Искушение на фронте

      Поттер целует его. Холодные взмокшие ладони держат его лицо. Тело прижимает Драко к твердой земле, и, хотя все вокруг них холодное и темное, то, что они разделяют следующие несколько минут, теплое и яркое, и Драко хочет утонуть в этом.       Драко не должен был позволять Поттеру делать это — у него есть очень важная причина этого не делать, но прямо сейчас, когда кончики пальцев Поттера скользят по его челюсти и перебирают волосы на затылке, он не может ее вспомнить. Поэтому сдается, хватает жесткое уродливое пальто, в которое одет Поттер, и притягивает его ближе, пока их торсы не прижимаются друг к другу. И Драко думает, что все было бы в порядке, если бы он умер прямо здесь и сейчас, переплетенный конечностями с Поттером, но затем они двигаются, и что-то острое и жесткое впивается Драко в поясницу.       Что бы там ни было — камень, без сомнения, — оно служит напоминанием о том, что Драко никогда не должен забывать, независимо от того, насколько близко Поттер к его личному пространству; Драко этого не заслуживает, и имеет ли это какое-либо отношение к тому, что Поттер — мужчина, неважно.       Сильного толчка достаточно, чтобы сбросить с себя податливое тело Поттера, а затем они оказываются на коленях, разрыв между ними огромен и тревожен, когда они смотрят друг на друга в свете луны.       — Я не… — выдыхает Драко, холод наполняет его легкие, но прежде чем он успевает закончить, Поттер выдыхает:       — А я может быть.       Драко моргает, разглядывая раскрасневшиеся щеки Поттера, его кривые очки и губы, которые он хотел бы бездумно целовать, без груза осознания того, что он — Драко Малфой, постоянно присутствующего в его голове.       — Но ты… ты не… ты не можешь быть… Как насчет тебя и… Уизлетты? — Вероятно, это то, о чем Драко должен был спросить давным-давно, прежде чем это странное желание зацеловать Поттера к чертовой матери завладело его жизнью. Но теперь все, что Драко может сделать, это ждать, когда Поттер даст ответ, которого он и сам не ведал, что хочет услышать.

