Искушение на фронте

      После того, как все это закончится, после смерти Волдеморта, я собираюсь встречаться с Драко Малфоем. Так что, пожалуйста, привыкни к этому сейчас.       Неужели они действительно привыкли к этому? Согласились бы лучшие друзья когда-нибудь принять того, кого считали потерянным, безнадежным для дела, за которое они сражаются, за которое они истекают кровью? Дела, которое навсегда оставит Гермиону с мерзким словом, выцарапанным на ее коже, шрамом, который никакая магия никогда не сможет исцелить.       Позже, когда у Гарри будут бесконечные часы, посвященные самому себе, и ему нечем будет заняться, разве что переливать мысли по бутылкам, пока солнце не зайдет, он задастся вопросом, действительно ли время лечит. У него есть шрам, у Гермионы есть шрам, и у Драко Малфоя тоже есть шрам. Но если и есть что-то, чему Гарри научился, будучи самим собой, так это то, что, когда весь мир видит шрам, правильные люди, люди, за которых стоит бороться, не видят ничего, кроме кожи. Ничего, кроме шансов.       Он дал Драко этот шанс, и, возможно, Драко тоже дал шанс ему, но когда ночи полны только беспокойства о том, что должно произойти, Гарри будет задаваться вопросом, может, вместо шансов речь идет о выборе. Его мысли станут слишком сложными, и он зажмурится и будет держать палочку из боярышника — палочку, которую он украл прямо из рук Драко — рук, которые собирались убить его — отдастся запаху кедра и яблок, воспоминаниям о парне, таком далеком и таком недостижимом. Может, Драко всегда был недостижимым, может, Гарри обманывал себя, когда думал, что они имели значение, может, все было просто фарсом.       Но затем Гарри посмотрит на маленькое деревянное поле для квиддича, стоящее на его прикроватном столике, подарок, который пытался уничтожить, и подарок, который так много раз останавливал его от своего уничтожения. И все, что он увидит, — это лоб без шрама, мальчик без прошлого, только с будущим, мальчик, которого Драко Малфой должен был видеть.       И Гарри поймет, что он ненавидит его, что он так сильно ненавидит Драко и так сильно любит. Он любит его, и это разрывает на части.

***

      Все задыхаются — их руки хватаются друг за друга, голоса умоляют дать знать, все ли в порядке.       Гарри едва слышит их, едва фокусируется на чем-либо, кроме шума в голове и холодного страха в теле.       Потому что он не в порядке.       Потому что все, что он думал, что знал — каждая сложная деталь, которая выдержала время, ненависть и соперничество, каждое прикосновение и каждый поцелуй, которые держали их с Драко вместе, теперь разорваны. И Гарри остается на четвереньках в темном железнодорожном туннеле, отчаянно пытаясь собрать кусочки вместе, но не может, потому что самая важная часть отсутствует. Драко Малфой вернулся туда — вернулся к хаосу, смерти и крови. Крови, которую он пролил.       Кто-то зовет его по имени далеко и туманно, будто Гарри под водой. На его плече тепло — рука, и когда Гарри качает головой и заставляет себя всплыть из моря смятения и предательства, он видит, что рядом с ним не Рон и не Гермиона, а Луна. Он знает, что должен спросить, в порядке ли она и как все остальные, но обнаруживает, что не может говорить. Луна держит зажженный факел в одной руке, и пламя освещает ее лицо. Она бледна, голодна, без сомнения, но все еще улыбается.       — Давай, Гарри. Пойдем познакомимся с другими. — Она протягивает руку, и Гарри берет ее, позволяет помочь себе встать на ноги, потому что Луна добрая, доверчивая и принимающая. Она не ждет, что он что-нибудь скажет, не ждет, что он будет кем-то другим, кроме Гарри, и похоже, будто она говорит ему, что этого достаточно, и что она сожалеет о его потере. Потому что он что-то потерял, что-то невероятно важное, и если Гарри будет думать об этом слишком сильно, он знает, что потеряет и то немногое, что у него осталось.       Когда Луна ведет его по туннелям, Гарри осознает, что они одни, — друзья уже ушли вперед. Это не должно быть больно, но оно так, и только успокаивающая хватка Луны вокруг его талии удерживает его на ногах.       Хотя лицо Гарри вернулось к норме, он все еще без очков, и с каждым шагом веки начинают опускаться от усталости. Смутно он слышит голоса, становящиеся все громче и громче, и предполагает, что они должны принадлежать «другим», о которых говорила Луна. Его имя упоминается несколько раз, но затем Гарри перестает обращать внимание, потому что внезапно его окружает чернота, и он позволяет ей себя поглотить.       Он приветствует ее.

