Искушение на фронте

      Зеленая трава, зеленые холмы, зелень повсюду, и от этого у Драко болит голова. Гарри поворачивается, чтобы посмотреть на него через плечо взглядом, который согревает Драко от ушей до кончиков пальцев ног.       — Хэй, Драко, — зовет Гарри и кивком головы указывает на коричневого и морщинистого гнома, который только что вышел из спячки и тщетно пытается зарыться обратно в твердую землю. — Все еще хочешь поцеловать его в задницу?       Драко давится вздохом, потому что на секунду ему кажется, что он снова на грязной кухне, весь в тесте для печенья, а в ушах звучит смех Гарри.       Драко ухмыляется.       И зеленый цвет все еще там, когда он закрывает глаза от резкого дневного света, отпечатывается на изнанке век.       — Я хочу, чтобы Драко был под мантией-невидимкой, — говорит Гарри, и Гермиона перестает укладывать вещи в расшитую бисером сумочку. Она, кажется, колеблется, а затем бросает на Рона косой взгляд, когда тот заканчивает запихивать в рот три четверти черствого протеинового батончика.       — Что? Зачем? Если уж на то пошло, ты должен быть под мантией, Арри. — Рон смахивает крошки с подбородка и игнорирует свирепый взгляд Гермионы.       — Нет, — отвечает Гарри, — Лавгуду нужно меня увидеть — это единственный способ заставить его помочь.       Рон закатывает глаза.       — Да ладно, естественно, Луна говорила обо мне и Мионе раньше. Он узнает нас.       — Не думаю, что он будет так уж уверен, когда увидит Драко. — Гарри ненавидит, как дрожит его голос в конце, ненавидит эту правду. Гермиона задерживает взгляд на мгновение, слишком долгое, чтобы это могло быть чем-то иным, кроме понимания, и со вздохом кивает в знак согласия.       — Это к лучшему, — говорит она. Рон удивлен и выглядит так, словно собирается возразить, но затем Драко подходит к ним, останавливаясь у локтя Гарри, и все замолкают.       — Надень это, — говорит ему Гарри, замедляя шаг, чтобы идти рядом, и Драко смотрит вниз, чтобы увидеть, что ему предлагают мантию-невидимку.       Он хмурится.       — Зачем?       — Просто надень.       Гарри не смотрит ему в глаза, и на мгновение Драко избавляется от зеленого, но затем различает взгляд человека, пытающегося быть самоотверженным, и от этого стискивает зубы.       — Разве не ты должен…       — И ты тоже. — Гарри смотрит на него, и Драко окружен зеленым, зеленым, зеленым, и он слишком очарован, чтобы сделать что-то иное, кроме как раздраженно подчиниться.       — Это была довольно паршивая книга, Грейнджер. — На расстоянии между его протянутой рукой и языком теряются слова, но Грейнджер все же слегка улыбается и забирает книгу.       — Я рада, что тебе понравилось.       Драко не знает, что сказать, должен ли он вообще что-то говорить, но почему-то кажется, что разговор еще не готов закончиться.       — Значит, они поженились. — Это неловко и не совсем правильно, но за ее пристальным взглядом скрывается проблеск энтузиазма, который Драко так привык искать в Гарри, и внезапно становится намного проще.       — Да, поженились. Ты был удивлен?       — Чем-то таким дерьмовым? Конечно, нет.       — Тогда почему ты спрашивал меня об этом… раньше?       Драко приподнимает бровь.       — Изначально я этого не ожидал.       — Да, ну… все меняется. — Она надменна, но ее нос не так высоко задран, как было бы, если бы он не извинился перед ней прошлой ночью.       Драко хмуро смотрит на нее, но все не так, как раньше, как-то мягче, и он неохотно думает, что да, некоторые вещи действительно меняются.       Рон с тоской смотрит на холмы, где должна быть Нора, и на мгновение Гарри тоже смотрит, захваченный воспоминаниями о теплых обедах, рождественском веселье и смехе бесчисленных голосов. Как будто все еще слышит их, бродящих по лугам, как призрак когда-то случившегося, и ему больно находиться так близко, но все еще вне досягаемости.       — Драко? — спрашивает Гарри, потому что у него внезапно возникает желание услышать, как тот говорит, узнать, что тот все еще с ними. Потому что Гарри не может сказать, находится ли Драко тоже вне досягаемости.       — Да?       Что-то, чего Гарри не может видеть, касается его пальцев, и Гарри крепче сжимает ладонь Драко в своей.       Впереди них Рон и Гермиона не оборачиваются, и Гарри думает, что даже если бы они это сделали, он бы все равно не отпустил.       — Так, значит, ты ему рассказал?       Гарри чувствует, как взгляд Рона останавливается на нем с натиском тупого предмета.       — Рассказал кому и что?       Рон издает звук, одновременно неловкий и разочарованный, а Гарри сжимает кулаки, прежде чем приходит чувство вины.       — Рассказал Малфою о крестражах.       Пауза. Гарри завязывает последний узел на шнурках, встает на ноги.       — Да. Рассказал.       — Ты серьезно думаешь, что он может нам помочь? — Сомнение прорисовывается в каждой черточке лица Рона.       — Может быть.       Рон пристально смотрит на него, и на мгновение Гарри тоскует по тому, как все было раньше — беззаботно и дружелюбно, когда между ними не было бремени, которое принес враг, зависший между ними.       Рон вздыхает, подкидывает сумку повыше на плече и отворачивается. Гарри делает то же самое, но колеблется, прежде чем присоединиться, потому что не может избавиться от ощущения, что они вот-вот вляпаются во что-то, — что их ждет что-то опасное. Гарри ждет еще немного, но чувство вины не приходит, и почему-то ему не кажется, что оно когда-нибудь придет.       Мужчина, который выглядит таким же безумным, как и его дочь, впускает их в свой дом. Гарри отступает, чтобы позволить Драко пройти незамеченным перед ним.       Плечи Уизли все еще напряжены с того момента, как минуту назад он фыркнул на знак «Держитесь подальше от слив-цеппелин», и Драко фыркнул вместе с ним. Драко борется с желанием сделать что-нибудь — типа поставить подножку или бросить что-нибудь в голову, потому что никто не сможет обвинить того, кого не видно.       Лавгуд измотан; пустая оболочка человека, которым, как предполагает Драко, тот был раньше, и он спрашивает себя, сколько других людей за кулисами войны каждый день выглядят одинаково. Грейнджер упоминает что-то об отпуске и спрашивает о Луне. Драко помнит ее жуткий взгляд и эксцентричный вид по Хогвартсу и почему-то хмурится, когда ее отец отвечает, что она только что вышла и скоро вернется.       Драко рад, что ему не придется принимать участие в питье вещества — очень фиолетового и пахнущего гнилью. Уизли морщится, но сдерживается, чтобы не выплюнуть, и ставит чашку на блюдце. Драко посмеивается себе под нос, но Уизли его не слышит.       А потом Гарри спрашивает о символе, который Лавгуд носит на шее, том же самом, что и в книге Грейнджер, том же самом, что и на могиле. Драко внимательно слушает, как пересказывается история, которую он читал снова и снова, история, с которой, кажется, знакомы все, кроме Гарри. Все встает на свои места, и где-то в глубине своего сознания Драко вспоминает легенду, которую однажды рассказал ему отец.       Патронус Гарри прекрасен, и от этого сердце Драко бьется сильнее. Гарри тоже красив, и отвращение, которое Драко обычно испытывал при такой мысли, не приходит. Вместо этого только покой и страстное желание навсегда оказаться в его объятиях.       Но затем Гарри отходит достаточно далеко, чтобы заглянуть Драко в глаза, и на языке вертится что-то, что он почти говорит, что-то, что он сдерживает. Драко не может сказать, что это, но когда Гарри заговаривает, он знает, что это совсем не то, что тот хотел сказать изначально.       — Если бы ты мог вернуться во времени… ты бы что-нибудь изменил?       Драко хмурится, пульс немного учащается, потому что он не знает, какой ответ правильный, а какой нет — какой Гарри хочет, чтобы он сказал. Было много вещей, которые Драко хотел изменить, когда был пойман в ловушку огромных черных стен и леденящих кровь криков. Он хотел изменить их, потому что жил прошлым, потому что совсем не видел очертаний своего будущего. Но теперь он знает, что Гарри ждет его, и думает, что сделал бы все так же, если бы только это означало, что Гарри будет стоять на другом конце пути, по которому стоит идти. И все же почему-то у Драко такое чувство, что это неправильный ответ.       Он опускает руки, тело напрягается, и пространство между ними становится слишком большим, слишком пустым. Драко смотрит себе под ноги, и его голос дрожит, когда он спрашивает:       — Что ты хочешь, чтобы я сказал?       Гарри смотрит на него, темно-зеленые глаза и черные как смоль волосы, и Драко поражает мысль о том, что, возможно, ничего из того, что он говорит, не будет достаточно хорошим, возможно, независимо от того, насколько он изменится к лучшему, он никогда не будет достаточно хорошим.       — Правду, — тихо говорит Гарри. Его Патронус исчезает, но Драко все еще может видеть остатки его свечения, и это напоминает ему, что Гарри стоит тут — ждет только его.       Губы Драко кривятся в грустной улыбке, и он говорит себе, что его глаза не мокрые, когда отвечает:       — Нет, я бы не стал.       Гарри не вздрагивает, не отворачивается, в его взгляде нервирующая твердость.       