***

      Длинные рыжие волосы и теплые карие глаза мелькают в голове Гарри, но привязанность, которую они приносят, платоническая и пронизана печалью.       — У нас с Джинни не… э-э… получилось, — последняя часть предложения мягче, и когда Гарри поднимает глаза, он надеется, что Малфой не принял его тон за сожаление.       Лицо Малфоя полно сомнений, но то, что он говорит после долгого молчания, застает Гарри врасплох.       — Мы не достали Меч.       Слово «мы» повисает перед Гарри, будто сладкая цветущая ветка касается его щеки, и все, что он может сделать, это пожать плечами и согласиться.       — Нет, не достали.       — Все было напрасно. Ты чуть не умер ни за что, — Малфой звучит горько, но Гарри едва слышит это, его мысли замедлились, как только Малфой сказал «ты», не «мы», а «ты». Будто он больше беспокоится о безопасности Гарри, чем о своей собственной, и это делает такое с сознанием Гарри, что он даже не смеет надеяться.       Гарри пытается заставить свой голос работать, но тот застрял в горле, и Гарри может думать только о том, насколько отчаянно он хочет снова поцеловать Малфоя. Он сглатывает и успевает сказать:       — Мы в безопасности… живы. Вот что имеет значение.       Малфой долго смотрит на него, и Гарри думает, что тот больше ничего не скажет, пока не слышит хриплый шепот:       — И тебе все равно?       Гарри хмурит брови, не уверенный, что Малфой все еще говорит о Мече.       — Все равно на что?       — На то, что это значит… на то, что подумает мир, когда узнает, что их ебаный Спаситель предпочитает парней.       Гарри фыркает и слишком поздно понимает, что в голосе Малфоя нет юмора.       — Мне все равно, полагаю. Они могут думать, что хотят, я все равно привык, что обо мне говорят всякую чушь.       Малфой ничего не говорит, только хмуро смотрит на замерзшую землю. Гарри делает вдох и продолжает:       — И нет, это не значит, что я «предпочитаю парней», это только… — Только ты. Это даже не имеет смысла, потому что Малфой — парень. Гарри стискивает зубы, думая, что, видимо, сошел с ума. Малфой, должно быть, тоже так думает, потому что выглядит немного убийственно, когда смотрит на него с расстояния в несколько метров. Гарри хватается за все, что может заставить Малфоя отпустить то, что его сдерживает, и, будто это последнее, что можно сказать, он бормочет: — Никто не узнает…       Глаза Малфоя останавливаются на Гарри, взгляд цвета неба перед летней грозой леденящий, но горячий, с обещанием молнии, и Гарри дрожит. Его дыхание учащается, когда Малфой высовывает язык, чтобы провести по пересохшим губам, и в следующее мгновение что-то осязаемое, кажется, пролетает в воздухе между ними.       Малфой бросается к Гарри, толкает на холодную землю, и как только их торсы сталкиваются, а губы встречаются, Гарри хватается руками за Малфоя, как будто развалится, если отпустит его, потому что сейчас Малфой — это все для него, и Гарри кажется, что он не сможет функционировать, если кто-нибудь из них отстранится на этот раз. Малфой, похоже, не имеет никаких намерений подобного рода, слава Мерлину, потому что его руки так же нетерпеливы, как и руки Гарри, когда они перебирают черные волосы и дергают за пряди, от чего Гарри открывает рот и стонет, а Малфой немедленно вторит ему.       Их языки скользят друг по другу, и все становится таким горячим, влажным и всепоглощающим, что Гарри думает, что, вероятно, сошел с ума. И даже не возражает. Его пальцы вцепляются в пальто Малфоя, и Гарри понимает, что не хочет, чтобы эта вещь была на нем, что ему нужно быть ближе к Малфою без одежды, которая разделяла бы их. Гарри дергает за теплую ткань, надеясь, что Малфой поймет намек, но Малфой только крепче сжимает его волосы и стонет — и, черт возьми, Гарри никогда в жизни не чувствовал себя таким возбужденным.       