Искушение на фронте

      Снег начинает таять, воздух становится теплее, и их дни наполняются разговорами, которые они вели раньше, теми, что происходили перед теплыми каминами и в разномастных креслах, — только теперь они другие, потому что, когда Драко Малфой тоже садится слушать, никто не говорит ему, что он должен уйти. Сначала Рон издает неприятные фыркающие звуки, которые вызывают у Гарри желание ударить его, но позже той ночью Гарри слышит достаточно приглушенных слов между лучшими друзьями, чтобы догадаться, что Гермиона просит прощения у Рона от имени Малфоя и что может быть замешан шантаж. В следующий раз, когда Драко неподвижно сидит у огня немного позади них, притворяясь, что не слушает, но выдавая себя подергиванием губ, когда речь заходит об импровизированном домашнем задании по предсказаниям, Рон ведет себя так, будто вообще не возражает, будто Драко даже нет рядом.       На следующее утро Гарри подходит к Гермионе сзади, когда она пытается поймать рыбу в реке. Она подпрыгивает в испуге, ее волосы выглядят немного растрепанными, когда она прижимает ладонь к груди. Рыба, которую она могла бы поймать, давно исчезла, но Гарри думает, что это того стоит, судя по выражению ее лица.       — Извини, — усмехается он, но совсем не сожалеет. Он чувствует себя довольно неловко, но если у Гермионы хватило наглости надавить на него, чтобы он проболтался о своей личной жизни, Гарри считает, что должен оказать ей честь и отплатить за услугу. — Что ты сказала Рону? — спрашивает он, стараясь, чтобы голос звучал легко.       Гермиона снова поворачивается к реке, но ее скула краснеет, и Гарри не может не фыркнуть. Она бросает на него несчастный взгляд, одновременно возмущенный и смущенный, но голос не дрожит, когда она говорит:       — Я сказала, что не буду целоваться с ним, если он не будет добр к Драко.       Гарри кивает, все так, как он и ожидал, но все равно удивляет.       — Под «будь добр к Драко» ты имела в виду «притворись, что он невидим»?       Гермиона закусывает губу, заправляет непослушную прядь волос за ухо и хмуро смотрит в землю. Она похожа на мать, у которой слишком много детей и которая не может следить за всеми ними, и хотя Гарри пытался сохранить серьезное выражение лица, оно просто трескается, и вот он уже смеется над Гермионой, отчего ее глаза становятся суровыми, но теплыми.       Позже в тот же день, когда Рон достает маленький шахматный набор с таким выражением, будто съел лимон, и ставит его перед Драко, Гарри делится удивленным и понимающим взглядом с Гермионой, которая вяжет что-то чудовищное в кресле. Она самодовольно смотрит на него, а затем возвращается к своей работе с легкой улыбкой, играющей на губах.       Это набор магловских шахмат, и Гарри предполагает, что Рон взял его на аврорской базе, но Драко никак это не комментирует. На самом деле, на его потрясающе красивом лице нет насмешки, и Гарри знает, что, даже если и не может сказать это прямо, Драко тоже пытается. Гарри не пришлось подкупать его поцелуями, потому что те, которые они разделяют, всегда следуют за тайными прикосновениями и ласками пальцев, когда Рона и Гермионы нет в лагере. Иногда они предшествуют торопливому, неуклюжему, горячему хаосу рук, языков и толчков, пока оба не становятся липкими и задыхающимися, с розовыми лицами и избегающими друг друга взглядами, как провинившиеся школьники. Гарри отводит взгляд, потому что боится, что Драко увидит в его глазах нечто большее, чем проявление желания, и потому что в глазах Драко Гарри боится увидеть только это.       Гарри много думает о подарке, который сделал ему Драко, но ничего не говорит. Может, ждет подходящего момента или какого-то доказательства в настороженных серых глазах, поэтому хранит его спрятанным в глубине мешочка Хагрида из ишачьей кожи, запертым в его сердце.

