Искушение на фронте

      Гарри оцепенело смотрит на полог.       Он слышит, как дождь барабанит по палатке, слышит слабый голос Гермионы, зовущей, плачущей, ищущей того, кто уже ушел.       Он не может слышать собственные мысли, и это хорошо, потому что он и не хочет.       Медленно, или, может быть, так быстро, что прошла всего минута с тех пор, как ушел Рон, Гарри понимает, что ему холодно.       Он поворачивается, решая, что попытается уснуть или возьмет одеяло и заколдует его, чтобы оно оставалось сухим во время вахты. Он желает делать что угодно, потому что если ничего не делать, можно почувствовать, как кислота слов Рона разъедает его изнутри.       Но только сделав движение, Гарри натыкается на единственного другого человека, стоящего с ним в палатке, что странно, потому что Гарри мог бы поклясться, что был один, но, когда он видит его, видит растерянное выражение нерешительности и жалости в настороженных серых глазах, все рушится под волной Малфой-Малфой-Малфой.       Неужели Рон прав, и Драко Малфой — это все, что его заботит? Гарри хочет сказать «нет», Малфой — всего лишь маленький кусочек в очень большой разрозненной головоломке, но часть его боится солгать, боится, что, хотя сейчас самое важное — война, каким-то образом Малфой тоже стал важным.       Гарри делает вдох, взгляд скользит по Малфою, который устало наблюдает за ним, его челюсть плотно сжата, а напряжение вокруг глаз настолько сильное, что Гарри хочет разгладить складки.       — Ну и что?       Гарри вздрагивает от неожиданности, не уверенный, он ли это сказал или Малфой.       — Что?       — Ты не собираешься отослать и меня прочь? — вопрос Малфоя звучит так тихо, что Гарри почти пропускает его и хмурится в ответ.       — Нет. — И хочет добавить: «Зачем мне это делать?» Но не может, голос сейчас слишком хриплый, и у него такое чувство, что он и так знает, что ответит Малфой.       На лице Малфоя мелькает что-то спорадическое, может, облегчение, и ему требуется несколько секунд, чтобы скрыть это и Гарри не заметил.       В этот момент Гермиона врывается обратно в палатку, волосы прилипли к лицу, потоки воды стекают по куртке. Ее нижняя губа покусана от беспокойства, а глаза покрасневшие, и она едва сдерживает плач, когда заикается:       — Он у-ушел. Аппарировал.       Она стоит там, промокшая насквозь и пытающаяся заставить себя осознать ситуацию. Но Гермиона Грейнджер потерялась, логические рассуждения ускользнули от нее, а парень, в которого, как знает Гарри, она влюблена, бросил ее. Ему хочется обнять ее, сказать, что все в порядке, что Рон вернется, но он не может. Потому что, если он это сделает, то автоматически признает раскаленную дыру, наполненную чувством вины и предательства, которая бурлит у него в животе. Если он это сделает, то Гермиона может развалиться на кусочки, и ничто не помешает Гарри последовать за ней.       Гермиона идет на кухню, ее движения резкие и неуверенные, когда она машинально заваривает чай, а слезы сверкают на ее щеках. Гарри больно смотреть на нее, поэтому, не говоря ни слова, он подходит к ней сзади, мягко отводит в сторону и заваривает для нее чай.       Он знает, что Малфой наблюдает за ним, но не может найти в себе сил беспокоиться.

***

      Позже той ночью, когда Гарри сворачивается калачиком на своей койке, задаваясь вопросом, заслуживает ли он это за то, что втянул друзей в такое дело, снизу доносится тихий голос Малфоя:       — Это не твоя вина.       Глаза Гарри распахиваются в темноте не потому, что он удивлен сказанным Малфоем, а потому что удивлен тем, чего тот не сказал. Зависнув в темноте между их койками, остальная часть предложения замерла, как застоявшееся невырвавшееся дыхание — моя.       Это не твоя вина, моя.       И Гарри крепко зажмуривает глаза, пытаясь решить, правда это или нет. И все же, когда усталость наконец овладевает им, последняя мысль, которую он осознает, о том, что даже если это правда, ему все равно.

***

      Проснувшись, Драко удивляется, обнаружив, что встал раньше Поттера, чья рука свешивается с края койки и почти бьет его по лицу, когда он поднимается с кровати.       Однако его удивление улетучивается, когда он видит записку на столе. Она на виду, так что, очевидно, Драко разрешено ее прочитать, хотя его и в обратном случае ничего не остановило бы. Рядом с ней лежит маленький, фальшивый на вид галеон, и Драко узнает в нем ту же штуковину, которую Поттер достал из кармана много дней назад, прямо перед тем, как ушел.       Почерк аккуратный, Драко предполагает, что он принадлежит Грейнджер, и его догадка подтверждается, как только он понимает, что записка сделана на ровной магловской бумаге какой-то странной текстуры. Он хмурится, бросает взгляд на все еще спящего Поттера, а затем читает.       Я ушла, чтобы найти Рона и вернуть его. Когда придет время, я свяжусь с вами. Оставайтесь в безопасности и удачи. С любовью, Г.       Драко кладет записку туда, где нашел ее, со странной тяжестью в груди от мысли о том, что Поттер проснется и обнаружит, что теперь уже оба друга бросили его.