Но затем Малфой прижимается бедрами к бедрам Гарри, давая понять, что чувствует то же самое, и Гарри просто хочет растаять, потому что внезапно желание резко возрастает, и он не знает, что нужно сделать, чтобы не разлететься на кусочки. Они сплетаются руками, языками и стонами, и хотя Гарри не хочет останавливаться, не хочет, чтобы Малфой отодвигался от него, задница медленно замерзает, а последнее, чего он хочет, — это заболеть.       Гарри задыхается не только от холода, но и от того, как Малфой прижимает поцелуи с открытым ртом к уголку его губ, к челюсти, к участку кожи прямо под ухом, и где-то в затуманенном мозгу он спрашивает себя, почему для того, кто клянется, что не гей, Малфой так ужасно талантлив в оставлении засосов на шее другого парня. С другой стороны, Гарри понимает, что и сам более чем готов отплатить за услугу, и не утруждает себя вопросами о том, что это говорит о нем. Вместо этого он использует шанс, чтобы, заикаясь, выдохнуть:       — М-Малфой… палатка… чертовски… холодно.       Малфой хмыкает, как будто ему все равно, и просто тянет Гарри за волосы, понукая откинуть голову назад и проводя языком линию поперек Адамова яблока.       — Блять, — выдыхает Гарри, неуверенный, то ли из-за того, как невероятно хорошо это ощущается, то ли из-за того, что постепенно теряет чувствительность в спине. Малфой, похоже, думает, что первое, потому что делает это снова и снова, пока Гарри не изворачивается, вынужденный сграбастать Малфоя за плечи и столкнуть его в сторону, чтобы тот соскользнул с его бедер на землю.       Малфой, должно быть, принимал тепло тела Гарри как должное, потому что теперь, когда сам приземлился на ледяную грязь, его глаза расширились, и возбуждение в них немного потухло. Гарри одаривает его редкой смесью улыбки и гримасы.       — Видишь? Бесцеремонный ублюдок. — Гарри не менее, чем Малфой, удивлен искрой юмора и любви в своем голосе, и Малфою требуется несколько секунд, чтобы подняться на ватных ногах, и Гарри делает то же самое.       Пока Гарри роется в своем мешочке, тратя мгновение, чтобы порадоваться, что заклинание Расширения Малфоя сработало, он прикусывает губу, чтобы не ухмыляться, как идиот, потому что у него такое чувство, что с этого момента Малфой будет более охотно участвовать в особенно энергичных раундах поцелуев. Гарри настолько погружен в собственные размышления, что почти пропускает голос Малфоя за шумом устанавливаемой палатки.       — Это была его змея.       Гарри моргает, останавливается в наложении Защитных заклинаний, которые уже готовы на его языке, и улыбка, которую он пытался сдержать, улетучивается в небытие. Потому что, хотя он и в восторге от ощущения жизни в своем теле, жизни, когда столь же живое тело Малфоя прижимается к нему, он забыл о зле, которого они едва избежали. Может, общение с Малфоем опасно во многих отношениях, думает он.       Гарри прочищает горло, потому что знает, что его голос все еще будет хриплым от возбуждения, а он не хочет звучать как текущая гарпия для того, кто, очевидно, уже взял себя в руки.       — Да, так и есть.       Малфой бросает на него взгляд, который говорит, что Гарри никого не обманет, и крутит запястьем в невербальном заклятии, которое заканчивает привязывать веревки палатки к земле. Кровь Гарри становится на несколько градусов теплее, когда он смотрит на бледное и тонкое запястье Малфоя и задается вопросом, так ли он двигает рукой, когда…       — Поттер. Ты вообще слушаешь?       — Э-э… что? — Гарри болезненно прочищает горло, потому что слова выходят колючими и грубыми, и он не может выкинуть из головы образ дрочащего Малфоя. Он был бы совершенно счастлив, если бы тот никогда и не уходил, но прямо сейчас Малфой смотрит на него с нетерпением, выглядя слишком желанным для своего же блага, и Гарри думает, что его сердце может вырваться в любую секунду.       — Он ждал тебя.       Гарри ничего не говорит, потому что Малфой, очевидно, прав, и ему становится тошно при мысли о том, что могло бы произойти, если бы Малфой не поднялся наверх в нужный момент.       Он вздыхает, усталость внезапно проникает в его тело и гасит большую часть вожделения, и, не говоря ни слова, Гарри пожимает плечами и входит в палатку.