***

      Драко сражает ладью Уизли своим конем. Это боль — передвигать фигуры вручную, и Драко начинает думать о том, почему маглы вообще беспокоят себя жизнью, когда вся она, видимо, состоит из кропотливо медленных движений и примитивного выбора.       Уизли ворчит и бормочет себе под нос что-то похожее на «ублюдочный жулик», и Драко уже собирается закатить глаза и придумать ответ, когда замечает, что Гарри наблюдает за ним с нижней койки. Это напоминает ему о той первой шахматной партии, прерванной болезненными истинами и осознанием того, что жизнь уже никогда не будет прежней.       Драко стискивает зубы, старается, чтобы щеки не горели под пристальным взглядом Гарри, и прищуривается от следующего хода Уизли.       — Неплохо, Уизли. — Возможно, Драко вообще не осознает, что говорит, пока не поднимает глаза и не видит три ошеломленных лица, уставившихся на него. Больше всего смущает Уизли, бледный и перекошенный, как будто не знает, кричать ему или отключиться. Внезапно он встряхивается, и на этот раз взгляд, который он обычно приберегал для макушки Драко, встречается с его глазами.       Когда Драко опускает глаза обратно на доску, он видит прекрасный шанс уничтожить королеву Уизли, но, когда поднимает руку, что-то его останавливает. Продление партии — последнее, о чем думает Драко, но по какой-то странной и тревожной причине он думает, что будет лучше, если только в этот раз он позволит Уизли выиграть. Потому что, если он закончит игру так скоро после своего непреднамеренного комплимента, это будет выглядеть покровительственно, и по шкале его с Уизли взаимной неприязни, возможно, Драко должен компенсацию за соревнование по очистке орехов.       Поэтому вместо этого он шагает к слону. Это не такой уж грубый просчет, чтобы быть очевидным, но Уизли все равно тихо присвистывает, и Драко подозревает, что он что-то планировал с таким раскладом. Однако королева все еще остается центральным воином в изнурительной шахматной битве, и, почувствовав, как над ним повисает напряженность, он поднимает глаза, чтобы понять, что его достойный ход не остался незамеченным для зеленых глаз Гарри.       Его зубы сжимаются, когда он поспешно отводит глаза, внезапно желая уйти как можно дальше от Мальчика-Который-Заставляет-Его-Сердце-Трепетать.       — Шевелись, — огрызается Драко.       Ход мыслей Уизли — если он вообще когда-либо был — сбивается, и он мрачно смотрит на Драко.       — Кто бы говорил. Ты тратишь чертову вечность на свои ходы.       Драко фыркает, но тот факт, что это самая длинная фраза, которую Уизли сказал ему с момента возвращения, не ускользает от его внимания.       — Да, ну, у тебя нет никаких дел поважнее, — бормочет Драко. Дел поважнее типа избегания Гарри, чтобы тот не успел заставить тебя почувствовать себя святым, заканчивает Драко мысленно, желая, чтобы Уизли уже отвалил.       Уизли фыркает.       — Дела поважнее? Например, каких? Собираешься зачесать волосы назад древесным соком, Малфой? — В его голосе больше веселья, чем враждебности, но Драко все равно становится не по себе.       Гарри смеется, коротко, но глубоко, и Драко хмурится, думая, что не возражал бы, если бы Уизли издевался над ним, если будет такая награда и если он не будет чувствовать такую сильную волну ревности от того, что не он вызвал этот смех.       Драко рычит, нервничая не только потому, что на языке нет насмешливой ответной реплики, но и потому, что внезапно Гарри решает переместиться со своей позиции наблюдателя на скамейку рядом с ним. Их колени соприкасаются под столом, и Драко так отвлекается, что едва не пропускает попытку Уизли загнать его последнего коня в угол. Драко бросает косой взгляд на Гарри, который выглядит очарованным игрой и слишком удивленным для своего же блага, его очки низко сдвинуты на носу, а губы растягиваются в улыбке.       Драко подавляет вздох, обдумывая свой следующий шаг, и как раз собирается сделать особенно удачный, когда чувствует, как что-то теплое давит на его бедро. Глаза расширяются, и Драко прерывисто выдыхает, когда рука Гарри скользит по внутреннему шву его джинсов все выше и выше с каждой секундой.       — Шевелись, — передразнивает Уизли, производя очень нелестную пародию на него, но Драко почти не замечает, он слишком занят, пытаясь не выдать своего внезапного состояния нервного возбуждения. Он терпит неудачу, тупо двигает пешку и выслушивает насмешки Уизли, а затем игра продолжается, и все, вроде бы, не догадываются, что прямо сейчас Гарри ощупывает Драко под столом.       Драко проигрывает партию, и как только Грейнджер и Уизли покидают лагерь, чтобы найти что-нибудь съестное, бросается на Гарри, и в шквале звенящих пряжек ремней и влажных поцелуев они заканчивают то, что начали.