***

      На столе под заклинанием Стазиса стоит дымящаяся кружка чая, и Гарри теперь, прочитав записку, знает, что ее, должно быть, оставил там Малфой. Потому что Гермиона ушла, и все, что Гарри может сделать, это стоять там в дырявых носках и пялиться на чертовски горячий напиток.       Его грудь, кажется, вот-вот расколется, и он думает, что кто бы ни нашел обломки тела Гарри Поттера, Малфой, без сомнения, увидит, что у него вырвана половина сердца. Странно, думает Гарри, что люди всегда твердят о родственных душах, разделяющих одно сердце на двоих, но, может, они правы. Потому что он, Рон и Гермиона были родственными душами, странно и причудливо, как бывают только самые близкие друзья, и Гарри потребовалось потерять их, чтобы осознать это.       Он поднимает руку, чтобы переложить фальшивый галеон со стола в карман джинсов, но пальцы соскальзывают, и монета падает на пол. Гарри наклоняется, чтобы поднять ее, и что-то брызгает ему на руку. Может, в палатке протечка, размышляет он, вставая и осторожно кладя монету в карман. Но потом чувствует ту же влагу на своей щеке и, подняв пальцы, чтобы смахнуть ее, понимает, что его трясет.       Гарри стискивает челюсти в тот самый момент, когда Малфой входит в палатку, принося с собой резкий холод и свежий запах дождя.       — Привет, — говорит Малфой, как только замечает стоящего там Гарри. Его лицо полно настороженной неуверенности, и Гарри требуется несколько секунд, чтобы сравнить выражение лица Малфоя с тем, которое можно было бы показать человеку, у которого вот-вот случится психический срыв.       Гарри сглатывает, и теперь кружка с чаем обретает смысл.       — Привет, — отвечает Гарри слишком поздно, а в конце его голос срывается. Он надеется, что Малфой отмахнется от этого как от последствий сна, но знает, что блондин настроен более скептически.       Это самое странное, самое вежливое приветствие, которым они когда-либо обменивались, и Малфой топчется у входа в палатку, как будто не решается подойти ближе.       Если бы Гарри все еще не чувствовал себя парализованным отсутствием лучших друзей, он бы сказал что-нибудь, возможно, сказал бы Малфою, чтобы тот перестал вести себя так, будто он Соплохвост. Но прямо сейчас все, на что Гарри способен, — это вернуться в постель.

