Искушение на фронте

      Гарри Поттер — большие зеленые глаза и мышцы рук, направляющих палочку на Драко. И Драко впитывает его всего — кривые очки, взъерошенные волосы цвета пролитых чернил и губы, на которые Драко не может перестать смотреть, не может перестать представлять, как проводит по ним языком, выпивая все, что может дать Гарри.       Но затем рука Гарри опускается, и его голос звучит мучительно, когда он говорит, больше себе, чем Драко:       — Это подстава.       Он дико оглядывается в гостиничном номере, беспомощно дергает себя за волосы, и внезапно его отчаянье превращается в гнев, а в глазах вспыхивает огонь, которого Драко так не хватало.       — Это ебаная подстава!       И Драко не знает, что сказать, не знает, может ли он вообще что-то сказать, потому что язык ощущается тяжелым, а сердце слишком громко бьется, и Гарри здесь — Гарри в безопасности, там, где должен быть, — с Драко.       — Блять, Малфой, скажи что-нибудь!       Весь мир Драко рушится к его ногам, угрожая затащить под поверхность его недолговечного облегчения и того, кем он надеялся стать для Гарри. Потому что он Малфой, а не Драко, и что-то горькое и болезненное начинает сжиматься в его груди.       — Гарри, — его голос хриплый, как мольба о том, что он не может идентифицировать, так и выговор за то, что Гарри отличается от того человека, которого Драко думал, что знает.       — ОТВЕТЬ МНЕ! — сухожилия на шее Гарри натягиваются, когда он кричит это Драко прямо в лицо, так близко, что тот чувствует тепло, исходящее от его тела — пьянящее и волнующее. Есть что-то другое в линии челюсти Гарри — под темной тенью несколькодневной щетины, как будто Гарри стал кем-то опасным, и это вызывает у Драко головокружение. — Где остальные? Они там? Они попали в засаду?!       Драко сглатывает, слишком сосредоточенный на полумесяцах, цепляющихся к глазам Гарри, и густых бровях, напряженно сведенных вместе.       — Что ты наделал?! КАКОГО ХУЯ ТЫ НАДЕЛАЛ?! — А потом Гарри толкает Драко в плечи снова и снова, и Драко даже не может заставить себя озаботиться этим, потому что Гарри прикасается к нему, а это было так давно, что Драко просто хочет схватить его и никогда не отпускать… — Это была ложь? Неужели все это было ложью? — яростный шепот Гарри хриплый и прямо рядом с ухом Драко, и, хотя он посылает дрожь по спине, еще шепот заставляет огрызаться.       Драко мстит, выпускает весь гнев, который сдерживал до сих пор, позволяет ему вылиться на человека, которого он любит, на человека, которого он ненавидит.       — Ты бросил меня! Ты, блять, БРОСИЛ МЕНЯ!       И на секунду Гарри кажется ошеломленным, стоит неподвижно там, куда его откинула внезапная вспышка Драко, а Драко продолжает наступать, позволяя боли и предательству затопить его, пока не начинает дрожать.       — Ты оставил меня! Ты оставил меня с ними! Ты блять о…       — Я сделал то, что должен был!       — Тебе никогда не было дела… тебе, блять, не было дела до меня, и ты просто… ты просто ушел! — голос Драко трескается и вырывается из горла, и он в ужасе обнаруживает, что глаза щиплет от непролитых слез.       — Ты ничего не знаешь… ты…       — Я знаю, что видел! — выплевывает Драко, дрожа от ярости.       — Да?! Я тоже! Я видел тебя, Малфой, я видел тебя… — Гарри замолкает, бледный и страдающий, со вздымающейся грудью.       — Что? Что ты видел? — почти шепчет Драко, потому что он знает ответ, он знает, что видел Гарри, и ненавидит это больше, чем сам Гарри.       — Я ненавижу тебя, — выдыхает Гарри и целует его.