***

      — Как тебе?       Грейнджер сидит напротив развалившегося на своей койке Драко, примостившись на краю матраса Уизли и положив руки на колени. Достаточно далеко, но все же слишком близко, чтобы каким-то образом проникнуть Драко под кожу.       Ему требуется секунда, чтобы понять, что она спрашивает о книге, которую он держит в руках.       — Нормально, — медленно говорит Драко, не зная, смотреть ли ему на страницу или на Грейнджер. Она слегка приподнимает бровь в бессловесном вопросе, который, кажется, так и вопрошает: «И все?» — Немного слащаво, — продолжает Драко, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы отослать Грейнджер.       Очевидно, нет, потому что Грейнджер усмехается довольно раздраженно, и на мгновение Драко думает, не задел ли он ее вкус в литературе.       — Совсем не слащаво.       — О, пожалуйста, — начинает Драко, приподнимаясь на локтях и жестикулируя, — ты не можешь искренне верить, что мужчина в здравом уме зайдет так далеко, чтобы сделать все это для женщины, которая предположительно ненавидит его.       — Люди делали меньшее ради любви, Драко. — чопорно говорит Грейнджер, и Драко верит, что да, он обидел ее.       Он раздумывает, должно ли его это волновать или нет. В итоге фыркает, закатывая глаза.       — Ну, ясно, что это не любовь. Это одержимость.       — Это просто книга, знаешь, — парирует Грейнджер, хотя в ее глазах есть что-то яркое, что заставляет Драко немного опасаться за свою безопасность.       — И правда. Книга, в которой у каждого персонажа куча дерьмовых проблем, с которыми им нужно покончить к чертовой матери. Старшая сестра, полагаю, нормальная, но наивная до такой степени, что мне хочется сбросить книгу с обрыва. Главный герой невероятно туп, раз осуждает кого-то за богатство и манеры, серьезно… — Драко замолкает, прищуривает глаза под острым взглядом Грейнджер, и внезапно несколько вещей приобретают большой смысл. Он рычит. — Выбрала это по какой-то определенной причине, Грейнджер?       Она невинно округляет глаза, но Драко может заметить слабый румянец на ее щеках, когда она отвечает:       — Это не более чем легкий и забавный роман, Драко. Почему ты выбрал именно его? В стопке было много других книг.       Драко стискивает зубы, потому что каким-то образом она поймала его на слове, и ему это ненавистно.       — Название показалось интересным, вот и все. — Он не знает, почему должен объясняться с ней, когда все, чего он хочет, — это чтобы она свалила, чтобы закончить книгу. Он прочищает горло, но каким-то образом его рот открывается, и он говорит прежде, чем успевает его закрыть. — Она примет его предложение?       Наступает тишина, а затем она смеется, и, сука, это конец, потому что Драко закончил все тем, что просто выставил себя дураком, а последнее, чего он хочет, чтобы Грейнджер подумала — это что ему не терпится узнать, что происходит в любовном романе — магловском любовном романе. Потому что ему не не терпится. Ни капельки.       — Я могла бы сказать тебе, но тогда какой смысл читать?       Грейнджер встает, и Драко просто хмуро смотрит на страницу, пока не понимает, что она не двигается и неловко стоит между койками.       — Это приятно — иметь человека, с которым можно поговорить о книгах. Гарри и Рон мало читают.       У Драко есть всего секунда, чтобы прийти к выводу, что «мало» — это преувеличение, прежде чем смысл ее слов долетает до него, как вышедший из-под контроля бладжер, и он поднимает такие же изумленные глаза, как и у Грейнджер. Возможно, она не хотела этого говорить, но все же сказала, и слова висят между ними, как что-то ужасно похожее на перемирие, а Драко остается решить, хочет ли он воспользоваться этим или нет.       И, может, это ради Гарри, может, все, что он делает, ради Гарри, но Драко хватается за конец, аккуратно, с осторожностью, от которой вздрагивает, и говорит:       — Удачи им в том, чтобы прочитать эту чушь, — в его тоне нет ничего, что раньше было нормой между ними, нет гордости и предубеждений, и Грейнджер улыбается, и на очень короткое мгновение кажется, что она видит его насквозь.       Затем она уходит, а Драко остается качать головой, размышлять о том, что, черт возьми, только что произошло, и удивляться, почему вместо того, чтобы чувствовать себя сбитым с толку, он заинтригован.

***

      — Спасибо.       Драко дергается, думая, что ему почудилось, будто это слово выскочило изо рта Уизли. Они застряли тут вдвоем, ставя палатку, пока Гарри с Грейнджер находятся дальше, накладывая обереги. Погода достаточно теплая, чтобы Драко сбросил свой джемпер, но он не закатывает рукава рубашки и вообще не думает, что когда-нибудь сделает это.       Он поворачивается к Уизли, который упорно не смотрит на него, а проверяет прочность веревок. Драко борется с желанием ехидно ответить, но все равно в итоге выглядит немного раздраженным, когда спрашивает:       — Ты что-то сказал?       Лицо Уизли искажается, будто сама мысль об этом разговоре причиняет ему физическую боль, и Драко закатывает глаза, желая, чтобы никто не возражал, если он пошлет незаметное Жгучее проклятие в голову Уизли. Но как только Драко собирается отойти на другую сторону палатки, Уизли выпрямляется, и в его глазах появляется критическая серьезность, когда они встречаются с серыми глазами. На мгновение Драко пугается, что Уизли может захотеть оставить прошлое позади, и хотя Драко, возможно, сделал шаг в этом направлении с Грейнджер и, безусловно, с Гарри, он не думает, что готов сделать это с Уизли, пока нет.       — Я сказал «Спасибо». За спасение Гарри… когда я не мог, — слова покидают Уизли, как дыхание, которое он задерживал слишком долго, и Драко может только смотреть, не зная, что должен чувствовать, когда образы клыков, крови и затхлой комнаты проносятся в его голове.       С резким вдохом Драко приходит в себя, хмурится, и его голос резок, когда говорит:       — Я сделал это не для тебя.       Глаза Уизли слегка прищуриваются, и в его плечах нет ни капли удивления, когда он пожимает ими и поворачивается обратно к брезенту. Воцаряется тишина, тяжелая от гнева Драко и невысказанного любопытства Уизли, и Драко ощетинивается и свирепо пялится, когда Уизли находит, что сказать.       — Тогда для кого ты это сделал?       