***

      Драко наблюдает, как Поттер устраивается на койке, что-то неловко дергается в его груди, и от этого он скучает по порханиям там.       Драко думает, что ему, наверное, следует просто отвернуться и оставить Поттера хандрить, но по какой-то причине не может, и прежде чем успевает остановиться, ноги несут его к кровати. И медленно, о, так медленно, как будто ступеньки лестницы на койке обжигают ладони, Драко поднимается туда, где Поттер лежит лицом к стене. Уязвимость его положения затрагивает в Драко что-то подозрительно близко к сердцу, и он сглатывает.       Может, после всего Поттер наконец почувствовал себя одиноким, а Драко никогда раньше не задумывался о том, что Мальчику-Который-Выжил больше всего на свете нужно быть рядом с другими людьми — что ему нужно одобрение и подтверждение. Драко всегда верил, что у Поттера есть все, что можно, что он доволен славой, но за последние две недели понял, как ошибался. Поттер надевает маску героя и носит ее, потому что эта маска подходит ему лучше всего, маска, на которую люди рассчитывают. Но сам Поттер увядает под тяжестью своей славы, потому что он всего лишь мальчик — ничем не отличающийся от Драко, — мальчик, два лучших друга которого бросили его в разгар войны. И у Драко сердце болит за него.       Может, именно поэтому сдержанность Драко ускользает в нетронутый уголок его сознания, в комнату, в которую он не будет пытаться заглянуть. Не сейчас, не тогда, когда дрожащая линия плеч Гарри Поттера так и умоляет обнять. Воспоминание о том, как Поттер утешал его, — единственное подтверждение, в котором нуждается Драко. Но когда Драко двигается вперед, наваливается всем весом на койку рядом с Поттером, он знает, что делает это потому, что хочет, а не из-за какого-то неоплаченного долга.       Драко протягивает руку, чтобы осторожно коснуться бицепса Поттера, и тот тут же замирает. Прикосновения недостаточно, это не то, что им обоим нужно, поэтому Драко наклоняется ближе, пока его подбородок не упирается в плечо Поттера, и он не тычется губами в мягкие непослушные волосы. Колени Драко упираются в заднюю часть бедер Поттера, но Поттер все еще слишком напряжен, как будто дрожь может начаться снова в любой момент — так что Драко делает что-то невероятно безумное, но правильное. Он прижимается всем телом к Поттеру и обхватывает его за торс, грубо притягивая его к своей груди, в теплое настойчивое полуобнимание.       А потом Поттер просто оттаивает, расслабляется в объятиях Драко, как будто это то, что он хотел сделать годами. Левая рука Драко неловко изогнута над головой, но он почти не чувствует этого, все, что он чувствует, — это запах Поттера, а опустив голову еще ниже, все, что он чувствует, — тоже Поттер.       И это замечательно.       Восхитительный, мужской и похожий на свежую лесную древесину — Драко не может насытиться этим. Он сжимает Поттера, наслаждаясь теплом его тела, как будто, если так делать, то момент никогда не закончится. Драко не возражал бы застрять в подвешенном состоянии времени, если бы это означало, что ему никогда не придется выпускать Гарри Поттера из своих объятий. Здесь тепло, уютно и спокойно, и хотя этот момент закончится, Драко знает, что он навсегда останется в его сознании.       Но затем что-то неожиданное вспыхивает в его животе — горячее, страстное желание. Драко замирает, осознание того, что он возбуждается от объятий Избранного, вытаскивает запрет самому себе из далекого места, от чего он чувствует себя полным дураком.       Не может быть, чтобы Поттер не почувствовал это поясницей — пульс быстро формирующегося стояка, который не угасает, как бы сильно Драко этого ни хотел. Блять. Не может быть, не может быть, но оно есть. И когда паника начинает просачиваться в существо Драко, он понимает, что пытался похоронить вот уже несколько дней, — его влечение к Гарри Поттеру лежит глубже, чем несколько совместных обедов и ночных разговоров. И никакой ненависти никогда не будет достаточно, чтобы снова скрыть правду.       Сердце Драко бешено колотится, колотится так быстро, что становится больно, и он знает, что Поттер должен чувствовать это так же хорошо, как и эрекцию, которую Драко не смог усмирить, — так почему же он не отшатывается с отвращением?       Это должно произойти, это неизбежно, и мысль об этом вызывает такую сильную боль в груди, что Драко задыхается и дергается от него сам. Надвигающийся отказ заставляет его чуть не упасть через край, прежде чем он приходит в себя и слетает вниз по лестнице. Ему нужно выбраться — нужно уйти как можно дальше.       Он слышит, как Поттер садится, слышит его голос, приглушенный и хриплый, зовущий по имени. Но Драко не останавливается, даже когда слышит, как скрипит койка под весом Поттера.       Джинсовая ткань в промежности натянута и некомфортна, когда Драко вырывается из палатки, а дневной свет настолько резок, что его ошеломляет на несколько секунд. Но он должен двигаться, должен бежать, потому что раздается шелестящий звук отодвигающегося полога, и Поттер отчаянно кричит, чтобы он подождал, и в любой момент над Драко начнут смеяться, а он упадет на колени от тяжести отказа…       Рука обвивается вокруг его запястья, сильная и взмокшая, хотя держит крепко, так что Драко тщетно пытается освободиться. Поттер не отпускает его, даже когда разворачивает лицом к себе, и Драко видит решимость и явные признаки того, что, возможно, Поттер чувствует себя так же взволнованно, как и сам Драко.       Но внезапно все остальное перестает иметь значение, кроме этого, потому что другая рука Поттера опускается на плечо Драко в обжигающе горячих тисках, подтаскивая ближе, пока намерения не становятся такими же ясными, как ярко-голубое небо, которое простирается над ними.       И Драко может только широко раскрыть глаза, когда Поттер наклоняется вперед.

