Искушение на фронте

      — Что с твоей губой, приятель? — спрашивает Рон, его взгляд падает на Гарри над потрескивающим пламенем костра. Растерзанный медальон лежит рядом с ним, часть Волдеморта, которую он в себе содержал, теперь уничтожена, и атмосфера среди них разрядилась.       — Э-э… просто Малфой ублюдок.       Рон кивает, как будто это часть информации достойна энциклопедии, а затем смотрит в огонь, от пламени рыжие волосы кажутся вдвое ярче. Гермиона, однако, не перестает пялиться на Гарри, пока тот ерзает и нарочно любуется грязью под ногтем. Он сдается и шипит на нее:       — Что?       Гермиона моргает, слегка качает головой, ее пушистые кудри подпрыгивают на плечах, когда она отвечает:       — Ничего… Ты неплохо выглядишь, Гарри, учитывая… — она замолкает, прочищает горло, ожидая, пока он заполнит пробелы. Гарри не знает, что ей сказать, не знает, что можно ей сказать, что не выдаст его новообретенное влечение к Малфою.       Гермиона Грейнджер — наблюдательный человек до такой степени, что Гарри иногда становится неловко, и все, что он может сейчас сделать, это попытаться вести себя как можно более нормально и надеяться, что сойдет за того, кто определенно не гей и кто рад, что его лучшие друзья вернулись. Однако Гермиона ошибается, Гарри чувствует себя совершенно отвратно. Он чувствует себя раздраженным и беспокойным, думающим о том, что, блять, произошло с Малфоем час назад, и почему, несмотря на то, что поцелуй вышел почти жестоким, он оставил после себя жар и волнение, жажду большего.       Он встает на ноги, решив, что попытается отоспаться, и, стремясь уйти от постоянных любопытных взглядов Гермионы, говорит:       — Разбудите меня, — и исчезает в палатке.       Свет выключен, и Гарри переполняет разочарование, когда он, повозившись некоторое время, понимает, что Малфой убрал со стола то, что прятал.       Он вздыхает, бросает пальто и джемпер куда попало, что — он знает — будет раздражать Малфоя утром, Гермиону тоже, а затем меняет джинсы на спортивные штаны. И просто стоит в темноте, думая, что, вероятно, именно поэтому Малфой выбрал нижнюю койку — чтобы Гарри мог сломать ногу по пути наверх без света. Он решает бросить Люмос, чего обычно не делал бы из-за страха разбудить дракона, но сейчас не особенно беспокоится о том, чтобы отметиться в глазах Малфоя. Мягкий свет волшебной палочки освещает кровать, и глаза Гарри сразу же устремляются на спящего Малфоя, волосы которого разбросаны по подушке, а одна рука согнута над головой.       У Гарри пересыхает во рту, сердце учащает свой ритм, потому что этот вид — болезненное напоминание о том, что больше невозможно, что закончилось как раз тогда, когда Малфой был готов сдаться. Это дерьмовая, трудная правда — понимать, что у Рона и Гермионы нет ни малейшего шанса узнать об этом, чтобы впоследствии Гарри не пришлось соскребать взорвавшегося от возмущения Малфоя с палатки.       Гарри, несомненно, все это знает, но от этого кричать от разочарования хочется не меньше, это не позволяет ему сдвинуться с места, борясь с каждым дюймом своего тела, умоляющего в последний раз прикоснуться, в последний раз попробовать.       Он проигрывает битву. Бросив взгляд через плечо на вход в палатку, гасит палочку и проскальзывает в постель к Малфою.