Яд готов на языке Драко, ему не терпится напасть и сказать Уизли, чтобы тот отвалил, что он сделал это ни для кого, кроме себя, потому что он эгоист, огромный эгоист, и никому не нужно знать, что жизнь Гарри Поттера стала наркотиком его существования. Поэтому он сдерживается, но случайный взгляд, который Драко бросает туда, где Гарри разговаривает с Грейнджер, является достаточным приглашением для Уизли.       В ту неосторожную секунду, когда Драко может рассмотреть непослушные чернильно-черные волосы, палочку, которая в неслышимом ритме постукивает по бедру, Уизли оказывается в его личном пространстве с темнеющими глазами, когда шипит:       — Я не знаю, во что ты играешь, Малфой. Но Гарри никогда не стал бы дружить с такими, как ты.       Драко с отвращением отступает, оскалив зубы, прежде чем понимает, что Уизли все неправильно понял, и внезапно ему хочется рассмеяться. Драко не думает, что друзья хотят сорвать одежду друг с друга, не думает, что они хотят попробовать кожу друг друга на вкус под покровом темноты. Он не думает, что друг захотел бы сделать что-то из того, что он хочет сделать с Гарри, а понимание того, что шестеренки в мозгу Уизли вращаются совершенно не в том направлении, вырывает фырканье из его горла, которое перерастает в настоящий смех.       Уизли в ужасе отшатывается, а затем вскипает:       — Что, думаешь, это смешно?       — Нет, — парирует Драко, повышая голос и наклоняясь вперед. — Я думаю, что ты смешной.       Ноздри Уизли раздуваются, и краска заливает его лицо, пока Драко не начинает казаться, что его вот-вот ударят в челюсть, но потом…       — Хэй, — Гарри стоит в метре от них, его оклик полон подозрения и предупреждения, и Драко бросает на него быстрый взгляд, прежде чем снова посмотреть на Уизли. Уизли, кажется, сдувается перед другом и, бросив последний паскудный взгляд на Драко, топает к Грейнджер.       Драко не знает, куда смотреть, потому что уверен, что если посмотрит на Гарри, жгучая правда слов Уизли вырвется оттуда, где Драко пытается ее скрыть. Легкое прикосновение к руке пугает — пальцы Гарри, теплые и нежные, скользят по костяшкам пальцев.       — Он не прав, ты же знаешь.       Драко издает сдавленный звук. Конечно, ебаный Поттер видит сквозь стены, которые Драко пытается строить снова и снова, те самые стены, которые разрушаются пылкими зелеными глазами на добром лице. Его щеки пылают, потому что он не осознавал, насколько был взволнован, пока Гарри не подошел и не вскрыл его, не предложил утешение знакомой мозолистой ладонью. Гарри проводит пальцем по внутренней стороне запястья Драко, сжимает, пока тот не сдается, не смотрит на него и не ловит пристальный взгляд и его тонкие губы в фокус, и Драко знает, что там скрывается извинение.       И, несмотря на рычание и отдернутую ладонь, Драко все еще хочет поцеловать его.       Может быть, Гарри чувствует то же самое, потому что его брови сходятся вместе, а веки немного опускаются, сосредоточившись на губах, которые Драко смачивает движением языка. Воздух между ними горячий и напряженный, когда Гарри грубо шепчет:       — Встретимся позже — после ужина за теми деревьями.       Драко молча кивает, его горло сжимается от приступа жгучего предвкушения, и, бросив последний тоскливый взгляд на его губы, Гарри поворачивается и уходит.