***

      Когда Гарри просыпается, его первая мысль о том, что ему удобно и тепло под несколькими тяжелыми одеялами — в постели.       Вторая мысль о том, что палочки нет в руке, и после нескольких мгновений паники и цепляния за простыни он замечает ее на прикроватном столике. Рядом с ней очки. Без промедления Гарри надевает их на лицо и хватает палочку — она позволяет ему дышать легче.       Третья мысль о том, что, где бы он ни был, Драко с ним нет. Потому что Драко пытался убить его, пытал его лучшую подругу, так что Гарри не мог ничего сделать, кроме как оставить его.       Четвертая мысль о том, что Гарри все еще любит его, и это неправильно, страшно и больно.       Гарри откидывает одеяло и свешивает ноги с кровати, только чтобы обнаружить, что они ощущаются будто налитые свинцом, будто отягощены месяцами бегства и пряток. Гарри предполагает, что так и есть, поэтому медленно двигает ногами, разминая мышцы, прежде чем попытаться встать.       Он находится в невзрачной комнате, полной бежевых и простых цветов. Тут есть маленький диван, низкий столик и кровать, на которой он сидит. Это напоминает Гарри номер в отеле низкого класса, только тут нет окон, и это вызывает легкую клаустрофобию.       Гарри с трудом поднимается на ноги. Он все в той же одежде, что и вчера, но кто-то наложил на него Очищающее заклинание, потому что он больше не покрыт грязью, потом и зловонием страха. Он выдыхает и собирается направиться к одной из двух дверей в комнате, когда замечает то, что находится у изножья кровати.       Его рюкзак и прислоненный к нему Меч Гриффиндора.       И тогда Гарри вспоминает Старшую палочку и Волдеморта, и внезапно хочет как можно быстрее добраться до двери. Он распахивает одну, обнаруживая крошечную ванную, закрывает ее с грохотом и вылетает в соседнюю. Гарри оказывается в узком коридоре, и человек, выглядящий спящим и взъерошенным, резко вскакивает со стула, чтобы поприветствовать его.       Ремус Люпин выглядит точно так же, как и несколько месяцев назад, но теперь тени на его лице полны чего-то вроде надежды, чего-то, что, кажется, излучает обещание новой жизни. Прежде чем Гарри успевает спросить — прежде чем он может позволить чувству вины, которое должен испытывать к этому человеку, овладеть им, — его окутывают сокрушительные объятия, и Ремус хлопает его по спине с улыбкой, слишком широкой для такого усталого человека.       — Гарри. — И несмотря ни на что, несмотря на эхо, в котором Гарри слышит «Джеймс», Джеймс, а не Гарри, он знает, что это воссоединение настоящее, и что он искренне рад видеть человека перед собой. Ремус отстраняется, и хотя на его лице видны вопросы, он не озвучивает их, только говорит Гарри, что рад его видеть. Еще он говорит, что у них с Тонкс только что родился первенец, и просит Гарри стать крестным отцом.       Гарри чувствует, как у него перехватывает горло, потому что он молод, потому что он всего лишь юноша, притворяющийся мужчиной, пытающийся остаться в живых в войне, которая касается гораздо большего, чем просто добро и зло. И потому что он помнит своего крестного отца — Сириус смеется, ухмыляется и умирает. А Гарри даже не знает, будет ли он хорошим крестным, не говоря уже о том, переживет ли он все это, чтобы вообще им стать. Но он клянется себе, что попытается. Он многим обязан лучшему другу своего отца и может только надеяться, что ему никогда не понадобится играть роль Сириуса.       Гарри кивает, а Ремус улыбается.