***

      Драко резко просыпается, когда теплое тело обнимает его сзади. Знакомый мозолистый большой палец скользит под подол его рубашки, и Драко испуганно ахает:       — Поттер?       Поттер не отвечает — и Драко знает, что это Поттер, потому что, черт возьми, это точно не Уизли, — только зажимает губами место соединения шеи и плеча, всасывает и облизывает кожу, и Драко приходится стиснуть зубы, чтобы не застонать.       — Какого хрена тебе надо?       Поттер тихо фыркает, зарывается носом в его волосы и вдыхает, проводит зубами по уголку челюсти.       — Тебя, — отвечает Поттер, и Драко прикусывает губу, когда пальцы Поттера проникают в его штаны и обхватывают напрягшийся член.       Рука Поттера двигается раз, другой и снова, пока Драко не становится твердым и истекающим, трение такое теплое и восхитительное, что он начинает хныкать. Возбуждение Поттера притирается к ягодицам Драко, и так отчаянно и бессмысленно Драко толкается назад, пока Поттеру не приходится подавлять стон у его плеча. Драко делает так снова, наслаждаясь фрикциями Поттера и его крепкой хваткой на члене.       Драко не так натаскан, чтобы контролировать собственные одобрительные возгласы, и, когда он издает гортанный звук — Поттер опускает руку ниже, чтобы приласкать и потянуть яйца, — Поттеру приходится хрипло приказать ему заткнуться. Драко хотел бы заткнуться, но затем Поттер начинает дрочить ему без остановок и ограничений, толкаясь своим членом между ягодиц в такт движениям спереди. Драко кажется, что он сейчас завопит, и, возможно, Поттеру тоже так кажется, потому что внезапно его вторая рука скользит под светловолосой головой и изгибается, прикрывая рот.       Драко точно улавливает момент, когда Поттер отпускает себя, потому что он сжимает его так сильно, что удовольствие граничит с болью, и его тело приваливается к спине Драко. Секундой позже Драко следует за ним, приглушенно дыша в предплечье Поттера, когда беспомощно кончает в его кулак.       Драко пытается заставить свой голос работать, спросить Поттера, не сошел ли он с ума, творя такие вещи, когда его друзья снаружи — не то, чтобы Драко мог заставить себя беспокоиться об этом прямо сейчас, — но как только он открывает рот, Поттер выскальзывает из кровати, оставляя нахмурившегося Драко отдышаться и привести себя в порядок.

***

      — Какой он? — спрашивает Гарри, его походка бодрая, но вот сердце сжимается все утро, огорченное тем, что прошлая ночь, скорее всего, была его последней возможностью для физического контакта с Малфоем, а он даже не поцеловал его. Однако в животе тепло от идеальной чашки чая Гермионы, и это помогает сосредоточиться, когда они с Роном идут дальше в лес в поисках еды, которую можно найти. — Лагерь авроров?       — Огромный, — с энтузиазмом говорит Рон. Гарри не хочет, чтобы Рон решил, что он передумал, но он умирает от желания узнать. — Это не столько лагерь — больше похоже на базу. Хотя они часто переезжают по соображениям безопасности, знаешь ли. Я слышал, раньше они были в заброшенной магловской промышленной зоне, но потом туда проникли Пожиратели Смерти.       Гарри кивает, на ходу сбивая ботинками ежевику.       — Теперь они остановились в куче подземных железных дорог, которые маглы еще не закончили строить. Там куча заклинаний, так что всякий раз, когда маглы спускаются, чтобы закончить работу, они разворачиваются и уходят, думая, что будет оползень или что-то в этом роде. Очень круто, хотя снаружи смотреть особо не на что. Мы с Мионой проводили большую часть времени, помогая с планами и прочим, в общем…       — Планами? Какими планами? — Гарри замедляет шаг, чтобы соответствовать шагу Рона.       — Планы входа и выхода из конспиративных домов Пожирателей Смерти — мы пытались зачистить их. Грозный Глаз решил, что лучшие друзья Гарри Поттера должны знать кое-что… — в голосе Рона присутствует оттенок угрюмости, и ненависть к тому, что ты важен из-за того, кого знаешь, а не из-за того, кем являешься, висит между ними, как уродливая насмешка.       Гарри ищет, что бы ответить, и вдруг вспоминает, что очень давно Ремус сказал, что Грозный Глаз отвечает за Малфоя.       — Грозный Глаз был там? — спрашивает он, но едва слышит ответ Рона, потому что понимает, что там, где были друзья, Малфоя держали в плену, пытали, чтобы получить информацию, люди, которых Гарри должен называть союзниками. Теперь Гарри знает, почему Малфой не может вернуться туда, почему его не примут, и поэтому знает, почему сам туда не пойдет, даже если это значит лгать своим лучшим друзьям.       Снова настроившись на то, что говорит Рон, он слышит:       — Билл сказал, что у Флер все хорошо. Он держит ее в безопасности где-то у моря за пределами страны. — Рон рассказывает о своих родителях, говорит, что у них тоже все в порядке, судя по тому, что сказал ему Билл, и, когда Гарри улыбается, они оба знают, что это искренне.       — Это здорово, — честно говорит он, и когда Рон смотрит на него, в его голубых глазах полно смысла, и чем-то невысказанным он уверяет Гарри, что ему жаль.