***

      Драко следует за Поттером внутрь, делает пасс палочкой, чтобы зажечь лампу на столе, прежде чем Поттер успеет поиграть с ней, как магл, а затем встает и смотрит, как Поттер сбрасывает пальто на пол. Драко хмуро пялится на него, пока тот не поднимает одежду и не вешает на спинку стула, а затем они просто смотрят друг на друга. Поттер в очках в проволочной оправе, волосы торчат во все стороны, и Драко с опущенными уголками губ удивляется, почему, блять, Поттер не выглядит обеспокоенным, а только уставшим. Может, это связано с тем, что он безрассудный гриффиндорец, у которого достаточно почти смертельного опыта, чтобы привыкнуть к нему. Драко думает, был ли тот день, когда они с Поттером бежали от Пожирателей Смерти, днем, когда он подписался в желании собственной смерти.       Он стискивает зубы, потому что знает, что это, вероятно, произошло задолго до этого, когда его матери угрожали, а отец стоял там с лицом, высеченным из камня. Драко помнит жжение, боль, ощущение, как будто ему оторвали руку, как будто его тело разрывали на части. Тот день закончился новой целью и необратимым обещанием зла, выгравированным на предплечье, а два года спустя Драко даже не смог спасти свою мать.       — Что теперь? — спрашивает Драко, потому что это все, что ему осталось делать, это все, что он может сделать, чтобы доказать, что метка не определяет человека.       Поттер ведет себя странно с тех пор, как они закончили с поцелуями, от воспоминания об этом кожу покалывает, а штаны натягиваются. А Поттер дергается, как будто Драко только что вывел его из ступора.       — Не знаю.       Поттер забирается на свою койку, снимает очки и кладет их на матрас рядом с собой, а Драко приходится заставлять себя уйти, сидеть снаружи на вахте, потому что он уверен, что если не будет отвлекаться, ничто не помешает ему вернуться и присоединиться к Поттеру.