Драко сглатывает, но не вдается в подробности, не может пошевелить губами, чтобы сказать Гарри, что его прошлое — это фундамент, на котором будет построена его новая жизнь, и без него он не смог бы двигаться вперед. Не может сказать, что если бы все было по-другому, его не было бы здесь, он бы не знал ощущения губ Гарри Поттера на своих собственных.       Но, может, Гарри и так знает об этом, может, Драко вообще не нужно ничего говорить, потому что Гарри хватает его за запястье, притягивает к себе, и их поцелуй горячий, идеальный и правильный.       — Ну, мы все знаем, что правильным выбором было бы…       — Волшебная палочка, — говорит Уизли.       — Камень. — Драко смотрит на Гарри, когда тот это говорит, и в его чертах появляется отстраненность.       Грейнджер вздыхает, бросая взгляд на своих друзей, и Драко клянется, что в ее плечах чувствуется разочарование, когда она отвечает:       — Мантия, очевидно.       Лавгуд выходит из комнаты, снова наполняет их чашки чаем, и троица начинает говорить о мантии Гарри и о том, что возможно, а что нет. К счастью, никто не спрашивает Драко, какой Дар бы выбрал он, так как он не думает, что смог бы дать им правильный ответ. Потому что есть резкая разница между ответом прошлого Драко и ответом настоящего.       Драко прав, думает Гарри, потому что все было бы по-другому, если бы они были кем-то другим — не Гарри Поттером и Драко Малфоем, кем-то другим, — не двумя парнями, связанными своими различиями. Они такие, какие есть, из-за того, что не могут изменить, и Гарри рад, что Драко тоже не хотел бы другого, особенно когда они оказываются вместе на лесной подстилке, руки стягивают одежду, а языки сплетаются друг с другом в танце, в котором они сами кружились многие годы.       И хотя Гарри знает, что Драко Малфой — это все, что ему нужно, чтобы продолжать, необходимость воздуха побеждает, и, задыхаясь, он отрывается, его ладони все еще на плечах Драко, сжимающие и ласкающие.       — Спасибо… спасибо тебе за… за квиддичное поле, — выдыхает Гарри, его дыхание вырывается короткими вздохами. Требуется несколько мгновений, чтобы наполненные похотью глаза Драко расширились, а затем он отшатнулся, и унижение очевидно проскользнуло в изгибе его рта. Гарри, однако, слишком быстр и тут же запускает руку в волосы на затылке Драко, прижимая его к себе. — И… мне очень жаль.       Может, он не хотел этого говорить, но часть Гарри рада — даже несмотря на то, что Драко хмурится и опускает глаза, — а часть нуждается в продолжении.       — Мне жаль, что я не взял тебя за руку, когда это было важнее всего… даже если бы я не хотел сейчас это изменить, мне все равно жаль.       — Но все еще нет возможности быть уверенным, что это не просто предположения — что это не просто куча старого хлама, — напоминает им Гермиона тихим голосом, когда снизу доносится серия лязгающих звуков.       — Но как насчет мантии моего отца? Она никогда не подводила нас — она должна быть настоящей. — Гарри слышит издевательский возглас справа от себя, где Драко сидит под той самой мантией, о которой они говорят.       Гермиона открывает рот, чтобы, без сомнения, дать какое-нибудь длинное и чрезмерно логичное объяснение, но Рон обрывает ее самым восторженным голосом за последние недели.       — Гарри прав, Миона… и ты слышала Лавгуда, Певерелл — это фамилия братьев, и… подожди… ты не считаешь… палочка… ты же не думаешь, что это то, за чем он охотится, да? — последняя часть шепотом едва слышна, но Гарри все еще слышит, и от этого кровь стынет в жилах.       Гарри слышит, как Драко резко вдыхает рядом с ним, и ему приходится сопротивляться желанию схватить его за руку, потому что внезапно все приобретает больший смысл — видения, которые Гарри видел, — Волдеморт пытает мастера волшебных палочек, вор, которого Гарри теперь может опознать, — Гриндевальд, который украл то, что ищет Волдеморт.       Он поднимает глаза, чтобы встретиться с обеспокоенным взглядом Гермионы, и в ее глазах видит отражение своего собственного страха. Она медленно качает головой со смесью замешательства и надежды — надежды на то, что нет ничего, что могло бы подтвердить эту теорию, надежды, что то, что может быть только правдой, окажется ложью.       — Гарри…       Но Гарри вздергивает подбородок, поджимает губы, и его взгляд полон боли, когда он говорит:       — Все сходится.       Гермиона моргает, отводит взгляд, и Гарри видит, как она сглатывает. Он встает на ноги, колени протестуют от слишком долгого сидения, и выдыхает:       — Нам нужно идти.       Есть место, где им нужно быть, место, которое не здесь, и внезапно Гарри отчаянно хочет двигаться — сражаться.       