***

      Рон болезненно смотрит на порцию рагу, которое он приготовил — из-за проигрыша в очистке грецких орехов — из тушеных ягод и грибов, что, по мнению Гарри, на самом деле просто кипяченая вода и ягоды, но воздерживается от упоминания об этом ради достоинства Рона и его настойчивости в том, чтобы называть это «рагу».       Драко, кажется, еще менее склонен комментировать, но это, вероятно, потому, что он слишком занят, уставившись на Гарри, когда думает, что никто не смотрит. Гарри всегда смотрит, всегда видит, и от взгляда Малфоя кожу покалывает, а тело нагревается, и он точно уверен, что блондин хочет того, что произойдет за деревьями позже, так же сильно, как и Гарри.       Голос Гермионы отрывает Гарри от пары пронзительных серых глаз, когда она нерешительно говорит:       — Я тут подумала…       — Что в этом нового? — замечание Драко легкомысленно и следует за звоном вилки о миску. Рон фыркает, давится полным ртом сморщенной ягоды, а затем начинает кашлять и отплевываться. Драко удивленно поднимает глаза, как будто не собирался произносить это вслух.       Гарри не знает, радоваться ему или волноваться, поэтому он смотрит на Гермиону, ожидая увидеть неодобрительную складочку у ее губ, но не встречает ничего, кроме усталого веселья. Рон ударяет себя кулаком в грудь и, по-видимому, оправившись, бросает угрюмый взгляд на Гермиону, что, как понимает Гарри, означает, что в ближайшее время его не будут целовать. Гарри чувствует сильную волну привязанности к Гермионе, но, думая, что Рон, вероятно, посмотрит на него так же, если обнять ее, он просто улыбается и подсказывает:       — Ты подумала?       — Да, ладно. — Гермиона прочищает горло немного взволнованно, и на мгновение Гарри задумывается, не смущена ли она тем, что нашла сказанное Драко забавным. — Я подумала, что мы должны повидаться с Ксенофилиусом Лавгудом.       Гарри недоуменно приподнимает бровь, ставя недоеденное рагу на землю.       — Что… зачем?       — Ну, потому что Рональд рассказал мне кое-что интересное на днях: он видел, что на свадьбе Билла и Флер у мистера Лавгуда на шее был этот символ. С тех пор я все думаю, стоит ли идти к нему.       Гарри замечает, что она использует полное имя Рона, что делает только тогда, когда тот ее раздражает, но отталкивает эту мысль, когда отвечает:       — А что насчет крестражей? Мы должны…       — Мы не продвинулись с ними дальше, Гарри, и, возможно, было бы неплохо найти несколько новых зацепок.       — В последний раз, когда я думал, что это хорошая идея, мне чуть не откусила голову чертова змея!       — Гарри, Годрикова Впадина была другим, конечно, Сам-Знаешь-Кто ожидал, что ты отправишься туда.       — И что? Что из этого? Это может быть еще одна ловушка… что, если…       — Я думаю, Миона права, — бормочет Рон, довольно яростно тыча ножом в гриб. Гарри разочарованно вздыхает, зная, что друг только пытается вернуть расположение Гермионы, что, по общему признанию, сейчас трудно сделать. На самом деле Гарри очень удивлен, что ему самому удалось удержать его.       — Но что, если это ничего не значит?! Ничего, кроме пустой траты времени?       — Но что, если значит? — возражает Гермиона умоляюще. — Я думаю, что Дамблдор оставил символ в книге не просто так, Гарри.       Гарри стискивает челюсти от упоминания имени директора и проводит рукой по волосам.       — Мы должны достать крестражи. Вот что…       — Что думаешь, Драко?       На них опускается тишина, и кроме потрескивания огня не слышно ни звука. Драко, который все время спора невидяще смотрел в землю, теперь выглядит так, словно ему дали пощечину. Его глаза на мгновение расширяются, а потом сужаются, и Гарри практически чувствует, как Гермиона напрягается рядом с ним, как будто сожалеет о том, что спросила. Рон, который выглядит так, словно ему досталось больше, чем пощечина, например, продолжительное избиение, разевает рот, его шок с каждой секундой все больше превращается в негодование.       