***

      Я ненавижу тебя, ненавижу тебя, потому что не могу перестать любить.       Драко стонет Гарри в рот, как будто принимает все, будто не возражает быть ненавистным, пока Гарри продолжает целовать его. А он продолжает. Поцелуй грубый — зубы царапают губы, — но влажный и восхитительный, — это все, о чем мечтал Гарри, и только когда пальцы запутываются в волосах Драко, он отрывается, спотыкаясь, будто не может оставаться рядом. Потому что, если разрыв между ними сократится хотя бы на дюйм, Гарри просто умрет.       Глаза Драко — оружейный металл и вожделение, и Гарри отшагивает, чтобы уйти от этого взгляда, напомнить себе, кто он и что должен делать.       — Верни меня обратно, — слова Гарри — осколки гравия, но, несомненно, приказ. Когда Драко не отвечает, ничего не делает, только тяжело дышит и смотрит на него с приоткрытыми ебаными розовыми губами, как будто умирает от жажды, гнев Гарри начинает разгораться вновь. Потому что его легче контролировать, чем это непостижимое влечение глубоко в теле. — ВЕРНИ МЕНЯ ОБРАТНО!       Драко вздрагивает, и его плечи врезаются в стену. Он качает головой, снежные волосы падают на глаза.       — Я… я не могу…       Гарри рычит, закрывает глаза и пытается аппарировать. Это не работает, и, стиснув зубы, он вскипает:       — Зачем тебе это?       Гарри видит, как Драко сглатывает, видит его длинную белую шею и облизывает губы.       — Я хотел… мне нужно поговорить с тобой.       Кулаки Гарри сжимаются.       — А что с ними?! А что с людьми, которые могут умереть прямо сейчас из-за ТЕБЯ? — Тусклые гостиничные лампы дребезжат на прикроватных тумбочках от вспыльчивости Гарри, но он игнорирует это, потому что не видит ничего, кроме отчаявшегося блондина перед собой.       — Там пустой дом!       Гарри качает головой, двигается, словно зверь в клетке, а каждое слово Драко — насмешка хозяина.       — Внутри никого… клянусь…       — Какая хуйня! — Гарри перестает расхаживать, бросается на Драко, останавливается перед тем, как их торсы соприкоснутся, и хлопает руками по стене по обе стороны от головы Драко. Штукатурка трескается, когда он кричит: — Ты ебаный лжец, Малфой!       — Я не лгу! — Драко скулит высоким и отчаянным голосом.       — Ты лжец! ЛЖЕЦ! — Гарри колотит стену, крики царапают горло и заставляют его гореть, а Драко просто стоит — худой, дрожащий и такой чертовски идеальный, что больно смотреть. Потому что он отчаянно хочет, чтобы Гарри поверил ему, а Гарри отчаянно этого не хочет, потому что, если поверит, это будет означать, что он был неправ, что он монстр, который оставил обезумевшего сломленного парня в месте, полном других монстров. Это будет означать, что он тоже солгал.       — Ты им не нужен! — шипит Драко, меняя тактику, и удар попадает Гарри куда-то глубоко под ребра. — Ты им никогда не понадобишься.       У Гарри болит челюсть, но почему-то ему нужно это услышать.       — Это ложь, — выдыхает он, но замолкает, почти смиряется, и все его тело просто умоляет наклониться вперед, сократить расстояние между ним и человеком, который должен быть его злейшим врагом.       — Ты лжешь, — говорит Драко сквозь зубы, мягко и горько. — Они думают, что ты особенный, они думают, что ты Избранный, но ты такой же, как они — ты такой же, как я. Ты убиваешь, ненавидишь и лжешь.       Гарри сжимает глаза, потому что это правда, это все, чем он не хочет быть, но все, чем он должен быть. Потому что идет война, и он — ключ, он — ключ к концу, но Драко ошибается, Драко должен ошибаться, потому что Гарри провел всю свою жизнь, желая быть кем-то другим — кем-то нормальным, — но это не так. И он не лжет.       — Ты тоже лжец, Поттер, — голос Драко такой ровный, что от него волосы встают дыбом, дыхание сбивается, а сердце сжимается, и Гарри вздрагивает, потому что ненавидит это, но больше любит.       — П-перестань говорить, — шепчет Гарри, потому что если он не прекратит, то просто развалится, сломается. Его руки скользят по стене, а лоб упирается в лоб Драко.       И тогда руки Драко, которые безвольны висели по бокам, поднимают подол рубашки Гарри, скользят по волоскам на животе, мышцы Гарри напрягаются, и боже — он не проиграет. Он не сдастся. Но губы Драко у его уха — он так близко, что Гарри чувствует его запах, чувствует вкус воздуха, которым тот дышит.       — Ты солгал мне, Гарри.       И Гарри тает.       Он загребает пальцами волосы Драко, прижимает их губы друг к другу и врезается бедрами в его бедра, пока между ними не остается никакого пространства, никакого пространства между Драко и стеной, и, ебать, Гарри без ума от него, от этой предательской манипулятивной задницы. Он без ума и готов за него умереть. И это безумие — это так хреново, но Гарри все равно.       Потому что руки Драко повсюду, гладят, касаются и хватаются за все, до чего могут дотянуться, и когда они отстраняются, чтобы сделать глоток воздуха, Драко осыпает поцелуями лицо Гарри, его челюсть и подбородок, и Гарри требуется слишком много времени, чтобы понять, что отчаянные пронзительные звуки исходят из его собственного горла. Он опускает голову, утыкается носом в шею Драко и кусает, потому что Драко заслуживает этого, заслуживает за то, что сделал, и за то, что заставляет Гарри чувствовать. Драко просто мяукает в ответ, выгибается к прикосновениям Гарри, восхитительно скользит всем телом по его паху.       И это неправильно… это так неправильно, но Гарри не может остановиться, не может думать ни о чем другом, кроме Драко Малфоя, живого, светлого и извивающегося под ним. Руки Гарри дрожат, когда он срывает с Драко пиджак, наслаждаясь тем, как швы рубашки трескаются и рвутся, когда пальцы ищут срочного контакта с голой кожей. Гарри ненавидит эту одежду, ненавидит ее черноту, потому что знает, что она совсем не подходит настоящему Драко. Гарри знает, что Драко любит читать сказки, знает, что Драко любит сахар в чае, и знает, что Драко может часами вырезать из дерева квиддичное поле вместо того, чтобы просто извиняться.       Его руки встречаются с прохладной кожей, темная ткань рубашки Драко свисает, как занавес, на его белой груди, усеянной шрамами, портящими кожу, шрамами, которые Гарри оставил. И Гарри целует их, целует, будто может забрать. Он начинает с тех, что у ключиц, обводя их языком и пальцами, заглаживая, а потом оказывается на коленях и прижимается губами к последнему у бедра. Драко издает резкие вздохи и низкие стоны, и постоянно повторяет: «Гарри, Гарри, о боже, Гарри», — а мышцы его живота сокращаются и трепещут под прикосновениями.       Гарри даже не думает дважды, прежде чем расстегнуть ремень Драко и брюки, а затем видит детский голубой хлопок, и его желудок сжимается, а сердце колотится, и дерьмо — этого слишком много, этого чертовски много, и Гарри теряет себя.       Он вскакивает на ноги, целуя Драко уже в следующую секунду, потому что после всего, что, как он думал, закончилось, Драко никогда не сдавался. Потому что одеваясь в то утро, он думал о Гарри — он думал об этом дурацком нижнем белье, которое является всем и ничем одновременно. И он оглушил Гарри вместо того, чтобы убить. И это должно иметь значение. Должно.       Хватка Гарри становится теплой и мягкой, пальцы нежно перебирают волосы Драко, и тот открывается ему, его рот теплый и влажный и принимает язык Гарри, будто так и должно быть. И тогда Драко толкается бедрами вверх, трется ими о бедра Гарри, пока у обоих не выступает пот на лбах и не сбивается дыхание, а Гарри думает, что вот-вот кончит в штаны. И тут гортанно и хрипло, Драко говорит:       — Гарри… Трахни меня, Гарри.