***

      Губы Гарри соприкасаются с губами Малфоя, и это неуклюже, мокро и так и вопит миру о неопытности Гарри Поттера, но Малфой издает низкий какой-то жалобный звук, а затем все заботы, которые были или не были у Гарри, просто исчезают.       Губы Малфоя такие же теплые, как и все остальное в нем, и хотя они с самого начала неподвижны и нерешительны, где-то в течение последних нескольких недель Гарри поклялся себе взломать каждый намек, который может дать строгая внешность Драко Малфоя, и прямо сейчас ему нужно исследовать, пробовать и вкусить.       Поэтому он выражает все свои чувства, запуская руку в светлые волосы, такие поразительно мягкие, и впиваясь пальцами в кожу головы… и Малфой точно так же, как бы он себя не контролировал, срывается. А потом все становится грубым, безжалостным и волнующим, как всегда бывает между ними, и на мгновение Гарри задается вопросом, все ли в их жизни вело к этому моменту, разыграла ли судьба все так, чтобы они оказались здесь. Каждый насмешливый комментарий и ехидное замечание, каждый взгляд и каждое проклятие привели их туда, где они сейчас. И если это так, Гарри благодарен.       Потому что губы Малфоя, скользящие по его собственным и раздвигающие их, лучше всего, что Гарри может вспомнить, и, черт возьми, он погиб — с этого дня ничто другое не будет настолько же хорошо, как целоваться с Драко Малфоем.       Губы прижимаются к губам — жесткое и опьяняющее давление.       Язык на языке — Малфой на вкус как яблоки и протеиновые батончики, и это восхитительно.       Зубы около зубов — жаждущие, энергичные и нетерпеливые.       Целоваться с Малфоем сводяще с ума, и Гарри знает, что он уже пристрастился к этому.       Рука в волосах Малфоя скользит к его челюсти, по бледной коже, усеянной щетиной, и тянется назад, чтобы схватить Малфоя за шею, притянуть ближе, ближе, ближе, потому что этого недостаточно — Гарри нужно чувствовать Малфоя всего, поэтому он хватает его за бедра, прижимает их тела друг к другу, понимая, что Малфой сможет почувствовать возбуждение, которое он больше не хочет скрывать.       Губы Малфоя отрываются для вдоха, который быстро превращается в стон, и Гарри хочется проглотить этот звук, потому что он никогда не слышал ничего более головокружительного и эротичного.       Но потом все рушится.       Малфой, словно очнувшийся от только что изданного звука, вырывается, отшатывается назад, и Гарри может только протянуть руку и притвориться, что собирается схватить Малфоя и подтащить его обратно, и тогда все снова будет хорошо.       Глаза Малфоя — смесь похоти и ярости, их цвет потемнел от румянца на щеках, а губы покраснели и распухли — губы, которые Гарри жаждет попробовать снова.       Но затем Малфой проводит тыльной стороной ладони по рту и выплевывает:       — Поттер, сука, я… я не гей! — его голос, хриплый от гнева, достигает ушей Гарри сквозь пелену неприятного изумления и боли.       Гарри тяжело дышит, у него внезапно пересыхает в горле, и смотрит на Малфоя, пытаясь придумать что-нибудь, что не выставит его идиотом.       — Да? Ну… я тоже.       Гарри терпит неудачу, потому что он реально чувствует себя идиотом, и хотя он думает, что сказал правду, это, похоже, не мешает ему снова наброситься на Малфоя и продолжить то, что они начали. Малфой лишь странно смотрит на него, его горячий взгляд одновременно оценивающий и подозрительный, и в голове Гарри, должно быть, все путается, потому что затем он выпаливает:       — Это неважно.       Глаза Малфоя на секунду вспыхивают, а рот, который Гарри целовал всего мгновение назад, теперь кажется недостижимым.       — Что неважно? — шипит он.       — То, что мы не геи, неважно. — Гарри не понимает, что говорит, и, очевидно, Малфой тоже.       — О чем ты, блять? Конечно, это чертовски важно!       — Это неважно, — настаивает Гарри, отчаянно желая, чтобы Малфой согласился.       Но Малфой выглядит так, будто Гарри бросил бладжер ему в голову.       — Заткнись, — кипит Малфой. — Ты, видимо, сошел с ума, блять, или… или печаль добралась до тебя, или что-то в этом роде.       — Я… что? Я не расстроен. Дело не в том, что…       — Тебя бросили, Поттер. Конечно, ты расстроен, — тон Малфоя становится покровительственным, и Гарри чувствует, как негодующая ярость пробегается по спине.       — Меня не бросили! Рон и Гермиона вернутся, — он говорит это решительно, со всей возможной убежденностью, как будто бросает Малфою вызов.       — Правда? Когда? Потому что Уизли выглядел так, будто скорее окунет голову в ведро с кислотой, чем останется здесь.       Гарри сердито смотрит на него, сжимая кулаки, и задается вопросом, куда исчезли последние несколько райских минут и как он может заставить их вернуться.       — Мы можем вернуться к разговору о геях, пожалуйста?       Глаза Малфоя вспыхивают, и его губы кривятся.       — Нет! Что, блять, с тобой не так, Поттер?!       — Со мной все в порядке — мне просто надоело, что ты пытаешься избежать этой проблемы!       — О, так это проблема, да? — голос Малфоя звучит опасно, и Гарри, сказать честно, в замешательстве, потому что Малфой ведет себя так, будто это и правда какая-то проблема, но почему в таком случае его это так задело?       — Только потому, что ты сделал ее из этого!       — Ладно. Теперь это решенная проблема. Устраненная. И закопанная. Теперь нам больше никогда не придется об этом говорить. — Малфой пытается пройти мимо Гарри, направляясь к палатке, но Гарри преграждает ему путь. — Двинься, Поттер.       — Нет. Если ты останешься со мной, то тебе придется поговорить об этом, — говорит ему Гарри, наслаждаясь тем, что снова находится так близко к Малфою.       Глаза Малфоя сужаются, а ноздри раздуваются.       — Так, значит? Собираешься заставить меня, да?       — Да, — говорит Гарри легко, потому что это правда, он заставит Малфоя поговорить об этом, пусть даже это будет последним, что он сделает, но как только слова слетают с его губ, хмурое выражение, кажется, спадает с лица Малфоя, его щеки снова розовеют, и Мерлин — Гарри опять хочет поцеловать его.       Но он не делает этого даже несмотря на то, что губы чертовски пересохли, а все тело просто умоляет протянуть руку, заключить Малфоя в объятия и никогда не отпускать — Гарри сопротивляется. Малфой странно смотрит на него, и это смесь усталой нерешительности сегодняшнего утра и похоти, которая сошла всего несколько минут назад.       — Что? — спрашивает Гарри.       — Почему ты не расстроен? — Малфой весь ожидание и строгие серые глаза, и Гарри поджимает губы, чтобы не отрицать все автоматически. Потому что он расстроен, и единственное, что мешает ему потерять нетвердую хватку за свое здравомыслие, — это человек, стоящий перед ним, — и, возможно, потому что тот же самый человек давным-давно довел Гарри до безумия.       — Потому что, — отвечает Гарри, заставляя голос вырваться из тугого узла, в который он завязался, — потому что ты остался.       И Малфой тут же теряет самообладание, а Гарри достается несколько секунд сокровенных эмоций — потрясение, жар, а затем страх, — прежде чем Малфой овладевает своей каменной апатией и преуспевает в том, чтобы пройти мимо и скрыться из виду.