***

      В какую бы часть страны Малфой ни аппарировал их прошлой ночью, теперь она догнала остальную Британию, и снег начинает покрывать землю, как тонкая сахарная пудра. Гарри сидит, прислонившись спиной к стволу дерева, мрачно глядя в кружку с чаем, который, сколько бы он ни помешивал, не может получиться таким же вкусным, как тот, что готовила Гермиона.       Гарри слегка дергается, когда книга с глухим стуком падает на землю перед его ногами, и когда он поднимает глаза, то видит, что Малфой возвышается над ним с хмурым видом.       — Я взял ее прошлой ночью из… — Малфой запинается, сурово смотрит на него, а затем на кору над его головой.       Гарри знает, что Малфой имеет в виду, ему не нужно слышать, как он это говорит, чтобы запах гнилой плоти и звук трескающихся костей вернулись и накинулись на него. И только сейчас, в ясном свете дня, когда смертельное оружие ретроспективы мучает его, твердя, что если бы только Гарри не оставил Малфоя внизу, не пошел туда, где змея могла шипеть ему на парселтанге, чтобы Малфой не услышал, тогда все было бы по-другому.       Гарри встряхивается и хмурится, когда видит улыбающееся лицо Альбуса Дамблдора, смотрящего на него с обложки книги. Гарри чувствует, как что-то твердое и неуютное слегка подергивается в животе, и он приподнимает бровь, глядя на Малфоя.       — Это довольно интересно… я… я подумал, что ты, возможно, захочешь почитать.       Малфой все еще не смотрит ему в глаза, и Гарри спрашивает себя, имеет ли это больше отношения к тому, что они разделили прошлой ночью, чем к тому, что Гарри чувствует себя преданным своим старым директором. Однако следующий жест Малфой, должно быть, продумал — он касается Гарри в области живота, разматывая узел и давая ему почувствовать тепло внутри.       — Спасибо, — бормочет Гарри.       Глаза Малфоя скользят к глазам Гарри, задерживаются там на несколько мгновений — напряженные, ледяные и такие невероятно красивые, что Гарри приходится сглотнуть и отвести взгляд.       — Есть кое-что еще…       Малфой колеблется, и хотя в межбровье пролегает морщинка, определяющая его раздражение, намек на надутость губ красноречиво говорит о неуверенности. Он протягивает Гарри руку, и тот замечает, что он дает ему книгу поменьше и потоньше, старую, в которой узнается книга Гермионы. Она открыта на странице под названием «Три брата», и Гарри пробегает первые несколько строк, прежде чем в замешательстве посмотреть на Малфоя. Малфой вздыхает, будто не ожидая ничего меньшего, а затем тонким бледным пальцем указывает на верхнюю часть страницы, где над заголовком расположен незаметный маленький треугольный символ.       — Я видел этот же символ на могиле прошлой ночью. И я не знаю, заметила ли это Гря… Грейнджер или нет, но похоже, что кто-то нарисовал его чернилами.       — Ты видел это на могиле? — спрашивает Гарри, заинтригованный и довольный тем, что Малфой исправился в имени Гермионы.       Малфой пожимает плечами, но нерешительность на его лице сменяется чем-то нетерпеливым, и у Гарри возникает короткое пугающее чувство, что Малфой, возможно, обдумывал, достаточно ли это важно, чтобы упомянуть. Может, Малфой, как и Рон, тоскует по шансу быть продуктивным, не сидеть весь день без дела и чувствовать себя бесполезным, так что теперь он как будто получил разрешение Гарри проявить любопытство и напал на возможный след.       — «Игнотус Певерелл» звучит знакомо?       Гарри качает головой.       — Ты чистокровный, скажи мне.       Малфой странно смотрит на него, а затем убирает руку, засовывая книгу в карман. Когда он поворачивается, чтобы уйти, Гарри сидит с болезненным стуком в груди, потому что до сих пор всегда думал, что кровь — это то, от чего Малфой никогда не перестанет задирать нос. Комментарий Гарри был бесцеремонным, ненужным, и он без всякой причины надеется, что Малфой не предполагает, что Гарри думает о том, кто такой Малфой и кем он был для него.       Гарри подыскивает, что бы сказать, и как раз перед тем, как Малфой исчезает в палатке, он выкрикивает:       — Счастливого Рождества, Малфой.       Малфой останавливается, оглядывается через плечо, и Гарри с трудом переводит дыхание, когда видит улыбку, проглядывающую в уголках усмехающихся губ Малфоя. В глазах Малфоя невысказанные слова, и Гарри думает, что если бы это было несколько недель назад, он бы не смог их обнаружить. Но теперь они ясные, мерцающие в спокойной серости, твердящие: «Ты идиот, Поттер, но это нормально», — и вопреки себе Гарри ухмыляется.       — Счастливого Рождества, Поттер, — наконец говорит Малфой, а затем оставляет Гарри одного, прислонившегося спиной к шероховатому стволу дерева, задаваться вопросом, что можно сделать, чтобы извлечь максимальную пользу из Рождества, в котором только он и Малфой.