***

      По какой-то причине он задерживает дыхание, когда Ремус оставляет его у другой двери, которая выглядит точно так же, как и та, из которой Гарри вышел не так давно, — дверь, за которой спят Рон и Гермиона. Гарри настоял на том, чтобы увидеть их, и, хотя было очевидно, что Ремус думал, что сначала ему нужно что-то съесть, он не спорил.       Гарри неуверенно стучит костяшками пальцев по ламинированному дереву и после короткой паузы узнает низкий голос Рона:       — Войдите.       Гарри входит в комнату, которая выглядит так же, как и его собственная, только тут две кровати и две фоторамки, стоящие на прикроватном столике между ними. Гарри на мгновение задумывается, действительно ли используются обе кровати, прежде чем видит друзей, сидящих на диване. Гермиона спит, положив голову Рону на плечо. На ее губе порез, слабая красная линия у основания шеи, а левое предплечье забинтовано. Гарри сглатывает, его взгляд падает на Рона, который бледен и в синяках, но жив.       Взгляд Рона прикован к Гарри, и Гарри чувствует, как что-то холодное и тяжелое проходит через него, когда он видит, как пальцы Рона сжимаются на плече Гермионы. Гарри стискивает зубы, говорит себе, что ему это показалось, но когда снова смотрит на лицо Рона, его встречает нерешительное недоверие.       Места, чтобы сесть, нет, поэтому Гарри неловко прислоняется к столу, лицом к друзьям, и ищет, что бы сказать такого, что пробьет лед внутри Рона. У них не было возможности поговорить с тех пор, как Гарри ударил его, с тех пор, как Рон узнал о нем и Драко, и внезапно он чувствует себя идиотом, потому что после всего, что произошло, и как бы ни хотелось верить в обратное, Рон был прав насчет их врага. Взгляд Рона так и твердит, что он тоже это понимает.       Гарри прочищает горло.       — Она у него. Старшая палочка.       Рон, кажется, нехотя осознает то, что Гарри сказал, просто чтобы что-то сказать, хмурится, как будто предпочел бы поговорить о кое-чем другом — о том, чего Гарри хочет избежать.       — Миона сказала, — отвечает он через некоторое время.       — Нам нужно решить, что делать дальше, — продолжает Гарри, — нам нужно поговорить с…       — Нам нужно отдохнуть, — скрипит зубами Рон, и Гарри почти отшатывается от его тона. Глаза Рона смягчаются, когда скользят вниз к Гермионе, к нежному подъему и падению ее груди. — Ей нужно отдохнуть.       Гарри слабо кивает, но Рон этого не видит.       — Как она? — тихо спрашивает он.       Рука Рона поднимается, чтобы убрать прядь волос Гермионы, прикосновение настолько нежное, что едва заметно.       — С ней все будет хорошо, — шепчет он, — она сильная.       — Да, — отвечает Гарри, его голос мягкий и бесцветный, и он не должен так удивляться, когда Рон смотрит на него.       — Это из-за Малфоя, — кипит Рон, и Гарри морщится от этого имени, — потому что ты не мог…       Гарри прерывает его, срочно прекращая колющее ощущение в сердце.       — Мне все равно. Мне все равно, что он не мог сделать — или что я не мог сделать — понятно? Все кончено. Все кончено. И мы… мы должны пройти через это, или… — Или мы никогда не победим, потому что это никогда не закончится, и Волдеморт выиграет.       Гарри не собирается извиняться, даже если Рон думает, что это его вина, даже если это действительно его вина. Потому что Гарри отказывается признать опасную боль в груди, которая душит его всякий раз, когда он думает о том, что могло бы быть, чем они с Драко могли бы быть.       Кулаки сжимаются, и Гарри выдыхает разочарованно и болезненно. Рон не перестает хмуриться, но и не спорит, хотя бы ради девушки, спящей у него на плече.       — Послушай, я… я поговорю с вами позже. — Он поворачивается, направляется к двери, когда голос Рона останавливает его:       — Она беспокоилась о тебе, знаешь…       Глаза Гарри горят, но он не оглядывается, потому что не заслуживает беспокойства Гермионы, не заслуживает того, чтобы о нем заботился кто-то, кто носит физическое напоминание о том, что было ошибкой Гарри, его неправильным суждением.       Он выходит из комнаты, и дверь мягко закрывается за ним.