Рон и Гермиона встают, не говоря ни слова, и Гарри уже собирается повернуться и дотянуться до Драко, когда что-то за окном привлекает его внимание — черные фигуры, проносящиеся по небу, их цель — высокий шаткий дом, в котором друзья находятся.       Сердце Гарри замирает в груди, затем возобновляет свой стук, в то же время рука Драко выныривает из-под мантии, хватает его за локоть и тянет назад с верхней площадки лестницы как раз в тот момент, когда появляется Ксенофилиус, дикий и отчаявшийся.       — Вы не можете уйти… вы… вы не можете!       Рон и Гермиона держат в руках палочки, и, без сомнения, Драко тоже, но Гарри может только смотреть широко раскрытыми глазами, как человек, который их предал, падает и хрипло кричит:       — Они забрали мою Луну! Они…       Громкий сокрушительный звук рикошетом отлетает вверх по металлической лестнице, сотрясая всю конструкцию дома, когда снизу начинают сыпаться проклятия.       — Подождите! — кричит Лавгуд. — Они здесь, наверху! Подождите!       Снизу доносится рычание, за которым следует несколько криков, а затем раздаются шаги, тяжелые и опасные, приближающиеся.       — Почему ты должен извиняться? Почему ты всегда должен чувствовать себя ответственным? — вопрос Драко звучит хриплым шепотом, и пальцы, вцепившиеся в рубашку Гарри, ослабевают и опускаются.       Гарри вздыхает, но как-то странно, как будто вопрос пугает его не меньше, чем Драко.       — Не знаю.       — Это чертовски бесит, — отвечает Драко, не уверенный, хочет ли он убежать или остаться, прижавшись лбом к Гарри, пока не взойдет солнце.       — Полагаю, что так, — тихо смеется Гарри, и Драко хочет испить все это. — Но прежде чем ты поднимешь свою палочку — дело не в жалости.       Драко делает паузу, задерживает дыхание, потому что полагает, что это правда, что терпимость Гарри проистекает скорее из принятия, чем из жалости, и это осознание, в котором Драко хотел бы утонуть.       — Тогда в чем дело? — хрипло спрашивает он, когда Гарри скользит носом по его челюсти, останавливаясь, чтобы впиться в шею сбоку, вдыхая, а затем зубы покусывают кожу, губы и язык следом — нежным посасыванием и облизыванием, и Драко так далеко зашел, что не смеет надеяться на ответ, так хочет, чтобы тот был правдой.       — Много в чем, — говорит Гарри в ямку над его ключицами, а затем Драко оказывается на спине. И все в мире перестает существовать кроме парня, лежащего на нем сверху.       Драко наблюдает, как их окружают обломки, в ушах звенит, когда Уизли кричит что-то, чего Драко не может понять, его долговязое тело защищает Грейнджер, когда Лавгуда отбрасывает в сторону. Это зрелище посылает что-то похожее на беспокойство по его телу, и Драко заставляет себя зашевелиться и бросить заклинание Щита перед Гарри как раз в тот момент, когда два Пожирателя Смерти достигают площадки с лицами, искаженными безумным возбуждением.       — Он у меня… у меня Поттер! — хрипит Лавгуд. — Отдайте мне мою дочь… отдайте мне мою Луну… — Лавгуд во второй раз отлетает назад, врезавшись в переполненную книжную полку. Книги и осколки сыплются на них дождем, и проходит доля секунды, наполненная запахом пыли и страха, прежде чем все двигаются, а затем отовсюду летят яркие струи заклинаний.       Гарри смотрит на парня, лежащего на лесной подстилке под ним, на прекрасную картину, от которой у него болит сердце и подергивается член. Его кожа горит от потребности почувствовать Драко рядом с собой, и, когда Гарри страстно присасывается к уголку челюсти Драко, его преследует вопрос: «Это любовь?» Он никогда ни к кому раньше не испытывал таких чувств, никогда не ощущал, что развалится на части, если не почувствует близость, не услышит колкий голос, к которому, несомненно, пристрастился.       У Гарри перехватывает дыхание, и он застывает над Драко, поднимает руку, чтобы погладить тонкие пряди волос, залитых лунным светом, когда шепчет:       — Скажи что-нибудь.       Драко издает этот милый тихий пыхтящий звук, как будто не может решить, смеяться ему или раздражаться, и в итоге в ответ его ногти восхитительно царапают Гарри по пояснице, где Драко медленно задирает рубашку. Гарри дрожит, тычась носом в подбородок Драко, пока не получает ответ.       — Ч-что?       Это не протяжное произношение, которое всегда заставляло кровь Гарри кипеть, и не слегка неуверенное бормотание, которое он привык слышать из печально состроенных губ Драко в последнее время, это всего лишь замешательство, ненадежно помещенное поверх закованного бурного желания. И внезапно Гарри страстно желает высвободить сдержанность Драко, открыть все, что может предложить ему блондин.       — Что угодно… все, — бормочет Гарри в кожу Драко, продолжая атаковать его шею губами и зубами. Драко наклоняет голову, беспомощно постанывая, и Гарри чувствует, как что-то горячее и собственническое пронзает его от этого звука. Он прижимается бедрами к бедрам Драко, их эрекции прижимаются друг к другу сквозь одежду, которой, как думает Гарри, между ними быть не должно.       — Ебать, Гарри.       Это не то, что Гарри ожидал услышать от Драко, но так даже лучше, и от этого он сдавленно стонет, прежде чем запечатать губы Драко бесконечным поцелуем. Стоны Драко Малфоя, теряющего контроль, звучат музыкой для ушей Гарри, и он не может насытиться ими.       Гарри сползает достаточно далеко, чтобы задрать рубашку Драко до плеч, потому что ему нужно больше великолепной кожи, которая ждет его, — но затем лунный свет падает на грудь Драко, превращая едва заметные шрамы в узор болезненно заметных воспоминаний, и все тело Гарри холодеет.       Гарри паникует — проклятия, которые он бросает, когда пытается подобраться ближе к Рону и Гермионе, ближе к шансу на свободу. Но он не видит Драко, не знает, в безопасности ли он, и это делает стук сердца и пульсацию в голове почти невыносимыми. Гарри почти жалеет, что настоял на том, чтобы Драко надел мантию, но потом видит выражения маниакального возбуждения, удовольствие от убийства, танцующие на лицах нападающих, и понимает, что сделал правильный выбор.       Гермиона выкрикивает его имя, когда Рон загоняет ее за перевернутое кресло, гневно отклоняя все проклятия, которые Пожиратель Смерти только что пытался направить на девушку. Гарри едва избегает вспышки зеленого света благодаря предупреждению друга и стреляет встречными проклятиями, размахивая другой рукой, надеясь почувствовать Драко, почувствовать что-то, что даст ему знать, что тот в порядке.       Гарри видит, как темноволосый Пожиратель Смерти идет вокруг остатков разбитой книжной полки, пытаясь подобраться ближе к Рону и Гермионе, которые загнаны в угол. Гарри остается сражаться со вторым из нападающих в одиночку, зная, что если хотя бы на секунду повернет голову, отвлечет внимание, чтобы посмотреть, все ли в порядке с друзьями, то все будет кончено…       Но затем пятка натыкается на что-то теплое и твердое, и Гарри улавливает намек на волосы снежного цвета, и это конец. Горячая боль распространяется по руке в том месте, где поражает проклятье, но Гарри почти не чувствует это, когда падает на груду разрушенной мебели, потому что его глаза сосредоточены на бессознательном теле Ксенофилиуса Лавгуда, а сердце переполнено эгоистичным облегчением от осознания — Драко Малфой не пострадал.       Грудь Драко вздымается, он весь трепещет от предвкушения, когда Гарри нависает над ним, зная, что позволит ему сделать с ним все, что он захочет, пока сможет оставаться потерянным в неземной глубине глаз Гарри Поттера. Но затем прохладный ночной воздух касается его торса, и Гарри замирает, его плечи напрягаются, а взгляд неотрывно скользит по светлой коже. Драко знает — знает, что все, что начиналось, как возможность стать чем-то большим, потушено, уничтожено виной Гарри.       Он проглатывает что-то горькое, и голос раздражает горло, когда он говорит:       — Не будь придурком.       Ладони сжимаются на земле рядом с телом, сопротивляясь желанию стереть все мысли, которые собираются в голове Гарри.       Гарри опускается на бок, его колени хрустят по грязи, и Драко больно от потери его тепла, когда он садится с напряженной спиной и все еще слишком тесными брюками. Он может видеть, как мышцы на челюсти Гарри напрягаются от слов, которые тот удерживает, когда заметно опускается его кадык и брови сходятся вместе. Драко не хочет, чтобы Гарри говорил, не хочет говорить о том времени, когда все пошло так невероятно неправильно, настолько, что Драко просто хотел бы исчезнуть.       Но, конечно, Гарри открывает рот и разрушает то немногое утешение, которое осталось от их момента.       — Я… я не…       — Не надо, — голос Драко резок, и глаза Гарри устремляются на него.       — Я не знал, что это заклинание делало…       — Заткнись.       — Я…       — Ради всего святого, не говори этого. — Драко поджимает губы, потому что не думает, что сможет вынести еще одно извинение, не сегодня, не сейчас, когда он даже не сформулировал собственные слова. — Гарри… я… я пытался наложить на тебя Круциатус… — Драко не знает, пытается ли он оправдать действия Гарри словами о том, что он заслужил носить эти шрамы до конца своей жизни, или пытается признать, что им обоим есть чего стыдиться, — о чем сожалеть.       Гарри качает головой, отводит глаза, и у Драко в груди появляется свинцовое чувство — он знает, что Гарри собирается сказать.       — Не смей — это действительно важно, и ты это знаешь.       Гарри вздыхает, а Драко смотрит, пока тот не поднимает глаза, пока не видит соглашение, скрытое за очками в проволочной оправе, пока не понимает, что Гарри осознает, что он не единственный, кто обременен чувством вины.       Драко не узнает человека, который сражается с Гарри, предполагает, что это новобранец, но того, кто идет к Уизли и Грейнджер, Драко знает. Это Долохов. Он помнит темные глаза, следившие за ним в Мэноре, насмешки шепотом Драко на ухо, когда он не мог заставить себя покончить с жизнью заключенного. Долохов — человек, который пил огневиски отца, будто в собственном доме, и смеялся над криками жертв Фенрира Грейбека, он человек, которого Драко ненавидит больше всего, второй после Темного Лорда.       И именно поэтому Драко не может пошевелиться, едва может дышать, когда стоит, прижавшись к стене, спрятанный под мантией Гарри, пока другие борются за свои жизни. Потому что внезапно ему кажется, что он снова в трансе своих кошмаров, шагает по коридорам и ищет маму, смотрит в спину человеку, который может быть ее убийцей, пока бесчисленные голоса шепчут в голове: «Трус, трус, трус».       Но затем кто-то выкрикивает имя, которое раньше было проклятием для существования Драко, но теперь стало причиной, по которой он вообще может стоять, и его разум проясняется как раз вовремя, чтобы увидеть, как Гарри падает на пол рядом с распростертым телом Лавгуда, и Драко просто срывается. Он не думает и не замечает, когда мантия спадает и обвивается вокруг его рук, — он действует. Потому что как кто-то смеет думать, что у него есть право причинять боль тому, что принадлежит ему?       Заклинание вырывается из горла Драко, из глубины его болезненных воспоминаний, обжигающей магией распространяясь по напряженным мышцам рук, через огонь в жилах, и Драко мимолетно ловит изумрудные глаза, смотрящие на него, прежде чем все окрашивается в красный, и раны, которые Драко нанес на грудь безымянного Пожирателя Смерти, взбухают и хлещут кровью.       Мужчина отплевывается, руками хватается за собственное горло, а потом падает на пол. Драко дрожит, вибрируя от силы своего гнева, потому что этого недостаточно, мужчина должен заплатить — пострадать за то, что подверг Гарри опасности. Но затем Долохов оборачивается, его дуэль с Уизли и Грейнджер забыта от искаженного крика его товарища, и его запавшие глаза расширяются, когда падают на Драко, на мальчика, которого он, вероятно, считал мертвым, а затем Уизли оглушает его.       Драко смотрит на веснушчатое лицо, выражение уважения и безмолвной благодарности Уизли, но он сделал это не для него, сделал это только для парня, который сидит, прижав руку к телу, со сломанной палочкой в кулаке, парня, который смотрит на Драко с чем-то поразительно близким к страху. И внезапно его тело теряет запал ярости, теряет все, кроме глубокой усталости, и, хмурясь и отводя глаза от Гарри, он опускает взгляд и видит, что его рубашка залита кровью. А затем осознание того, что он сделал, ударяет под ребра — он человека убил, он ничем не отличается от людей, от которых убежал, но самое страшное — это шанс, что Гарри Поттер может разочароваться в нем, — и от этого пробивает дрожь.       — Нам нужно уходить… — задыхаясь, говорит Уизли, ладонью помогая Грейнджер пройти по обломкам, когда направляется к Гарри.       — А что… что с мистером Лавгудом? — спрашивает Грейнджер, затаив дыхание, и Драко не упускает из виду, как она отворачивает голову от всей этой крови.       Именно взгляд Гарри останавливает Драко от того, чтобы помочь ему, когда он, пошатываясь, поднимается на ноги, и внезапно Драко одолевает мысль о том, что он может потерять Гарри во второй раз, хотя и по совсем другой причине, и это заставляет его кусать щеку изнутри, пока медь не взрывается у него на языке.       Рон шипит:       — Что? Этот чертов предатель…       — Их будет еще больше, — говорит Гарри, от боли в его голосе Драко хочет обнять его.       — Гарри… твоя рука…       — Все в порядке, — нетерпеливо и настойчиво обрывает Грейнджер Гарри, а затем хватает подругу за руку, и, несмотря ни на что, несмотря на доверие, которое, возможно, было подорвано между ними, его рука не колеблется, когда он тянется к Драко.       — Ты сказал, что дело не в жалости, помнишь? — напоминает ему Драко, и Гарри знает, что он прав.       Рука опускается на сжатый кулак Гарри, ослабляя его хватку на траве и разжимая пальцы, пока их ладони не ложатся друг в друга. Гарри кивает, грубоватость и гладкость их рук успокаивают своими различиями.       — Дело никогда не было в жалости, — тихо говорит он.       И даже если всего на мгновение, Гарри знает, что Драко верит ему.       Они аппарируют немного в стороне от реки — Гарри может услышать, как она течет, если немного отстраниться от стука своего сердца. Как только их ноги касаются земли, рука Драко выскальзывает из его руки, и Гарри молча наблюдал, как блондин исчезает за деревьями, без сомнения направляясь именно к воде.       Гарри вздыхает, вытягивает руку, чтобы облегчить боль, и пытается отключиться от торопливого бормотания Рона и Гермионы, спрашивающих друг друга, в порядке ли они.       Уже близится вечер, и воздух мрачен, когда Гарри пусто смотрит на остатки своей палочки, сломанной пополам после нападения Пожирателя Смерти, а затем поспешно засовывает ее в мешочек из ишачьей кожи, прежде чем чувство потери успеет задушить его. Он смотрит в сторону реки и знает, что именно там он должен быть, туда ему нужно идти, потому что он будто чувствует, как боль Драко взывает к нему.       Гарри быстро бормочет извинения друзьям и оставляет их разбивать лагерь, быстро двигаясь через лес на звук журчащей воды.       Он останавливается как вкопанный, одновременно потеряв дар речи и затаив дыхание при виде Драко Малфоя без рубашки, склонившегося на берегу реки. Мышцы его спины двигаются, когда он полощет рубашку в воде.       Гарри сглатывает, делая осторожные шаги ближе, пока не оказывается всего в нескольких футах от него, пока не слышит сухие рыдания Драко, отчаяние, с которым тот пытается вытереть кровь со своей рубашки. Гарри не спрашивает, почему он просто не использует магию, вообще ничего не говорит — вероятно, потому, что не может — не когда перед ним разворачивается такая боль. Он только нежно касается пальцами плеча Драко, вздрагивает, когда блондин вскакивает на ноги, все еще держа в руках мокрую рубашку.       Лицо Драко — призрачный набросок сожаления и страха, его кожа так красиво бледна, что Гарри приходится бороться за то, чтобы взгляд остановился на паре серых глаз, полных печального замешательства.       — Я… я такой же, как они, — хрипит Драко, но последнее слово выплевывается с ядовитой ненавистью.       — Нет… нет, это не так. Драко… ты спас нас…       — Я спас тебя. Не Уизли, не Грейнджер — тебя. А ты… ты ненавидишь меня, — голос Драко настолько пронизан болью, что страшно слушать, и Гарри ненавидит его, ненавидит, потому что, хотя то, что он произнес, как неоспоримый факт, когда-то могло быть правдой, больше это не так.       — Нет… это не…       — Ты ненавидишь то, что я сделал, — шипит Драко, его глаза сужаются и наполняются слезами.       — Я ненавижу то, что я сделал! Я ненавижу это, потому что там… ты напомнил мне меня — то, о чем я всегда буду сожалеть больше всего! — крик покидает легкие Гарри, как глоток свежего воздуха, и когда вспышка проходит, в их головах остается только правда и живое воспоминание об окровавленном туалете. — И дело не в жалости — ты это сказал, помнишь?       Губы Драко приоткрываются, и его глаза мерцают от желания еще раз поверить в то, что он слышит.       — Я… я не ненавижу тебя, Драко, — ты должен быть сумасшедшим, чтобы думать, что я ненавижу тебя, на самом деле я… я…       Мне кажется, я влюблен в тебя.       Гарри задыхается от слов, которые застревают в горле, потому что знает, что если бы произнес их вслух, у Драко не было бы ни единого шанса поверить, и это больно. Гарри не может сказать, но, может быть… может быть, сможет показать.       Неуверенность проносится по остекленевшему лицу Драко, в его стальных глазах буря, которую Гарри никогда не хочет останавливать, когда его пальцы сжимаются вокруг левого предплечья и поворачивают его так, чтобы Метка, от которой Драко никогда не перестанет бежать, была обращена вверх. Драко пытается отнять руку, но Гарри усиливает хватку и смотрит на жесткие черные линии, на змею, с клыков которой капают тьма и гниение, и он должен чувствовать отвращение к выбору, который сделал Драко, но Гарри надеется на тот, что он еще не сделал — на выбор, который еще предстоит, — и вот почему он проводит пальцами по слегка выпуклой Метке, и чувствует только Драко, а не зло.       Драко втягивает воздух, и Гарри осторожно подходит ближе, повторяя движение, когда опускает губы к Метке, проводит ими по потемневшей коже и наслаждается тем, как Драко вздрагивает и задыхается. Гарри хочет сказать множество вещей, но все они умирают на языке от красоты Драко Малфоя, и, облизав кожу, которая всего на несколько градусов холоднее, чем остальная ее часть, Гарри поднимает голову, чтобы сделать то же самое со ртом Драко.       