***

      Несмотря на холодную погоду, Драко вытирает рукавом пот со лба, сосредоточенно хмурясь и глядя на кончик своей палочки, как будто если смотреть достаточно пристально, можно заставить бледно-голубой свет вырваться из конца. Искра есть, слабая, но яркая, а та, что следует за ней, гаснет и отмечает еще одну неудачу из бесчисленных попыток. Драко рычит, готовый сделать что-то незрелое, например, топнуть ногой и бросить палочку на землю, и только Поттер, ободряюще наблюдающий за ним с расстояния в несколько метров, останавливает его.       — Недостаточно радостно, — говорит Поттер, подходя к нему ближе, ботинки хрустят по снегу.       — Что? — огрызается Драко, стиснув зубы.       — Твое воспоминание — оно должно быть счастливее — что-то действительно хорошее.       Драко знает, что Поттер, должно быть, изо всех сил старается скрыть жалость в своем голосе, но Драко все еще чувствует, как она колется на краю сознания, как запоздалая мысль, и от этого еще больше злится. Драко рычит и пинает снег, наслаждаясь тем, как он разлетается в воздухе, как крошечные белые облачка. Он чувствует себя несколько удовлетворенным, но не более спокойным, и поворачивается к Поттеру с сердитым взглядом.       — Тогда скажи мне, Поттер, о чем я должен думать? — в его голосе звучит насмешка, и он пытается не замечать, как от этого Поттер вздрагивает. — Потому что, кажется, ничего не работает, и мы занимаемся этим уже несколько часов — ебаных часов!       Поттер опускает глаза к земле, и Драко замечает, какими темными выглядят его ресницы, густые и пушистые над полумесяцами под глазами — доказательство бессонных ночей, которые его чертовы друзья и дрянь на шее доставили ему.       — Какое воспоминание ты использовал? — Поттер говорит это тихо, и Драко вообще не понял бы, что он сказал, если бы не смотрел на его губы.       Драко хочет сказать, что это не его дело, но это было бы ложью, потому что каким-то образом их жизни слились воедино, и если Драко хочет этого так сильно, как думает — хочет научиться заклинанию, которое однажды может спасти ему жизнь, — тогда придется сотрудничать.       Драко снова хочется пнуть снег, когда он ворчит:       — Несколько лет назад, до того, как… до того, как случилось все это дерьмо, мама, она… — Драко замолкает, не решаясь продолжать, опасаясь, что голос надломится, но Поттер улыбается ему, и это дает ему то, что нужно, чтобы продолжать: — Был сочельник, и она… она всегда сажала ангела на верхушку елки, но это был первый год, когда я стал достаточно высоким, чтобы… поэтому она позволила мне, и я… я… это неважно.       Драко ожидает, что Поттер начнет спорить, убеждать его продолжать говорить, но вместо этого он просто кивает и идет к Драко, пока не оказывается достаточно близко, чтобы коснуться его. Драко моргает, понимая, что это первый раз, когда он думает о своей матери без желания что-то сломать, и спрашивает себя, знает ли об этом Поттер.       Поттер берет Драко за руку, его пальцы холодные, а хватка крепкая, сжимающая в невысказанном предостережении, — он не позволит Драко сбежать. Драко не знает, хочет ли сбежать, но знает, что воспоминание, которое заставляет его сердце биться быстрее, а кровь воспламеняться, спрятанное в темном уголке его разума, очень близко к тому, чтобы вырваться на свободу, и он не уверен, чего больше боится: что Поттер узнает, или что это может означать, что он сам подтвердит, что поцелуй с соперником — самое счастливое, что сейчас есть у Драко.       Драко с трудом сглатывает, когда Поттер говорит:       — Попробуй еще раз.       Гарри Поттер — сентиментальный болван, и Драко не знает, чего, по его мнению, он добьется, сунув свою руку в его, но у него такое чувство, что вот-вот узнает.       Драко вздыхает, пытаясь сосредоточиться на своих мыслях вместо отвлекающего движения большого пальца Поттера по костяшкам его пальцев. Он делает вдох, стараясь думать о матери, о широкой улыбке, когда ее сын взял из ее ладони ангела и потянулся к верхушке елки… но потом он тянется за чем-то еще, к человеку перед ним, и плотно закрытая крышка распахивается, а в мыслях появляется он сам на земле, переплетенный конечностями с Поттером, их бедра притерты друг к другу, а рты двигаются синхронно, и пока не успевает остановить себя, Драко шепчет:       — Экспекто Патронум.       И на этот раз свет, исходящий от его палочки, сильный, яркий и почти головокружительный, но самое сильное ощущение, которое Драко испытывает сейчас, — это знакомое тепло, исходящее от ладони Поттера, и в следующую секунду он улыбается, а Поттер смеется.       — Ты сделал это! — Поттер звучит более взволнованно, чем чувствует себя Драко, но, несмотря на самодовольство, которое прорастает в животе, Драко знает, что прошел только половину пути, — его Патронус нематериальный, всего лишь луч света.       Разочарование застревает у него в горле, и именно рука Поттера вытаскивает его из мучений.       — Эй, ты справился лучше, чем я в первую попытку.       Драко не знает, сфабрикованный ли комплимент или Поттер говорит это только для того, чтобы ему стало лучше, но, тем не менее, ухмыляется и отвечает:       — Конечно, справился.       Поттер закатывает глаза, невероятно зеленые на фоне белого пейзажа; его улыбка кривая, открывающая зубы и полная неоспоримой искренности — он гордится.       — Вероятно, этого хватит на сегодня, мы можем попробовать еще раз завтра.       И Драко чувствует, как что-то в груди смягчается при мысли о «завтра» — завтра с Поттером, и его энтузиазм возрастает, когда он клянется себе, что завтра все сделает правильно, что завтра Поттер будет еще больше восхищаться его способностями. Потому что теперь он знает, что все, что нужно сделать, это сдаться и представить руки Поттера в своих волосах, свой язык у него на шее.       Он чувствует, как краснеют щеки, но, к счастью, Поттер уже отпустил его руку и направился обратно в палатку, потому что в противном случае Драко схватил бы его и, возможно, не отпустил.