***

      Лагерь Авроров состоит из заброшенных железнодорожных вагонов; купе трансформируются в тесные спальни, а извилистые железнодорожные туннели ведут в многочисленные гроты. Магия делает гроты похожими на клинически чистые залы, некоторые заполнены кабинками и странным оборудованием, которое Гарри не узнает. Один из них уставлен многочисленными длинными пластиковыми обеденными столами и стульями, за которыми люди сидят и едят с подносов, какие можно найти в магловских кафетериях.       Гарри чувствует себя странно, когда входит в столовую с Ремусом, потому что его встречают звуки бесчисленных голосов: одни шепчутся, другие смеются, и его окутывает чувство такого переполненного комфорта, что если бы он был кем-то другим, не догадался бы, что идет война. Люди, стоящие ближе всего к двери, перестают есть и смотрят на него, ложки зависают перед их ртами.       Гарри мечтает встретить знакомые лица, которые увидели бы в нем его, а не какого-то Спасителя. Он хочет, чтобы Рон с Гермионой были рядом, чтобы все было нормально. Затем Гарри видит копну светлых волос, движущуюся к нему, и сердце беспорядочно стучит, потому что этого не может быть… это…       Это Луна, и она выглядит чистой, счастливой и хорошо отдохнувшей.       — Привет, Гарри. Приятно видеть, что ты проснулся.       Гарри хмурится, радуясь, что у него не галлюцинации, и Ремус кладет руку ему на плечо и говорит, что они встретятся за дверью в задней части зала после обеда, а потом исчезает.       — Проснулся? Как долго я спал?       — О, всего пару дней, — пожимает плечами Луна, как будто эта информация не является чем-то необычным.       Это не заставляет Гарри чувствовать себя лучше, но, следуя за ней к окну в стене, он спрашивает:       — Как ты, Луна?       — Я потрясающе, спасибо, — говорит Луна, поднимая металлический поднос и протягивая один Гарри, — я только что закончила рассказывать Дину о десяти видах использования слюны Нарглов.       — Что… Дину? Дину Томасу?       — О да. — Луна одаривает его далекой улыбкой. — Он очень хороший слушатель.       — Он здесь?       Луна просто кивает, а затем поворачивается к домовому эльфу по другую сторону окна, который спрашивает высоким писком, хочет ли она бобы. Гарри не знает, что сказать, разрываясь между волнением от перспективы увидеть старого однокурсника и удивлением от встречи с домовыми эльфами, а потом вдруг вспоминает…       — Добби!       Луна мычит и отвлекается от комплимента одному из эльфов по поводу цвета его глаз.       — Что такое, Гарри?       Гарри просто кивает, когда домовые эльфы спрашивают его, хочет ли он бобы, печеный картофель или горчицу, а затем кладут большую порцию на его поднос.       — Добби — эльф, который спас нас от М…       Он не может произнести это имя, и, когда Луна смотрит на него, в ее глазах появляется сочувствие.       — У него все хорошо, — мечтательно говорит Луна, — но ему пришлось уйти, когда он уложил тебя спать, Гарри. Он очень важный эльф, выполняющий очень важную работу для кого-то из Ордена.       Гарри не знает, что и думать, он рад, что с Добби все в порядке, но вдруг чьи-то руки падают ему на плечи, и Гарри оборачивается, чтобы увидеть Дина Томаса, высокого и сильного, и улыбка на его лице настолько заразительна, что Гарри улыбается в ответ.       Еда — лучшее, что Гарри пробовал за долгое время, и он чувствует себя легким и сытым, когда болтает с Луной и Дином, и хотя он знает, что это не продлится долго, на секунду ему кажется, что он снова за столом Гриффиндора, окруженный людьми, о которых заботится.