Драко на вкус как слезы и кровь, его губы шершавые под губами Гарри, когда они двигаются в мучительно медленном признании чувств. Гарри смахивает пыль и влагу с лица Драко, когда ладонью обхватывает его щеку, прижимается невероятно близко, пытаясь выразить то, что не может сказать словами, когда…       — Гарри?       Драко дергается, его рука вырывается из хватки Гарри, когда они расстаются.       Рон Уизли стоит неподалеку, выражение его лица неестественно пустое, а тело замершее. Его лицо бледное, резко контрастирующее с веснушками, а глаза постепенно расширяются, когда он переводит взгляд с Гарри на Драко.       Сухие листья хрустят в тишине, когда Гермиона останавливается позади него, ее черты застыли в осторожной маске опасения.       Гарри не может заставить себя смутиться, хотя все его тело словно подожгли, и, встретившись взглядом с лучшим другом, он видит, как недоверие превращается в гнев.       — Гарри? — его имя беззвучно слетает с губ Рона, как будто, если он произнесет его снова, настоящий Гарри, тот, кто не был занят поцелуями с полуголым Драко Малфоем, выйдет из-за деревьев и скажет: «Сюрприз!»       Секунды идут, а Гарри ничего не говорит. Пытаясь выровнять дыхание, он бросает взгляд на Гермиону, желая, чтобы она смогла вытащить его из этой чертовски неловкой ситуации. Это ошибка, потому что Рон улавливает этот маленький взгляд, и в его глазах ярко вспыхивает предательство, когда он поворачивается к Гермионе.       — Ты знала?!       — Рон, я…       — Ты знала и не сказала мне?! Есть еще что-то, чего я не знаю? — тон Рона, полный ярости и горечи, усиливается с каждым слогом. Он поворачивается к Гарри с краснеющим лицом. — Ты поэтому расстался с Джинни?       Гарри хмурится, когда обретает дар речи.       — Нет…       — Как давно? — Рон зажмуривается, и внезапно Гарри начинает бояться повторения того, что было несколько недель назад, когда лучшие друзья бросили его.       — Что? — хрипло спрашивает он.       — Как давно ты трахаешься с Пожирателем Смерти?!       Гарри вздрагивает. Когда слова ударяют его в грудь, гнев взлетает от ненавистного названия и лжи.       — Это не… — Это не так? Но разве не так? Гарри сглатывает, рядом с ним Драко напрягается, и внезапно Гарри становится вдвое безумнее от понимания того, что слова Рона могли ранить Драко. — Это не твое дело, — твердо говорит он, дрожа от желания закричать.       — Это не мое дело? — фыркает Рон с невеселым смехом. — Почти уверен, что это мое ебаное дело, если мой лучший друг решает пойти и…       — Нет, не твое! Потому что на случай, если весь ебаный мир забыл, у меня есть своя жизнь! — кричит Гарри, сжимая кулаки.       Рон отмахивается.       — Ты что, с ума сошел, Гарри?! — Внезапно его ярость перерастает в раздраженную ухмылку, и с дикими глазами он поворачивается к Драко. — В чем дело, Малфой? Что ты ему дал? Приворотное зелье?       Гарри чувствует, как напряжение мощными волнами накатывает на Драко, от которого в любое другое время у Гарри закружилась бы голова от желания, но сейчас оно действует как топливо для его собственного негодования. Он знает, что Драко близок к критической точке, но Гарри двигается раньше, чем тот успевает это сделать, бросается вперед и бьет Рона кулаком в челюсть.       Рон отшатывается, удивленное и обеспокоенное лицо Гермионы поворачивается в сторону Гарри, когда она пытается удержать рыжего. Гарри сердито смотрит на Рона, стискивая зубы, когда выдавливает:       — Он спас мне жизнь. Спас и тебя тоже.       Рон сплевывает кровь на землю, проводя рукой по рту, прежде чем закипеть:       — И? И что с этого, черт возьми? Тоже хочешь, чтобы я его поцеловал?       — Нет, просто прояви немного гребаной благодарности. — Гарри ненавидит это, ненавидит то, что им приходится спорить, ненавидит то, как морщится Рон, и ненавидит то, что идет война.       Гарри оглядывается через плечо достаточно, чтобы увидеть, что Драко снова надел рубашку, и, хотя она теперь сухая, на ней есть темные пятна, которые говорят о крови и смерти. Гарри поворачивается к Рону, принимает на себя всю тяжесть смиренного неодобрения друга и начинает говорить то, что в последнее время давило на него:       — После того, как все это закончится, после того, как Волдеморт…       — Гарри, НЕТ!       Но уже слишком поздно. Крик Рона замирает у него в горле, и хлопки аппараций и незнакомые лица начинают окружать их со всех сторон. Егеря.       А потом они срываются с места и бегут, бегут, бегут. Гарри ждет ровно столько, чтобы увидеть, что Драко бежит перед ним, прежде чем тоже ускоряется.