***

      Драко подскакивает, почти роняет себе на колени книгу, которую читал снова и снова, когда Грейнджер бросает особенно устрашающую стопку книг в твердом переплете на стол перед ним. К ужасу Драко, затем она садится напротив него, берет книгу в верхней части стопки и открывает первую страницу. Не поднимая глаз, она говорит:       — Когда закончишь с этой книгой, я хотела бы проверить кое-что важное. И, что ж, если тебе нужны материалы для чтения, у меня их здесь предостаточно. — Она делает неопределенный жест в сторону башни книг, угрожающей опрокинуться в любой момент.       Драко просматривает названия на корешках с, как он надеется, отсутствием интереса, но когда снова переводит взгляд на Грейнджер, та внимательно наблюдает за ним. Драко хмуро смотрит на нее, пока она снова не переводит взгляд на свою книгу, а затем после секундного раздумья переворачивает первую страницу Трех братьев.       — Случайно, это не связано как-то с этим? — Он пододвигает книгу к ней через стол, маленький треугольный символ смотрит на них, и поспешно убирает руку, когда ее собственная подрывается, чтобы нетерпеливо схватить ее.       — Да… как ты… — она замолкает, уставившись на него, без сомнения, понимая, что только что выразила волнение перед Малфоем.       Драко едва сдерживается, чтобы не закатить глаза, и драматично вздыхает.       — Очевидно, мозг Поттера настолько забит мелочами, что он забыл тебе сказать: мы видели этот символ на надгробии в его родном городе.       Грейнджер прищуривается, глядя на него, и Драко думает, что это из-за его нерешительного выпада в адрес Поттера, но затем она спокойно отвечает:       — У меня не было возможности поговорить с Гарри.       Драко не знает, разговаривает ли она сама с собой или с ним, не то чтобы ему было не все равно, поэтому просто небрежно приподнимает бровь, думая, что, когда был очень занят, не глядя на Поттера, он обратил внимание, что Шрамоголовый вроде как полон решимости игнорировать Грейнджер, по какой бы то ни было причине. Ранее Поттер взял у нее предложенный чай и залпом выпил его, прежде чем поспешно броситься вслед за Уизли в лес — к большому раздражению Драко. Что еще более невыносимо, так это то, что с момента пробуждения Поттер изо всех сил старался избегать и Драко и начинал громко разговаривать с Уизли всякий раз, когда Драко хотя бы смотрел в его сторону. Опять же, все это Драко понял, не глядя на Поттера, совсем, ни капельки.       Драко несколько благодарен, когда Грейнджер выводит его из уныния, задумчиво мыча, и произносит:       — На могиле, говоришь?       Драко кивает, скрестив руки на столе.       — Певерелл. Знаешь, кто это?       Грейнджер качает головой, хмуро глядя на страницу.       — Это так странно, я не смогла найти этот символ ни в одной из моих древних рунических книг, даже в Истории…       — О ужас, что-то, чего не знает гриффиндорский Всезнайка, — саркастически говорит Драко, гадая, когда Грейнджер оставит его в покое. Она наклоняет голову, скептически глядя на него. — Что? — огрызается Драко.       — Ты изменился, Малфой, — она произносит это с удивлением, и внезапно Драко начинает тошнить.       — К чему ты клонишь?       — Это моя точка зрения. Это хорошо, на случай, если ты не знал.       — О, отвали, Грейнджер.       Ее губы плотно сжимаются, но вместо того, чтобы неодобрительно застыть, они слегка подергиваются в уголках. Драко делает движение, чтобы встать, думая, что если она не свалит, то уйдет он, но затем Грейнджер сокрушенно вздыхает и встает, кладет в карман книгу сказок, на которую Драко угрюмо смотрит, а затем замирает на середине движения.       Карие глаза прикованы к шее Драко, и ему требуется секунда-две, чтобы глаза потемнели, а рычание вырвалось из горла, когда рука взлетела, чтобы прикрыть — он уверен — засос. Слишком поздно, глаза Грейнджер расширяются от понимания, и, прежде чем Драко успевает выругаться и закричать, она уходит.