***

      Гарри встречается с Ремусом, Грозным Глазом Грюмом и Робардсом — человеком, который предположительно является Главой авроров, после обеда, и вместо того, чтобы смотреть на него, как на героя, они смотрят на него, как на ребенка. Ребенка, которому нужна помощь.       — Постоянная бдительность, Поттер, — рычит на него Грюм с вращающимся глазом.       Робардс приглашает его присоединиться к обучению авроров, и Гарри узнает от Ремуса, что все люди, оставшиеся здесь, представляют собой очевидную смесь — авроры, члены Ордена и их семьи, маглорожденные и несколько полукровок, а также люди, которые, как и Гарри, слишком долго бежали, слишком долго прятались. У каждого есть работа, говорит ему Грюм. Главное — слиться с толпой, не бросаться в глаза, бродя по улицам и делая все возможное, чтобы помочь выиграть войну.       Есть команды защиты маглов, которые появляются на поверхности и наколдовывают защитные заклинания и чары на маглах, близких к последней области деятельности Пожирателей Смерти. Конспиративные дома Пожирателей Смерти зачищают в основном авроры, но блеск в глазах Робардса, когда он смотрит на Гарри, говорит, что он не будет против, если Гарри присоединится к ним. Их главная цель — войти и выйти, разрушив любые проклятия и ловушки и взяв в плен Пожирателей Смерти. Есть команды Анти-егерей, люди, которые одеваются как Егеря, действуют как Егеря, но стремятся помешать настоящим Егерям забирать людей в Министерство. Последняя группа состоит из самых старых и самых молодых в лагере, и их работа состоит в том, чтобы ходить за едой и помогать нескольким эльфам, сбежавшим из Хогвартса, готовить еду. Гарри не удивлен, узнав, что Снейп теперь директор, но зубы все еще сжимаются, а ноги тверже упираются в землю.       Наступает тишина, когда трое мужчин смотрят на него, их взгляды пронизывают в этой темной каменистой столовой, где возвышаются горы щебня и что-то похожее на автоподъемник, который, видимо, оставили тут маглы. Они ждут его ответа, поэтому он говорит, что все это звучит здорово, потому что так и есть, Рон и Гермиона были правы, когда говорили, что это лучшее место, где они могли бы быть прямо сейчас, но сначала он должен кое-что сделать. Гарри снова ожидает разочарования Ремуса, но вместо этого в его улыбке только гордость. Робардс мрачно кивает, говорит Гарри, что когда-нибудь он станет великим аврором. Грюм ничего не говорит, но его глаз продолжает жужжать и вращаться, и почему-то Гарри знает, что он понимает.

***

      Гарри идет в душ. Это его первый душ за несколько месяцев, его первый душ с тех пор, как он покинул площадь Гриммо, и это замечательно. Это смывает любую и всякую боль в его теле, все, кроме тупой и ноющей в сердце, той, которую он пытается не замечать, будто ее и нет вовсе.       Горячая вода великолепно ощущается на коже, прилепляя слишком длинные волосы к шее и лбу, и когда Гарри позволяет мылу течь по лопаткам, он поддается мыслям — образам Драко здесь. Драко в безопасности. Драко, который не пытается его убить. Драко в этом душе, его тело голое и мокрое, прижатое к телу Гарри, и Боже…       Гарри стонет. Он твердый. Такой твердый, что больно. Но от того, что он никогда не сможет иметь, больно сильнее, и Гарри может только прислонить голову к прохладным плиткам и надеяться, что вода достаточно обжигающая, чтобы он забылся.

***

      Когда Гарри выходит из крошечной ванной, чистый и одетый в свежую одежду, первое, что он видит, это Гермиона, стоящая посреди комнаты. Она поворачивается со скрещенными на груди руками, будто держит все внутри, и когда смотрит на него, уголки ее рта тянутся вниз от печали и сожаления.       У Гарри всего секунда, чтобы заметить, что Рон сидит на диване, прежде чем Гермиона бросается к нему, крепко сжимая его торс, а слезы на ее щеках капают Гарри на шею. Она шепчет «Прости, мне так жаль» снова и снова, и Гарри ничего не может сделать, кроме как обнять ее в ответ, потому что это он должен быть тем, кто сожалеет. И он сожалеет, понимает Гарри. Он сожалеет, что все так обернулось, ведь все могло быть по-другому.       Но тогда Рон тоже подходит, его длинные руки обнимают их обоих, и ничто другое, кажется, не имеет значения, потому что они в безопасности, живы и вместе, и вот как выглядит исцеление. Как выглядит прощение.       Они стоят там, наверное, целую вечность, хотя, вероятно, всего несколько минут — рыжий, шатенка и брюнет, — головами друг к другу, и объятия делают их одним целым. И хотя Гарри чувствует, что потерял того, кто полон язвительности, неуверенности и горячих поцелуев, он знает, что этот человек никогда его не покинет.       Рон отступает первым, может, потому что все стало слишком сентиментальным, или, может, потому что ему становится не по себе при мысли о другом парне, обнимающем его девушку. Гарри следует за ним секундой позже, потому что есть то, что нужно сказать, планы, которые нужно выполнить, и хотя его улыбка уставшая, Гарри готов продолжить то, что должно быть закончено.