***

      Обжигающий жар в груди Драко почти такой же сильный, как и в паху. Он крепко зажмуривается и пытается выкинуть из головы все мысли о Поттере и геях, но четыре слова «потому что ты остался» неумолимы в своей настойчивости, и Драко знает, что попытки не думать о Поттере всегда приводят к тупикам, полным растрепанных волос и изумрудных глаз, поэтому он сдается и позволяет этому безумию поглотить его.       Драко знает, что уже мертвец, что болезнь, которой является Гарри Поттер, будет той, от которой он умрет, и самая хреновая часть этого заключается в том, что Драко наплевать. Все, что он может сделать, это притвориться, что ничего не произошло, как будто от одного присутствия Поттера его ладони не потеют от желания провести ими по черным волосам. Все, что он может сделать, это притвориться, что не рад теперь, когда у него есть Поттер, а два его лучших друга ушли — оставили его полностью Драко. Все, что он может сделать, это притвориться, что от этого он не становится эгоистом, ненормальным или геем.       Но в каком-то смысле Драко не знает, кто он, или кем он стал, или даже кем он хочет быть. Единственная константа в его жизни — чертов Гарри Поттер.       Драко испускает сдерживаемый досадный вздох и решает провести остаток дня как можно более нормально. Но нормальность, как он вскоре понимает, — это то, что покинуло его много лет назад.       Драко всегда был из тех людей, которые предпочитают скрывать неприятные переживания, и хотя ласки губ Поттера были полной противоположностью неприятному, он все равно сделает все возможное, чтобы избежать упоминания об этом в разговоре. Поттер, однако, полная противоположность. Поттер относится к тому типу мерзавцев, у которых однонаправленный ум, когда дело доходит до обсуждения того, что он хочет решить, и с течением дня Драко начинает понимать, о чем предупреждала его Грейнджер, когда говорила, что Поттер берет либо все, либо ничего. Потому что в течение всего дня тот, видимо, ставит целью своей жизни вспомнить вещи, которые Драко предпочел бы или забыть вовсе, или запомнить навсегда.       Драко почти хочет, чтобы Поттер просто продолжил и сказал то, от необходимости сказать что практически по швам трещит, но он ничего не говорит. Поттер делает это так бесяще и тонко, пронизывающе откровенно очевидными намеками и отсылками, например, после обеда из подгоревших печеных бобов у огня он делает бессмысленное замечание о двух жуках, убегающих от искр, предполагая, что они оба могут быть самцами. Драко стискивает зубы, фыркает и почти вываливает остатки своей неаппетитной еды на землю в порыве убежать.       Но когда Драко бросается на свою койку и проваливается в книгу волшебных сказок Грейнджер, он не может решить, от чего бежит — от правды о том, что может быть скрыто в его сексуальности, или от почти неконтролируемого желания прижать Поттера к твердым деревьям и обнимать его до бесчувствия.       Драко стонет, понимая, что это, вероятно, одно и то же, и заставляет себя погрузиться в историю, которую находит самой захватывающей — историю о трех братьях. Ему это не удается, и на третьей странице он откладывает книгу, придумывает какое-то дурацкое оправдание, которое позволит ему снова сесть рядом с Поттером, и возвращается на улицу.