***

      Гарри отправляет Рона обратно в лагерь с карманами, набитыми грецкими орехами, а сам остается в небольшой чаще деревьев, собирая те орехи, которые еще может найти разбросанными среди грязи. Должно быть, снегопад помог им сохраниться, думает Гарри, разглядывая несколько подозрительно выглядящих черных пятен на панцире одного из них.       Он бросает его в кусты, тянется за следующим, когда его резко поднимает на ноги кто-то настойчивый, теплый и сильно пахнущий Драко Малфоем. Гарри видит вспышку платиновых волос, прежде чем его прижимают к ближайшему дереву и от удара перехватывает дыхание. Прежде чем он успевает заговорить, губы Малфоя оказываются на его горле, кусая, посасывая и облизывая, и Гарри может только издавать отчаянные хриплые звуки и слушать, как Малфой шепчет ему на ухо:       — Мудак ты, Поттер. Знал?       Гарри пытается кивнуть, но у него не так много места в несуществующем пространстве между их телами.       — Поверь… ты… говорил мне… однажды… раньше.       Глаза Малфоя сверкают серо-стальным, когда он видит потрепанное состояние Гарри. Их губы в миллиметрах друг от друга, но Гарри не осмеливается сократить разрыв, потому что в какую бы игру они ни начали играть, следующий ход за Малфоем.       Рука на груди Гарри опускается ниже, пока ладони не касаются с намеком его паха, и, боже, Гарри знает, что у него практически встал только от близости Малфоя, но это — ладонь Малфоя, накрывшая его эрекцию — заставляет его втянуть воздух и надеяться, что хоть какое-нибудь божество услышит и Рон не выберет этот момент, чтобы вернуться.       Но затем Малфой отстраняется, опускается на колени, ловкими, но дрожащими движениями расстегивает джинсы и вытаскивает член из боксеров, а Гарри просто стоит там, желая, чтобы ноги не подкосились, когда Малфой делает что-то восхитительно невообразимое.

***

      Драко не планировал быть там, где находится сейчас, правда не планировал — он хотел только напрыгнуть на Поттера, напугать его, когда он меньше всего этого ожидает, а затем оставить след, столь же очевидный, как тот, который оставил на нем Поттер, — тот, который заметила Грейнджер. Ему это удалось — фиолетовые синяки, расцветающие под ухом Поттера приносят удовлетворение, — но он не смог остановиться, должен был увидеть, был ли Поттер таким твердым и сгорающим от желания, как того заслуживал, за то, что оставил Драко в подвешенном состоянии, и, ебать, он был.       Теперь Драко стоит на коленях на холодной земле, недоверчиво уставившись на твердый член Гарри Поттера, и часть его до смерти напугана, а другая сходит с ума от потребности попробовать. Он не знает, как это делать, — не знает, что делать руками или ртом, но позволяет инстинкту наряду с наполненными похотью стонами и вздохами Поттера направлять его.       С первым движением языка Поттер осторожно прикасается к его виску, безмолвно умоляя о большем. Драко, ободренный, проводит пальцами по нижней стороне, скручивая у основания, когда губы обхватывают головку члена…       — Ебать… Драко… я… — Поттер теряет связность, запускает руки в волосы Драко и тянет, привлекая его ближе. Драко давится, закашливается, и его рот соскальзывает с члена с горячим вздохом. — Блять… прости…       Драко решает, что ему ненавистно слышать слово «прости» из уст Поттера, и клянется себе, что после того, как он закончит это — а он закончит, — он никогда не позволит Поттеру сказать его снова. С рычанием он хлопает ладонями по бедрам Поттера, оставляя одну, чтобы удерживать его на месте у дерева, а другой возвращается к члену, натягивая тугую мягкую кожицу и одновременно опускаясь ртом, чтобы попробовать снова.       Драко использует язык, медленно лижет вместе с уверенными движениями руки, чтобы заставить Поттера развалиться на части. Пальцы Поттера нежно касаются его щек, поглаживают челюсть, убирают волосы с лица, когда Драко становится смелее, втягивает член в рот и сгорает от собственного желания, пока Поттер дрожит и задыхается. Драко отчаивается настолько, что слегка трется о ногу Поттера, чтобы немного облегчить пульсирующую потребность между бедрами, и пока Поттер ругается и бормочет что-то бессмысленное, он стонет вокруг его члена, вдыхая мускусный запах, восхитительный аромат мужественности и пота, который полностью Поттера.       В глубине сознания Драко понимает, что где-то в нем сидит часть, которая должна быть в ужасе, но он не может ее найти, может только удивляться тому, как прекрасно знать, что Поттер испытывает такое благодаря ему, как замечательно, когда Поттер называет его Драко — Драко, а не Малфой, — как будто, поглощенный разгаром удовольствия, он не в состоянии связать Драко с Пожирателем Смерти, Малфоя с Меткой.       Поттер снова дергает его за волосы, и, судя по пульсации на языке, Драко догадывается, что он близок. Драко не знает, готов ли проглотить, и хотя эта идея вызывает у него головокружение и жар, он все еще новичок в этом, как и Поттер, и, ебаный в рот, Драко даже не знает, хочет ли Поттер, чтобы он проглотил.       Но потом Поттер обмякает под его руками и выдыхает судорожно:       — Малфой… с-стой, я… я…       И из-за «Малфой» и страстного желания стать Драко он не останавливается, он втягивает щеки, сосет и глотает, пока Поттер не спускает все свое освобождение до последней капли ему в горло. Это странно, солено и как-то идеально. И когда Драко наконец поднимает взгляд, он встречается с глазами такими темными, что зеленый цвет едва отличим от черного, и что-то внутри него сгорает.       Он медленно отстраняется, мягкий член Поттера выскальзывает из его рта, но Драко не может отвести взгляд от глаз Поттера, не может избавиться от жгучего осознания того, что он делал бы это снова и снова, хотя бы для того, чтобы сделать Поттера своим. И прямо сейчас, когда Поттер смотрит на него в ответ, как будто не может отвести взгляд, похоже, что Поттер тоже не возражал бы сделать Драко своим.       И Драко напуган, потому что он никогда раньше не испытывал потребности обладать другим человеком, обнимать его и лелеять, быть причиной, по которой тот дышит, никогда не чувствовал, что его существование зависит исключительно от того, что кто-то другой жив. Гарри Поттер значит все для мира, и каким-то образом он стал значить то же самое и для Драко. И это вызывает отвращение. Потому что Драко мал, незначителен по сравнению с миром, ведущим войну, миром, где то, кто будет жить, а кто умрет, зависит от Поттера, миром, в котором нет места Драко Малфою.       Но в этот момент, в эту непоколебимую связь между сталью и мхом, Драко позволяет себе поверить, что у него есть шанс, что где-то за пределами войны может наступить время, когда горячие ласки и запретные поцелуи будут желанны. До сих пор Драко не думал, что это то, чего он хочет. До сих пор Драко не думал о том, что будет после, о том, что произойдет между ним и Поттером, независимо от того, какая сторона победит. До сих пор Драко не думал, что это имеет значение. Но это так. И от этого обжигающие уколы рассыпаются по каждому дюйму его тела, а когда он встает на ноги, всхлип вырывается из его груди.       Последнее, что видит Драко, прежде чем побежать так далеко, как только могут нести ноги, — все еще раскрасневшееся лицо Поттера и выражение растерянности в широко раскрытых глазах, которое разрушает сдержанность Драко и отправляет слезы течь по его щекам.

