворачивается к Грейнджер.       — А ты? Ты идешь или остаешься?       Грейнджер задыхается от рыданий.       — Рон… мы сказали… мы сказали, что поможем Гарри… что будем доверять ему…       — Отлично. Я понял. Ты выбираешь его.       Драко наблюдает, как лицо Поттера становится каменным, предполагая, что на самом деле ему намного больнее, чем он показывает, но ничто его не выдает, кроме легкой дрожи в плечах — разрушающегося фасада. Уизли больше ничего не говорит, только выходит под дождь, и когда Грейнджер бросается за ним, умоляя его остаться, Драко не может не чувствовать, что это — обломки дружбы — его вина.