***

      Гарри одновременно и не удивлен, и доволен, когда шаги Малфоя раздаются под первым снегопадом сезона, когда он подходит, чтобы сесть с ним рядом. Гарри боялся, что спугнул его своими разговорами о жуках.       Он немного пододвигается вместо того, чтобы усилить чары тепла и сушки, потому что сейчас ни одна его частичка не протестует против тепла Малфоя, и Гарри знает, что Малфой будет идеальным отвлечением от медальона, который он держит в ладони, и боли, которая угрожает его мыслям всякий раз, когда он думает о Роне или Гермионе. Медальон, на который он обменял своих друзей, и Гарри не утруждает себя тем, чтобы скрывать его от Малфоя, потому что не собирается больше никого терять, особенно Малфоя, и это странная, новая многообещающая компания. Гарри знает, что Малфой смотрит на него, и, не говоря ни слова, поворачивает руку так, чтобы лунный свет отражался от блестящего зеленого камня, вкроенного в медальон.       — Это… — Малфой не заканчивает, но Гарри знает, что он собирался сказать. Невозможно находиться рядом с чем-то настолько испорченным темной магией и не чувствовать его ауру, как тревожащее присутствие.       Гарри кивает, сглатывает и краем глаза смотрит на темный профиль Малфоя.       — Ты знаешь о крестражах?       Малфой моргает, и складка, которая у Гарри ассоциируется с глубокой задумчивостью и замешательством, появляется на его переносице.       — Смутно. Я… я читал про них когда-то… давным-давно, — голос Малфоя доносится под аккомпанемент далеких воспоминаний, и острый кадык движется на его бледном горле, когда он сглатывает, и Гарри чувствует, как тепло начинает просачиваться через желудок, когда Малфой продолжает: — Это… это правда часть его?       — Да, — говорит Гарри и отводит взгляд от Малфоя, как будто его окатили холодной водой, — частичка его души.       — Значит, это то, что ты ищешь… их много? — Малфой придвигается ближе, и когда Гарри поворачивается к нему, его лицо обрисовывается контрастом света и тьмы, удивления и недоверия. Гарри снова кивает, но прежде чем успевает что-то сказать, воздух прорезает неровный тон Малфоя, полный любопытства: — Сколько их?       Гарри смотрит на медальон, пытаясь отстраниться от зла, которое тот пытается заставить его чувствовать, и думает о том, чего бы Дамблдор хотел, чтобы он сделал прямо сейчас — если это вообще имеет значение. Он полагает, что уже слишком поздно, что Малфой сейчас с ним в этом деле, а его лучшие друзья — нет, и неважно, много или мало, это должно что-то значить. Поэтому Гарри цепляется за то, что это может означать, и, хотя какая-то его часть должна беспокоиться о том, что Малфой может сделать с этой информацией, похоже, что она существует в прошлом, во времени, в которое Гарри даже не знает, хочет ли вернуться.       Поэтому он говорит:       — Шесть. Я уничтожил один на втором курсе. — Он намеренно опускает часть об отце Малфоя. — Дамблдор уничтожил еще один в прошлом году. И… это уже третий.       Наступает неловкое тяжелое молчание, вызванное упоминанием имени их покойного директора, и на мгновение Гарри задается вопросом, думает ли Малфой о призрачном лице старика прямо перед тем, как тот упал и разбился насмерть. Но, вероятно, постепенно Малфой оправляется от мучений, вызванных своими прошлыми действиями, потому что отвечает намного быстрее, чем ожидает Гарри.       — Второй курс? Серьезно? — Малфой, похоже, впечатлен, и Гарри не может не чувствовать себя немного самодовольным.       Но потом скромность все путает, и он неловко дергает себя за волосы.       — Да, но я… я не знал, что это.       Малфой фыркает.       — Понятно. Так ты правда собираешься это сделать — найти все эти… эти штуки?       