***

      Гарри пробирается сквозь деревья в лагерь, наклоняясь, чтобы отдышаться, и положив руки на бедра.       Рон перестает лущить грецкие орехи у незажженного костра и удивленно смотрит на него.       — Где был?       Из-за всплывшего в сознании образа Малфоя с влажными губами, растянутыми вокруг члена, с ресницами, трепещущими на бледной коже, Гарри изо всех сил старается выглядеть как можно более равнодушным и надеется, что пылающие щеки можно выдать за напряжение от бега, а не за доказательство ненормальной сексуальной активности.       Он выпрямляется, понимая, что ему потребовалось слишком много времени, чтобы ответить, и видит, как Рон хмурится, переводя взгляд с него на орех, с которым у него возникли некоторые проблемы. Гермиона поворачивается на месте напротив Рона и, бросив взгляд на Гарри, встает на ноги, на ее лице отражается намерение.       Гарри артачится, делает шаг назад и жалеет об этом, когда глаза Гермионы сужаются в ответ.       — Э-э… кто-нибудь видел Малфоя? — Он внутренне съеживается, когда слышит хриплость своего голоса.       — Я разговаривала с ним не так давно, — медленно говорит Гермиона, отряхивая осколки ореховой скорлупы со своих джинсов.       — Как давно? — быстро спрашивает Гарри и, думая, что, вероятно, тратит время впустую, направляется к палатке, игнорируя взгляд Рона «почему это имеет значение», который тот бросает на него. К его большому огорчению, Гермиона следует за ним, и как только за ней закрывается створка, она накладывает на вход несколько невербальных заклинаний, одно из которых, как Гарри точно знает, — Заглушающее.       Быстро оглянув палатку, Гарри с тревожным стуком в груди понимает, что Малфоя вообще тут нет, и на мгновение подумывает о том, чтобы увернуться от Гермионы и убежать, но когда он поворачивается, она скрещивает руки на груди, излучая ауру, достойную самого яростного Вопиллера от миссис Уизли, и Гарри смиряется со своей судьбой.       — Гарри, что происходит? — Несмотря на позу, в ее голосе больше беспокойства, чем гнева, и Гарри благодарен. Он думает, есть ли вообще смысл пытаться обмануть ее, потому что не надеется далеко зайти.       Гарри вздыхает, потирая слегка вспотевшие ладони о джемпер, и вдруг вспомнив, какое пристальное внимание Малфой уделил его шее, прочищает горло и немного шаркает ногами, пытаясь отвернуть левую сторону своего тела от нее. Часть Гарри либо слишком идеалистична, либо просто мазохистична, потому что, когда он открывает рот, чтобы сказать что-то невинное, Гермиона, вероятно, предвидя это, встает перед ним.       — Гарри Джеймс Поттер, если ты сейчас же не скажешь мне, клянусь, я…       — Хорошо! Хорошо — я скажу.       Гарри молчит, ждет, и Гермиона тоже ждет, выжидающе глядя на него, пока наконец ее тело не иссякает от нетерпения, а руки не опускаются по бокам.       — Я беспокоюсь о тебе, Гарри.       — Ну, не стоит. Я…       — Малфой изменился.       Гарри замолкает, «в порядке» испаряется с его губ.       — Э-э-э… неужели? Я не заметил. — Это ложь, потому что если Гарри и заметил что-то за последние несколько недель, так именно это, но он не думает, что сейчас это поможет ситуации.       Гермиона слегка качает головой, закатывает глаза, и, когда снова смотрит на него, в ее взгляде появляется знакомая привязанность, которую она приберегает только для него и Рона.       — Он больше не ругается на меня, а еще он не обзывал меня гнусными словами.       Гарри сглатывает, когда что-то подозрительно теплое и гордое пронизывает его тело, хотя он не может сказать, что так же уверен, если речь зайдет о Роне, потому что клянется, что слышал, как Малфой произнес слово «Уизел» перед завтраком.       — Это, э-э, здорово, я полагаю.       Гарри явно неловко почесывает волосы и ничего не говорит, когда Гермиона раздраженно вздыхает, а затем обнаруживает то, чего Гарри не заметил, на столе. Гермиона отступает, жестом показывает Гарри, чтобы он посмотрел, и спрашивает:       — Это твое?       Гарри не может говорить, не может ничего сказать, потому что внезапно что-то горячее и колючее застревает в горле, и он боится, что если откроет рот, то его просто разорвет.       