Гарри с сердцем, застрявшим в горле, наблюдает, как Драко борется с ответом, его рот несколько раз открывается и закрывается, прежде чем он овладевает лицом и говорит:       — Это может быть многообещающим. — И несмотря на то, что Гарри искренне благодарен Гермионе за то, что она включила в обсуждение Драко, ему все еще приходится сопротивляться желанию вырвать себе волосы. Особенно когда Гермиона, сморгнув удивление, поворачивается к Гарри с самодовольным решительным видом.       — Хорошо. Отлично, — выдыхает он, тыча свою миску носком ботинка.       — А как насчет того, что думаю я? — угрюмо трубит Рон. Гарри слегка сочувствует другу, потому что он тоже ощущает себя немного преданным не только Гермионой, но и Драко.       Гермиона бросает на Рона уничтожающий взгляд.       — Прости, Рональд, но я интересовалась только мнением тех, кто способен вести себя как взрослый.       — Взрослый? Не похоже, чтобы он вел себя как взрослый! — Рон машет указательным пальцем в сторону Драко, чье лицо застывает от гнева.       Гарри не может поверить в то, что слышит, — Гермиона заступается за Драко?       — Твой комментарий доказывает, что в твоем случае это, по-видимому, невозможно! — пронзительно говорит Гермиона, и, словно почувствовав надвигающийся раунд препирательств, Драко резко встает и уходит. Гарри смотрит ему вслед, гадая, заметит ли кто-нибудь из друзей, если он последует за ним, и решив, что ему на самом деле все равно, даже если и заметят, он встает на ноги и идет прочь.       Драко в палатке расхаживает взад-вперед, явно чувствуя себя неловко. Он не видит, как Гарри входит, поэтому какое-то мгновение тот просто наблюдает, как он ходит взад-вперед, как тонкая рука потирает шею — само воплощение разочарования и что-то еще, что труднее определить. Гарри поражен разительным контрастом, который представляет эта картина — Драко Малфой, строгий и утонченный, весь из острых углов, о которые можно порезаться, если подойти слишком близко, оказавшийся в мире беспорядка — в маленькой, грязной палатке, полной надежд и всяких «если». И от этого у Гарри немного ноет сердце, потому что на секунду он думает, что, возможно, все это вообще не реально.       Он выдыхает, и на этот звук Драко поворачивает голову, как взбалмошный кролик. В его глазах нет удивления или раздражения, только печаль и замешательство, и прежде чем Гарри успевает открыть рот, Драко спрашивает:       — Зачем она это делает? — его рука неопределенно указывает на вход в палатку, а в конце его голос срывается.       Гарри не может дать ответ, хотя уже некоторое время ищет его, но Драко выглядит так, будто ему нужен ответ, правильный или нет, поэтому Гарри отвечает:       — Она знает, что мы сможем сделать это только в случае, если поладим — если будем работать вместе, — когда слова слетают с губ, Гарри думает, что, возможно, все-таки нашел ответ.       Драко выглядит неубежденным и хмурится, складка образуется на его переносице. Гарри делает шаг вперед, думая, что разгладит ее, но затем Драко заговаривает, и от этого все сжимается в груди.       — Что я когда-то сделал, чтобы… чтобы заслужить что-то от нее? — Он озлоблен, обижен, но на себя, а не на маглорожденную девочку, над которой когда-то насмехался.       — Думаю, она этого и ждет, — голос Гарри хриплый, но он выдерживает взгляд Драко, не позволяет эмоциям овладеть собой, пока глаза Драко не сужаются, и в их серости Гарри видит всю ненависть к себе, которая была похоронена под годами безразличия.       Драко отводит взгляд, как будто осознав, что Гарри увидел, и его лицо — рисунок углем теней и сожаления.       — Никогда не поздно, Драко… Ты доказал это, находясь здесь.