***

      На следующее утро они разговаривают с мистером Оливандером и Крюкохватом — оба слабы, но выздоравливают, лечась у одного из целителей лагеря.       И тогда они планируют, планируют и планируют.       То, что Крюкохват поможет им только в том случае, если получит Меч, вызывает беспокойство, но Гермиона находит волос Беллатрисы на своем джемпере, и Гарри думает, что они все-таки найдут способ заставить шестеренки работать.       Рон притворяется, что его лучший друг не влюблен в Пожирателя Смерти, а Гарри притворяется, что никогда не было человека по имени Драко Малфой.       Гермиона сильнее, чем когда-либо, и когда приходит время снимать повязку, она притворяется гордой.       Они едят в столовой со всеми остальными, и хотя Гарри никогда не привыкнет ко взглядам, он знает, что ничего не может с этим поделать, что они будут следовать за ним всю оставшуюся жизнь. Иногда они сидят с Дином, Луной и другими их возраста и слушают истории о прошедших днях, полных действий и вызовов. Дин состоит в одной из команд Анти-егерей, делая все возможное, чтобы таких людей, как он, не забирали против воли. Луна проводит свои дни, чередуя помощь домовым эльфам и обучение у целителей.       Иногда они сидят с аврорами, и Гарри познает грубый и шумный юмор Робардса после того, как тот набивает живот теплой едой и бокалом эльфийского вина. Грюм поддерживает свою ауру постоянной бдительности и никогда не прикасается к напитку, если тот не из его фляги.       Ремус Люпин нечасто остается в лагере, потому что он дома с Тонкс и их новорожденным сыном Тедди, встречи с которым Гарри не может дождаться. Гарри никогда не был хорош с детьми, но есть что-то особенное в идее стать крестным отцом, что-то доброе, созданное на пороге войны.       Билл Уизли присоединяется к ним за ужином несколько вечеров и дает им знать, что семья Уизли в порядке и в безопасности. Рон светится, и Гермиона светится, потому что Рон светится. Гарри тоже счастлив, но что-то сжимается в груди, когда он видит улыбки и утешительные прикосновения, которыми делятся его друзья. Это не совсем зависть, и это не совсем печаль.       Гарри не знает, что это, но, глядя на недоеденную порцию из сосисок и пюре, он вспоминает, что именно так все и было, когда Драко Малфой был в плену у Ордена, в плену за дезертирство. Гарри не позволяет себе сомневаться, было ли это отступничество реальным или нет. Вместо этого он слушает смех и громкие разговоры и задается вопросом, есть ли где-нибудь в лагере еще заключенные, отчаянно желающие освободиться, отчаянно желающие сделать то, что правильно, но неспособные.       Его стул скрипит, когда он извиняется, и хотя Гермиона зовет его, он не останавливается.