На столе поле для квиддича, вырезанное — явно часы работы — вероятно, из дерева, которое Малфой на глазах у него разбил на куски. Все тело ощущается горячим, таким же горячим, как и когда он прижимается к Малфою, а их губы ласкают друг друга, и теперь очевидно, чего Малфой отчаянно не хотел, чтобы Гарри увидел прошлой ночью. Гарри только не может понять почему. Почему Малфой не хотел, чтобы Гарри знал о том, что, очевидно, является извинением, которое тот слишком боялся принести?       — Я… нет… откуда?.. — Гермиона наблюдает за ним, и Гарри не может заставить себя беспокоиться о том, что его голос звучит одновременно хрипло и изумленно.       — На самом деле я нашла его по частям снаружи. Потребовалось несколько ремонтных чар, чтобы все выглядело так, как должно было… — Гермиона замолкает, и Гарри тяжело дышит, когда замечает, как маленькая деревянная фигурка Малфоя швыряет бладжер во второго игрока, игрока, который — Гарри знает — является им самим.       Малфой сделал все в деталях вплоть до веток на Молнии Гарри, строчек на флагах, но крошечная молния, шрам, который делает Гарри Поттера тем, кем мир хочет его видеть, а не просто Гарри, отсутствует. И Гарри не уверен, имел ли Малфой в виду именно это, или он просто забыл, но в любом случае, никогда еще такой маленький жест не казался Гарри таким символичным. Может, он всегда думал, что для Драко Малфоя он будет не более чем знаменитым мальчиком, которого можно ненавидеть, Поттер, который всегда хочет только спасти всех, но это — извинение Малфоя — доказывает, что, даже если всего на секунду, Малфой видел в нем Гарри. И теперь Гарри понимает, как важно для Малфоя знать, что Гарри тоже видит в нем Драко, парня, который улыбается, когда у него выходит Патронус, парня, чья улыбка стоит больше, чем звезды.       Гарри осторожно протягивает руку, проводит пальцем по маленьким стойкам ворот, и Гермионе требуется сделать небольшое движение в пределах его бокового зрения, чтобы Гарри вспомнил, что не один в палатке.       Он поворачивается к ней лицом, но все, что готово на языке, умирает тут же, потому что ее глаза печальны, мудры и полны того, о чем он ей не говорит, и Гарри уже знает, что Гермиона Грейнджер его раскусила. Он ждет, что она скажет, что он сумасшедший, что это должно прекратиться, что Малфой развратит его, но она ничего не говорит, и Гарри не может сказать, лучше ему от этого или хуже.       — О, Гарри… — Ее губы дрожат, и хотя в глазах читается сомнение, в них также есть невысказанное обещание, что она поддержит его во всем, что бы ни случилось. — Я просто надеюсь, что ты знаешь, что делаешь.       Гарри ни капельки не понимает, что делает, и если бы когда-нибудь случилось так, что он бы действительно знал, что делает, когда дело касается Драко Малфоя, он не уверен, что изменил бы что-либо, даже если бы знал, что то, во что он ввязывался, закончится чем-то опасным. Это страшно, но освобождает осознание того, что тот, кого он ненавидел большую часть своей жизни, всегда имел над ним такой контроль.       — Не говори Рону, — слышит он свой голос, и Гермиона издает звук, говорящий о несогласии.       — Гарри… Рон никогда бы…       — Нет. — Гарри поворачивается обратно к деревянному квиддичному полю, смотрит на лоб, где должен быть шрам. — Это из-за того, кто он, а не из-за того, что он парень, — Рон никогда мне этого не простит. — Гарри стискивает зубы, прислушивается к тяжелой тишине. — Еще слишком рано, — тихо говорит он, потому что уверен, что если Рон узнает, что лучший друг питает слабость к их давнему врагу, все пойдет прахом, и они никогда не найдут крестражи вовремя. Если бы парень, о котором идет речь, не был Драко Малфоем, то, скорее всего, все было бы по-другому, потому что Гермиона права, Рон не стал бы дискриминировать предпочтения Гарри.       С усилием Гарри заставляет себя оторвать взгляд от вырезанной фигуры из дерева.       — Спасибо, что починила.       Гермиона неуверенно улыбается, но, несмотря на то, что ее ладонь ободряюще сжимает его руку, ее голос серьезен, когда она шепчет:       — Просто… пожалуйста, будь осторожен. Хорошо, Гарри?       Гарри кивает, но не может не задуматься, предупреждает ли она его о преданности Малфоя — о возможности предательства — или о будущем его сердца. Если хорошенько подумать об этом, то можно понять, что это одно и то же.       