***

      Руки Драко сжимаются по бокам, и, к его ужасу, ладони потеют. Он еще раз смотрит на Грейнджер, убирая остатки чертовски ужасной еды, а затем с тяжелым вздохом заставляет себя подойти к ней. Он не знает, зачем делает это, почему это вдруг кажется таким важным, но Поттер вроде бы прав, и если Драко уже зашел так далеко, он может пойти еще дальше. Даже если это будет стоить ему гордости. Когда он приближается к угасающему огню, Грейнджер поворачивается, а он думает о книге, которую она ему одолжила, и думает, что, может, это то, чего она ожидала.       Может, это и не так, потому что она дергается, когда он останавливается рядом с ней, и Драко думает, что, вероятно, его не должно беспокоить, что ее рука тянется к палочке, но беспокоит. Он напрягает челюсть, и когда она ничего не делает, только смотрит, берет последнюю миску и вываливает ее содержимое в огонь. С помощью невербального заклинания Очистки он добавляет миску в стопку, а затем выпрямляется.       Драко не гриффиндорец, и, несмотря на внезапный прилив смелости, ему слишком трудно встретиться с ней взглядом, поэтому, когда он наконец заговаривает, обращается скорее к забытой ягоде, которая почернела от огня.       — Прости. — Кажется, она перестала дышать, потому что внезапно единственным звуком становится потрескивание пламени, а где-то вдалеке — крики совы. — За все дерьмо, которое я когда-либо говорил или делал… Мне очень жаль, Грейнджер. — Затем он смотрит на нее широко раскрытыми, но непроницаемыми глазами, и через несколько секунд что-то начинает блестеть в уголках.       Драко отводит взгляд, внезапно чувствуя себя крайне неловко, но затем Грейнджер прерывисто вздыхает и говорит:       — Ты сказал мне много ужасных вещей, Драко. Гарри и Рону тоже. Но я… я не думаю, что это когда-либо задевало их так сильно, как меня.       Драко не знает, что сказать. Он смотрит на обугленную ягоду, хмурится и сжимает кулаки. Потому что знает — то, что она говорит, правда, он сказал ей то, что ни один мальчик никогда не должен говорить девочке. И хотя он понятия не имеет, как вернуть свои слова, все равно пытается.       — Они бы не выжили без тебя.       Может, этого недостаточно, может, ничего никогда не будет достаточно, но затем Грейнджер издает звук, звук, который сначала Драко принимает за всхлип, но потом понимает, что это хихиканье. Нервничая, но полагая, что это лучше, чем ничего, Драко поднимает глаза и ловит ее как раз в тот момент, когда она вытирает лицо рукой.       — Спасибо, Драко, — тихо говорит она, и Драко не знает, искренне она говорит или это просто из-за правила «вести себя как взрослый», но в любом случае ловит себя на мысли, что извинения не так уж и плохи, если судить по легкости в плечах.       А затем внезапно извинения, которые он так и не принес Гарри, всплывают в потоке вины, и Драко приходится прикусить язык, чтобы подавить желание выругаться.

***

      Гарри обходит заросли деревьев, чтобы увидеть, как Драко практикуется в заклинании Патронуса. Серебристый свет льется из его палочки, и выражение лица Драко настолько сосредоточенное, что Гарри не осмеливается прервать его. Кроме того, в этом есть что-то необычайно красивое, и Гарри ловит себя на том, что задумывается, какое воспоминание использует Драко, и есть ли шанс, что в нем присутствует Гарри.       Поток света начинает гаснуть, и Драко хмурится все сильнее, поэтому после минутного раздумья Гарри поднимает палочку и колдует. Его серебряный олень грациозно подходит к Драко, делает круг вокруг него, и, хотя Драко опустил свою палочку, на его лице написано изумление, и от этого в груди Гарри раздувается шар.       Драко наблюдает за Патронусом яркими глазами и с благоговейной улыбкой, прежде чем замечает Гарри, стоящего за деревьями, а затем его лицо превращается во что-то совершенно другое. Но прежде чем Гарри успевает что-то сказать, он оказывается в объятиях Драко Малфоя, теплого, надежного и завлекающего.       Это не тот запутанный беспорядок, в котором они обычно оказываются, все спокойно, мягко и деликатно, руки Драко крепко сжимаются вокруг талии Гарри, а руки Гарри скользят по лопаткам Драко. Их щеки прижимаются друг к другу, волосы Драко щекочут Гарри нос, но Гарри не может говорить, потому что что-то горячее и тугое застревает у него в горле, что-то связанное с расплавленным теплом в животе, жаром, который может возникнуть только от Драко в его объятиях.       Драко немного отодвигается, ровно настолько, чтобы они оказались нос к носу, их губы на расстоянии волоска друг от друга. Они не целуются, но почему-то этого достаточно, почему-то этого даже больше. Потому что в этот момент что-то вне вожделения связывает их вместе, и это глубоко, цельно и искренне.       И под поверхностью комфорта Гарри осознает, что, возможно, влюбляется в Драко Малфоя и ничего не может сделать, чтобы остановить это.