Гарри не упускает из виду отвращение Малфоя к тому, чтобы называть крестражи крестражами, и, возможно, это похоже на то, что он отказывается называть Волдеморта по имени. И все же та часть Гарри, которая отчаянно пытается спасти Драко Малфоя, поднимает голову от явного отвращения в его голосе. Еще в нем похоронен страх, и Гарри думает, что это хорошо, потому что нужно быть сумасшедшим, чтобы не бояться чего-то подобного.       — Да. — Гарри засовывает крестраж обратно под джемпер и отмечает, что Малфой смотрит на его действия с упреком, будто от этого он менее склонен сидеть так близко к Гарри в будущем. Гарри надеется, что это неправда. — Рон с Гермионой тоже, — он говорит это просто для уверенности, чтобы Малфой знал, что, несмотря ни на что, у него нет сомнений в том, что его друзья вернутся. И, задержавшись на последнем слоге, повисает невысказанное: «И ты тоже». Малфой замечает, потому что как-то сдавленно мычит и целенаправленно смотрит в лес.       Гарри вздыхает, думая, что крестражи, возможно, изменили ситуацию, заставили Малфоя больше не желать находиться здесь. Эта идея прокрадывается в его сознание и остается там, мучая и жаля. Возможно, дискомфорт отражается на его лице, и Малфой просто хочет отвлечь его, потому что внезапно начинает перечислять ключевые навыки Окклюменции, которыми, по его словам, Гарри не обладает, и что Гарри нужно будет сделать, чтобы освоить их, прежде чем он умрет от старости. И Гарри улыбается, потому что он, несомненно, понимает, что это способ Малфоя сказать: «Эй, я в деле», даже если и щедро посыпанный намеками на его интеллект и магические способности, и звучащий так, будто Малфой предпочел бы быть где угодно еще.       Гарри почти захлестывает волна привязанности к парню рядом, привязанности, которая развязывает ему язык и заставляет выпалить:       — Знаешь, в этом нет ничего плохого.       Малфой обрывает фразу на полуслове.       — Нет ничего плохого в чем? — И, несмотря на резкий ответ, его взгляд говорит Гарри, что он точно знает, о чем речь.       — В том, чтобы быть геем, — говорит Гарри, и его лицо ужасно красное, а сердце беспорядочно колотится. Гарри не знает, почему так обеспокоен тем, что Малфой поймет это, но по какой-то причине это важно.       — Что? Ты думаешь, я, блять, этого не знаю? — Даже в темноте Гарри все еще может видеть розовый оттенок, который поднимается по скулам Малфоя, и это немного укрепляет его колеблющуюся решимость.       — Что ж, это хорошо. Я… э-э… не был уверен. — Гарри наклоняется вперед и хватает пригоршню снега, который сразу же тает от соприкосновения с Согревающим заклинанием на его коже. Но он ничего не может с собой поделать, поэтому продолжает: — Тогда почему это проблема?       — Это… я… — Малфой рычит и резко встает, бормоча себе под нос что-то про «чертовски настойчивых ублюдков» и «чертовски любопытных шрамоголовых», и Гарри ухмыляется в темноту.       Но как раз перед тем, как Малфой добирается до палатки, он поворачивается, стискивая пальцы по бокам, с застывшей маской разочарования на лице.       — Моему другу… Забини… ему… ему нравятся оба пола. Это никогда не было проблемой.       А затем срывается с места, и полог палатки яростно раскачивается за ним, оставляя Гарри тупо моргать и удивляться, почему Малфой всегда называет своих друзей по фамилиям. Он думает о том, что значит быть другом, и должно ли это равняться желанию зацеловать их к чертовой матери. Но в основном он спрашивает себя, являются ли они с Малфоем только друзьями, и наступит ли когда-нибудь время, когда они перестанут называть друг друга по фамилиям.       И, покраснев, Гарри представляет, каково это, когда имя Малфоя намеренно слетает с языка. Непривычно, неправильно, но интимно.