Она в последний раз сжимает его ладонь, а затем снимает Заглушающие чары. Гарри напрягается, вспоминая терзание на лице Малфоя, измученный взгляд его глаз, прежде чем тот, не сказав ни слова, убежал в лес, и внезапно Гарри хочет найти его так же срочно, как и до того, как его прервала Гермиона.       Он поворачивается, неторопливо выходит из палатки и сталкивается с потрясающей картиной: Драко Малфой, сгорбленный и сосредоточенный, очищает грецкие орехи рядом с очень напряженным Роном Уизли. Он слышит, как Гермиона испуганно вскрикивает позади него, но не останавливается, направляясь к ним, разрываясь между желанием пнуть Малфоя за то, что он заставил его волноваться, и еще более сильным желанием поднять его на ноги и заобнимать до бесчувствия.       Оба они поднимают глаза при появлении Гарри, Рон с облегчением, а Малфой решительно нейтрально для того, кто совсем недавно чуть ли не до горла заглатывал его член. Глаза Малфоя на секунду остекленевают, когда останавливаются на Гарри, но затем выражение его лица становится пустым, когда он отводит взгляд и растягивает слова:       — Поттер. Хочешь присоединиться к нам? Тот, кто почистит меньше орехов, должен будет готовить ужин в течение недели . — Гарри пялится, думая, что формулировка Малфоя оставляет желать лучшего, так как вместе с воспоминаниями о том, что было полчаса назад, заставляет его краснеть. — Уизли проигрывает, — утверждает Малфой, как будто это должно быть очевидно. Рон хмыкает и краем глаза смотрит на Малфоя.       Гермиона тихо посмеивается и Гарри думает, что она ведет себя нормально намного лучше, чем он.       — Мне нравятся условия. — Гарри бы тоже так поступил, если бы ему пришлось готовить жалкую лесную еду, которую они собирали изо дня в день. Но прямо сейчас он отчаянно хочет остаться с Малфоем наедине, и ему наплевать на чертовы орехи — если, конечно, они не Малфоя .       — Рон, — начинает Гермиона, — ты можешь мне кое в чем помочь?       Гарри будет вечно благодарен подруге за поразительный такт и, когда Рон ворчит что-то о том, что отстает в очистке грецких орехов, начинает чувствовать крошечную веточку надежды.       — Не кради из моей кучи, Малфой, — предупреждает Рон, следуя за Гермионой. Оглянувшись на Гарри, он тихо говорит: — Присмотри за ним, хорошо?       Гарри заставляет себя улыбнуться, что выходит больше похоже на гримасу, и кивает, когда друзья исчезают в палатке. Гарри на мгновение задумывается, какое оправдание Гермиона скажет Рону, прежде чем падает на бревно рядом с Малфоем, соприкасаясь бедрами. Гарри пытается не чувствовать себя уязвленным, когда Малфой отшатывается, маскируя это движение так, будто хватает следующий грецкий орех.       Не зная, что сказать, Гарри копирует его действия и берет орех. Он вытаскивает палочку, подыскивая в голове нужное заклинание, когда раздается безрадостный тон Малфоя:       — Нет такого заклинания, которое не разрушило бы то, что внутри… По крайней мере, так сказал Уизли. Кто знает, может, он просто издевается. — Малфой бросает очищенный орех в свою кучку, которая, как замечает Гарри, намного больше, чем у Рона, а затем берет другой, в его хмуром взгляде проглядывает что-то явно угрюмое.       Гарри кладет палочку у ног и начинает ковырять неровную скорлупу тупыми ногтями. Малфой заканчивает три к тому времени, когда Гарри расправляется с первым, и, поколебавшись, в какую кучку его кинуть, Гарри пожимает плечами и бросает к Малфою.       Малфой замирает, делает неуверенный вдох, и, когда в конце концов решает, что пришло время наклониться вперед за новым орехом, его рука дрожит. Гарри судорожно сглатывает, понимая, что Малфой так же взволнован, как и он, что позволяет ему протянуть руку и схватить его за запястье, сжать кисть, пока Малфой не сдается и не встречается с ним глазами. Они холодно спокойны, но в то же время так неуверенны, что у Гарри сжимается сердце. Он не знает, что следует сказать, потому что слишком много всего и недостаточно времени, поэтому Гарри выбирает единственное, чему может доверять, чтобы быть последовательным в своей непоследовательности.       — Драко…