***

      Гарри весь день пытался думать о крестражах, но неудивительно, что мысли о Драко Малфое отвлекают его, опьяняют разум, так что все, что он может видеть, когда закрывает глаза, — это платиновые волосы и мимолетная усмешка, которой Малфой одарил его после того, как почти вызвал Патронус.       Гарри ловит себя на том, что думает о Малфое до всего этого, в Хогвартсе, не хотел ли он, обзывая Гарри неудачником, на самом деле целовать его в пустынных коридорах. Ревность, густая и уродливая, кипит в животе, и в течение следующих нескольких часов всякий раз, когда Гарри видит Малфоя, ему приходится прикусывать язык, чтобы не спросить, встречался ли Малфой когда-нибудь. Это трудная, напряженная задача, особенно потому, что Малфой, кажется, понимает, что Гарри отчаянно хочет что-то выпалить, и бросает на него эти странные задумчивые взгляды, от которых только сильнее хочет наброситься на него.       Однако ревность вскоре утихает от жала мерзких слов, которые он прочитал и которые написаны пером женщины, которую Гарри ненавидит. Он несколько раз захлопывал Жизнь и обманы Альбуса Дамблдора, приходя в ярость, только для того, чтобы снова открыть книгу в течение следующих десяти минут.

***

      После ужина, состоящего из черствой буханки хлеба, которую Поттер нашел на дне своего мешочка, Драко почти готов заорать.       Он тушит огонь Агуаменти, а затем засовывает палочку в карман, потому что, что бы он ни собирался вытянуть из Поттера, он предпочел бы сделать это кулаками. Драко отказывается верить, что это как-то связано с желанием прикоснуться к Поттеру, даже если это костяшки пальцев на скуле.       Он врывается в палатку, сосредоточенный на Поттере — ничего не подозревающей цели, сидящей за кухонным столом спиной к Драко. И хотя Драко был полон решимости, возможно, вгрызться за информацию в шею Поттера, он на мгновение забывает о своих раздумьях, потому что Поттер, склонивший голову и читающий ту дрянную книгу, представляет собой картину уязвимости. Драко видит бугорки позвоночника, прежде чем те исчезают под джемпером, и понимает, что их диета такая же тяжелая для Поттера, как и для него самого. Он смотрит на взъерошенные пряди волос, которые слишком длинно свисают на шее Поттера, и Драко — будь проклято то, что Поттер скрывает от него, — внезапно болезненно сильно желает прикоснуться к нему.       Драко идет вперед, его шаги мягкие и неслышные, и, оказавшись достаточно близко, он протягивает руку, проводит пальцем от затылка Поттера к воротнику. Кожа там теплая и гладкая, но потом Драко одергивает руку, потому что Поттер поворачивается на скамейке, широко раскрыв глаза и подняв палочку, и ему требуется несколько глотков воздуха, чтобы рефлексы уступили место узнаванию и облегчению.       Драко успевает приподнять бровь в ответ, прежде чем глаза Поттера темнеют, а затем он протягивает руку, хватает Драко за ладонь и тянет его вниз, пока тот не оказывается на его коленях. Их лица на одном уровне, когда Поттер двигается к краю скамейки, скользит рукой по затылку Драко и целует его. И это чудесно — как будто встречаешь весну после долгих месяцев зимы, как будто солнце ласкает спину прохладным утром — и, Мерлин, прошел всего один день, но Драко понимает, что все его тело жаждало этого так сильно, что — он осознает — было больно, пока губы Поттера не уняли эту боль.       Но затем Поттер — чертов Поттер — отстраняется, делая вдох, и его руки крепко сжимают лицо Драко по обе стороны, когда он бросает:       — Ты когда-нибудь делал это раньше?       Драко требуется усилие, чтобы открыть глаза, изучить вопрос в зеленых глазах Поттера, и еще большее усилие, чтобы сформировать связный ответ, когда все, что он хочет сделать, это засунуть язык Поттеру в рот. Драко предполагает, что Поттер имеет в виду поцелуи, и в этом случае, да, он делал это раньше, поэтому хочет дать какой-нибудь язвительный ответ типа: «Да, идиот, я делал это с тобой уже три раза». Но слова не могут осмысленными прорваться в голову, и в следующий момент Драко думает, что Поттер, вероятно, имеет в виду поцелуи с другими людьми, но его ответ на это будет таким же, как и на первый.       Прямо сейчас Драко на самом деле все это не волнует, и каждая секунда, которую он проводит, не целуясь с Поттером, — это секунда, потраченная впустую.       — Что ты имеешь в виду? — Драко дышит прерывисто, его кожа краснеет под испытующим взглядом ярких непоколебимых глаз Поттера.       В ответ Поттер просто целует его снова, на этот раз глубже, и из горла Драко вырывается стон.       — Это, — произносит Поттер, и Драко может только дернуть головой, что-то среднее между «да» и «нет».       Потому что да, он и раньше целовался с людьми, безымянными людьми, которых даже не смог бы распознать в толпе, но никогда с парнями, никогда с Гарри Поттером. И никогда еще ему не было так хорошо, так жарко и тяжело дышать от простого поцелуя.       — Разве это имеет значение? — удается фыркнуть ему, и Поттер несколько мгновений молчит, прежде чем, видимо, приходит к выводу, что нет, это не имеет значения, потому что затем он бестактно опускает их на пол, просовывает колено между ног Драко и толкает его в грудь, чтобы тот лег на спину.       И в течение нескольких восхитительных минут не слышно ничего, кроме звуков губ, всасывающих кожу, хриплых вздохов и стонов, прежде чем Поттер задирает рубашку Драко, проводит ладонью по животу, и Драко может только шипеть сквозь зубы и желать, чтобы Поттер коснулся его ниже.       Но Поттер делает обратное, он отстраняется — снова, — чтобы сесть на корточки, и на его лице такое неосторожное изумление, что Драко начинает паниковать. Может, Поттер понял, что это ошибка, что он такой же натурал, каким считал себя Драко, или, может, это тот факт, что Драко не заслуживает всего этого, и Поттер начал это осознавать.       Но затем в изумлении Поттера появляется трещина, и она формируется в улыбку на его губах, которая одновременно забавляет и удивляет.       — Ты абсолютный ублюдок.       Драко выдыхает, замешательство смешивается со страхом, и ему требуется еще три секунды, чтобы понять, что Поттер смотрит на его бедра, веселье и раздражение борются за то, чтобы остаться заметными в его взгляде. Драко приподнимается на локтях, пытается игнорировать свою не такую уж незаметную эрекцию, желая, чтобы джемпер Поттера не был таким длинным, чтобы скрывать его собственную, а затем видит ярко-синюю полосу, край нарисованного единорога, выглядывающий из-за пояса боксеров, и понимает, что он обречен.       — Блять, — ругается Драко, кровь приливает к его щекам и отвлекает от возбуждения, и он не может вспомнить, когда в последний раз его так унижали.       Поттер давится смехом.       — Ты правда их носишь — я не могу в это поверить!       — Ну, лучше тебе, блять, поверить, — ворчит Драко, убирая ноги с колен Поттера, внезапно желая оказаться от него как можно дальше.       Поттер не смущен и спрашивает с ухмылкой, которая скорее любопытна, чем хитра:       — Что ты сделал с остальными вещами?       Драко вздыхает, хмурится и предполагает, что можно просто покончить с этим, и пусть Поттер смеется над ним. Кроме того, часть его отчаянно хочет увидеть, как Поттер смеется, громко и свободно, чего он не делал уже давно. Поэтому он поднимает свою палочку, выпавшую из кармана, и взмахивает ею по направлению к себе, снимая чары и заклинания.