***

      — Драко…       Это происходит на следующий день, и Драко замирает под брызгами ледяной речной воды в лицо, но когда он оглядывается через плечо, Поттер все еще стоит там, плотно сжав губы, будто вообще ничего не говорил. Драко прищуривается, думая, может ли стук в груди свести с ума.       — Давай, — говорит Поттер с энтузиазмом, к которому Драко относится скептически, — у нас не весь день.       Драко хмурится еще сильнее, потому что у них весь день, и он недоволен тем, что проникновение в сознание Поттера, видимо, будет напряженным для него больше, чем для самого Поттера.       — Хорошо, — цедит Драко сквозь зубы. — Ты готов?       — Да, — отвечает Поттер, расслабляя плечи.       Драко вздыхает, делает шаг вперед и набрасывается.       Его тут же накрывает образами, которые, возможно, не должны быть такими яркими, такими заманчивыми.       Поттер стоит на скалистом утесе с Альбусом Дамблдором, темный и бурлящий океан посылает волны им в лодыжки.       Молодой парень, черноволосый и спокойный, и подождите… это не Поттер — это кто-то другой, от него Драко хочется кричать и бежать куда подальше, кто-то, кто даже настолько моложе, вызывает у Драко зияющую дыру страха в животе. Воспоминание ребенка-Волдеморта говорит Поттеру, что он может разговаривать со змеями, а затем сцена растворяется, и Поттер и Дамблдор уже в освещенном свечами кабинете, слово «крестраж» висит между ними, как проклятие.       Лица Уизли и Грейнджер, смеющиеся и улыбающиеся, на секунду с тошнотворной силой вторгаются в сознание Драко, прежде чем их заменяет сам Поттер, расхаживающий и кричащий — плачущий. Он швыряет вещь за вещью в стены, наслаждаясь появляющимися трещинами и осколками, а затем появляется лицо в смешливых морщинках и покрытое щетиной, лицо, которое Драко знает по плакатам «Разыскивается» из Азкабана. Сириус Блэк. И Драко чувствует потерю Поттера как удар под дых.       Серый каменный коридор — Хогвартс — и Драко наблюдает, как Поттер медленно движется, прижимаясь спиной к стенам, следуя за быстро идущим впереди воспоминанием о шестнадцатилетнем Драко. Чувства — подозрение, страх и беспокойство — накрывают Драко, и он знает, что они не его, а Поттера из воспоминания, и от этого внезапно настойчиво хочется отстраниться, потому что он знает, что будет, что произойдет дальше. Дверь ванной маячит перед ними, и Драко не хочет видеть это снова, не хочет быть объектом мучительных мыслей Поттера о шрамах, которые Драко до сих пор носит на груди.       Но удивительно, что Поттер проносится мимо сцены, полной воды, крови и осекшихся проклятий, и приземляется на другое, более свежее. Залитая лунным светом комната и мелодия пианино, и Драко наблюдает за собой глазами Поттера, потрясенный чувством восхищения и тоски, которые тот испытывает. Образ быстро рассеивается, и Драко физически погружается в ощущение поцелуя самого себя, желания Поттера. И это ощущение такое странное, такое непонятное, что Драко почти переполняют воспоминания об эмоциях Поттера. Его собственные волосы мягкие под пальцами Поттера, и он напуган тем, как он сам из воспоминания реагирует на поцелуй — жадно, голодно, будто это вместо воздуха…       Драко прерывает их связь со вдохом, перешедшим в рычание, и почти спотыкается, пытаясь увеличить расстояние между ними.       — Блять, ты вообще пытаешься отгородиться от меня?       Но когда он поднимает глаза, Поттер ухмыляется.       — Я же говорил, у меня плохо получается.       Драко закатывает глаза и свирепо смотрит на него.       — Для тебя это игра, Поттер? Неудивительно, что Снейп чертовски устал от тебя.       Веселье Поттера исчезает, и его челюсть напрягается.       — Давай еще раз.       Драко бросает на Поттера, как он надеется, мрачный и раздраженный взгляд, но его лицо горит от неверно истолкованного смысла слов Поттера, так что надежда не слишком большая.       — Хорошо… Легилименс.       Дрожащие кулаки Поттера, белая могила, стоящая на склоне холма, и необходимость побыть в одиночестве. Солнечный день сменяется облаками и серостью, раскинувшейся над улицей, заполненной домами, которые все выглядят одинаково. Поттер лежит на садовой клумбе, скрестив руки под головой, но когда он в спешке садится и его хватает огромный мужчина с кожей багрового цвета из окна, Драко сразу же встречает начало туманной черной стены, блокирующей его от того, что Поттер внезапно не хочет показывать. Драко копает глубже, пытаясь преодолеть баррикаду, но Поттер демонстрирует раздражающую ловкость в навыке, в котором, как клялся, он ужасен. Стена начинает истлевать, Поттер больше не держит ее, и Драко давит…       И снова погружается в воспоминания о поцелуе с Поттером, о языках, скользящих друг по другу, и губах, сливающихся в одно…       — Ебаный в рот! Ты не можешь просто… ты не можешь просто сделать вот так, когда чертов Темный Лорд попытается залезть тебе в голову!       — О, не начинай! — кричит Поттер, и Драко поражается, увидев, что тот внезапно приходит в ярость, как будто Мальчик-Который-Выжил кричит на кого-то другого на месте Драко.       — В чем, блять, твоя проблема? — тихо спрашивает Драко.       — Ни в чем… — Поттер вскидывает руки, проводит одной ладонью по волосам и шаркает ногой по заснеженной земле. Разочарованный, он поворачивается к Драко, в его глазах ясно читается понимание, и, будто только что сделал большое открытие, Поттер говорит: — В тебе.       — Во мне? Это моя вина, да? Что великий Гарри Поттер не может научиться Окклюменции? — в голосе Драко звучит сарказм, но Поттер привык к этому, так что просто качает головой.       — Нет, в тебе. Я не могу сосредоточиться… не могу сосредоточиться… из-за тебя.       Сердце Драко учащается, колотясь о ребра от необходимости вырваться и оказаться рядом с Поттером. Он задыхается от надвигающегося желания, прищуривает глаза под слишком тяжелыми веками и наблюдает, как Поттер сияет решимостью, наблюдает, как Поттер подходит ближе — в зеленых глазах уверенность, когда они падают на губы Драко…