***

      Драко хотел бы исчезнуть, но в глубине глаз Поттера негде спрятаться, поэтому он остается обнаженным и незащищенным.       А потом Поттер произносит его имя, и Драко думает, что если бы ему суждено было до конца жизни услышать только что-то одно, то это было бы его имя, прошептанное губами Поттера с неуловимостью тайны.       Рука Поттера тепло обнимает его, и внезапно Драко хочет дать название тому, что происходит между ними, хочет знать, настолько же сильны и противоречивы чувства Поттера, как и его собственные, но больше всего ему нужно знать, хочет ли Поттер, чтобы Драко называл его Гарри, так же сильно, как он хочет, чтобы тот называл его Драко.       Жар приливает к щекам, и Драко собирается спросить, когда Поттер говорит:       — Я никуда не собираюсь… на случай, если тебе интересно.       Драко несколько недель назад отдернул бы руку и усмехнулся, заявил бы, что нет, ему не интересно, солгал бы. Но сегодняшний Драко ловит себя на том, что смотрит на честность, заключенную в каждой линии тела Поттера, и верит ему.       Их отрывают друг от друга слишком рано, Поттер роняет его ладонь, когда Уизли вырывается из палатки, громко восклицая:       — …ничего не сломано, Миона, и если я не вернусь к орехам, чертов Хорек победит!       Драко фыркает, когда Поттер добавляет второй орех в его кучку, думая, что и так уже выиграл. К счастью, Уизли не замечает предательского движения или того, что бедро Поттера слишком близко прижато к бедру Драко.       Ни один из них не отодвигается.       Уизли недостойно проигрывает соревнование по очистке грецких орехов. Он получает шлепок по спине и «удачи в следующий раз, приятель» от Поттера и не очень сочувственный взгляд от Грейнджер. И Драко думает, что был бы не против следующего раза с раздражающим нытьем Уизли и всем прочим, он бы расколол все орехи мира, только чтобы увидеть кривую ухмылку, которую Поттер бросает в его сторону.       Она теплая, короткая и предназначена только для Драко. Она выжигается в его памяти.

***

      — Какого хрена в моей кровати щепки? — ноет Рон, который прошлой ночью спал у костра с Гермионой.       Гарри притворяется спящим, понимающая веселая ухмылка играет на его губах в темноте. Несколько часов спустя, когда он все еще не может заснуть, не может думать ни о чем, кроме парня под ним, он выдыхает свое новое любимое слово.       И Драко отвечает тише шепота:       — Гарри…       В груди приятно сжимается, и Гарри с улыбкой засыпает.