***

      Гарри смотрит, открыв рот, как то, что он привык видеть на Малфое изо дня в день, превращается в знакомую футболку, которую, кажется, он купил давным-давно. «Накорми меня и скажи, что я симпатичный» написано спереди, и фырканье Гарри переходит к полномасштабному приступу смеха.       Он всегда знал, что Драко Малфой гордый, так что, покупая эту нелепую одежду для него, знал, что шансы на то, что тот действительно ее наденет, очень малы. Но теперь, увидев Малфоя, который смотрит на него с надутыми губами и хмурым лицом, которое контрастирует с комичной футболкой, и поняв, что он носил ее, также как и боксеры, все это время, Гарри не может сдержаться.       Он смеется до тех пор, пока у него не начинают болеть щеки, и к концу в уголках рта Малфоя появляется понимающая усмешка, как будто, пока Гарри вытирал слезы с глаз, Малфой-таки поддавался смеху, который, будучи открытым, отправил бы его гордость в пропасть.       — Ты симпатичный, Малфой, но мне жаль говорить, что у нас вроде как мало еды. — Гарри вытирает лицо рукой, поправляет очки, а затем осознает, что сказал и какое впечатление это, похоже, произвело на Малфоя. Гарри ищет, что бы еще ляпнуть, но не берет слова обратно, потому что, хотя это то, что логичнее было бы сказать девушке, то, что бледнеет по сравнению с тем, какой на самом деле Малфой, это все равно правда, а Гарри научился не лгать.       Малфой прочищает горло, и на мгновение его глаза отрываются от Гарри, но затем возвращаются, будто он решил, что неловкий комплимент не имеет значения. Под хмурым взглядом и светлыми ресницами скрывается бурлящая глубина серого, и Гарри безнадежно теряется, пока не начинает гореть, гореть, гореть…       Его рука дергается к заднему карману, вытаскивает обжигающую металлическую монету, и сердце одновременно взлетает и падает, когда он видит слова, сверкающие на лицевой стороне:       Площадь Пикадилли, час ночи. Г&Р.