***

      Гарри не может спать — сейчас он вообще не может спать. Он сидит в темной и пустой столовой, положив руки на колени и прислонившись спиной к стене. Ему нравится здесь, потому что, хотя обычно столовая наполнена жизнью, ночью она пуста и сыра. Когда Гермиона присоединяется к нему, он ничего не говорит. Она плотнее натягивает одеяло, в которое завернулась, на плечи, судорожно вдыхая, и Гарри хочет, чтобы она не говорила, потому что он боится того, что грядет.       — Это нормально… что ты скучаешь по нему.       Гарри смотрит на ее темный профиль в тусклом зале, ища что-то, что сможет использовать для ответа, потому что это ненормально. Такого не может быть.       — Я… я не…       — Я знаю, что ты скучаешь по нему, Гарри. И… и думаю, что он тоже скучает по тебе.       Челюсти Гарри резко щелкают, и он зажмуривается в надежде стереть образ бледного лица Драко, выражение апатичной пустоты, которое на нем было, когда Гарри вырвал палочку из его руки. Это бесполезно, образ так и не уходит, поэтому Гарри держит глаза открытыми.       — Он пытался убить меня… он… — Но Гарри знает, что его мучает не это. Он проглатывает комок в горле и смотрит на жуткую тень обеденных столов. Почему все должно быть так сложно? Почему у него должны быть чувства к человеку, который искалечил руку его лучшей подруги?       Они разделяют молчание несколько минут, и Гарри цепляется за единственное оправдание, которое мешает ему вернуться за Драко.       — Гермиона… он… он пытал тебя, — говорит Гарри голосом хриплым от раскаяния, отвращения и чего-то еще, что заставляет его сердце истекать горькими слезами.       Глаза Гермионы широко раскрыты и печальны, они глубоко проникают в душу Гарри и раскрывают все, что он пытается скрыть.       — Ты любишь его, — шепчет она. Она права. Она всегда права.       И Гарри ненавидит это. Он ненавидит, потому что это правда, а он хочет, чтобы все было не так. Он ненавидит, потому что хотел бы ненавидеть Драко Малфоя, но не может. Но больше всего он ненавидит себя, потому что эта необратимая любовь, которую он испытывает к своему старому врагу, причиняет боль его лучшей подруге, а он ничего не может с этим поделать.       Гарри делает вдох, но ему больно, все внутри ноет, и неудивительно, что он чувствует, как горячие слезы начинают течь по скулам.       — Я… думаю, что это всегда был он. — Гарри задыхается, и все его тело горит от высвобождения правды. Потому что горделивый насмешливый мальчик со светлыми волосами и серыми глазами всегда заставлял Гарри чувствовать. И хотя раньше эти чувства были лишь гневом, враждебностью и ненавистью, теперь они намного больше.       Гарри прислоняет голову к стене и, когда он смотрит вниз сквозь пелену слез, видит, что Гермиона тоже плачет.       — О, Гарри…       — Я знаю, что ты ненавидишь его, и ты должна ненавидеть его… черт, ты должна ненавидеть меня за то, что я сказал…       — Я не ненавижу его, — голос Гермионы такой мягкий, что Гарри думает, что ослышался. Но посмотрев на нее и заметив, что ее нижняя губа дрожит, он понимает, что услышал правильно.       — Но он… Гермиона, он…       — Я знаю, — выдыхает она. — Я знаю, что он сделал. И ничто из того, что кто-либо говорит, никогда не сможет это изменить. Но… когда он склонился надо мной, когда он… — Гермиона икает, подавляет всхлип и пропускает ту часть, где он оставил у нее на руке кровавые буквы. — Он прошептал извинение… Это не меняет того, что произошло, но… но это помогает мне помнить, что я ненавижу то, что он сделал, а не… не его самого.       Гарри молчит, не зная, что сказать, встревоженный тем, как Гермиона жует губу и отводит глаза, как будто чего-то не договаривает. Он не знает, почему Гермиона не сказала ему об этом раньше, но полагает, что это вряд ли имеет значение — это ничего не меняет, кроме той его части, которая думала, что Драко перестал сражаться за правую сторону. Он думает, сражался ли Драко за них — с ними — с самого начала или просто проходил через это, чтобы остаться в живых.       — Я видела, как он смотрит на тебя, Гарри, — говорит Гермиона через некоторое время, и это ее способ сказать, что, возможно, Драко тоже любил его.       Слезы высохли на лице, и Гарри все равно, видела ли их Гермиона, он только хочет, чтобы ее слова не подтолкнули его вернуться — проверить, были ли взгляды Драко похожи на те, которые сам Гарри отдавал ему взамен.       Но уже слишком поздно. Все кончено.       — Теперь это не имеет значения, — говорит Гарри. Ему горько, он полон сожалений и тоски по тому, кого у него никогда не будет. — Может, это никогда не имело значения.

***

      Ремус желает им удачи, Робардс говорит поскорее вернуться, иначе все худшие Пожиратели Смерти будут схвачены без них. Гарри пытается не чувствовать себя слишком нездорово от этого заявления, а также пытается не чувствовать еще большую тошноту, когда Гермиона выходит из вагона в теле Беллатрисы Лестрейндж.       Гарри сглатывает, чувствуя, как мягкая ткань мантии-невидимки скользит сквозь пальцы, и стараясь не думать о последнем человеке, который ее носил, а потом накидывает ее на себя и Крюкохвата.       Они аппарируют в Лютный переулок с тихим хлопком, и Гарри останавливается, чтобы перевести дыхание у грязной каменной стены, прежде чем встретиться с незнакомыми глазами своих друзей. Руки Крюкохвата неприятно сжимаются вокруг шеи Гарри, а тот в свою очередь крепче сжимает рукоять Меча.       Их план сработает, говорит он себе.       Должен.