***

      То опасное, что Драко мельком видел в выражении лица Гарри ранее, возвращается десятикратно, когда слова вылетают из его рта, а затем Гарри присасывается к шее Драко, его руки спускаются по спине и приземляются на ягодицы, стискивая, разминая и прижимая Драко к себе, чтобы потереть их эрекции друг о друга. Драко запрокидывает голову, почти в бреду от необходимости большего, от необходимости почувствовать Гарри внутри. И пока маленькая часть Драко напугана до дрожи в коленях, потому что он никогда не делал этого раньше, более доминирующая его часть трепещет и жаждет, потому что это Гарри, а Драко так чертовски сильно хочет его, хочет быть с ним единым целым, даже если это единственный шанс, который он получит, единственный раз, когда Гарри захочет его в ответ.       — Гарри, пожалуйста, — задыхается он, сжимая пальцами его плечи.       — Блять, Драко, я… — голос Гарри глубокий и хриплый, и в нем кроется все, чего Драко так не хватало, все, что он никогда не хочет терять.       — Да, да, Гарри, — Драко едва может говорить, потому что чувствует, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, потому что он снова Драко, а Малфой далеко, Малфой ушел, и теперь они вдвоем.       И тогда Гарри хватает воротник его расстегнутой рубашки, поворачивает их и ведет к постели. Его руки не оставляют тело Драко ни на секунду, пока они не спотыкаются и не падают на кровать, и Гарри растягивается на нем.       — Я… Драко, я никогда…       Драко целует его, крепко и безжалостно, и сжимает шею Гарри сзади с силой, которая предупреждает о тяжелом исходе, если тот даже попробует отстраниться.       — Боже, заткнись… заткнись и просто…       И Гарри делает это. Он срывает боксеры Драко — боксеры, которые сам купил для него — и обнимает пальцами истекающий член, его кулак то великолепно грубо дрочит, то лишь легко прикасается, пока Драко не собирается взорваться. Потому что этого недостаточно, он хочет большего, он хочет Гарри. Драко настойчиво дергает Гарри за рубашку, прикусывая губу, с полузакрытыми от возбуждения глазами, и когда Гарри ласкает яички и двигает пальцем ниже, Драко издает вздох, переливающийся в стон. Потому что никто никогда не прикасался к нему там, а это Гарри — и это заставляет его чувствовать себя совершенно уязвимым и грязным, но таким нужным и сексуальным… он хочет большего.       Гарри шепчет заклинание, в его голосе слышится что-то животное, что заставляет кровь вскипать, а член пульсировать, и внезапно палец, покрытый чем-то холодным и влажным, входит в Драко. И внутри все горит.       Драко вжимается в матрас, словно пытаясь уйти, но губы Гарри оказываются у его уха, на скуле, целуя и успокаивая:       — Прости.       Гарри сожалеет, понимает Драко, и, может, не только за это, но и за все другое — за то, что оставил его, и от этого он вцепляется в лопатки Гарри и удерживает его на месте.       Дыхание Гарри глубокое и успокаивает нервы Драко, вызывает волну удовлетворения, которая захлестывает его, а затем Гарри толкает палец немного дальше, тепло его тела скрадывает прохладный эффект заклинания, и Драко шипит, не зная, бежать ли от странного ощущения или храбро встретить его.       — Для чего ты выучил это заклинание? — спрашивает Драко туманно, просто чтобы отвлечься.       Гарри проводит носом вдоль линии роста светлых волос, вдыхая — Драко может только представить — запахи пота и шампуня.       — Для дрочки, — отвечает он, и хотя Драко чувствует резкий дискомфорт в животе при мысли о том, что кто-то научил Гарри заклинанию для этой цели, образ дрочащего Гарри Поттера слишком хорош, чтобы с ним справиться.       Драко стонет одновременно от боли и удовольствия. Гарри нежен, его движения медленны, хотя он с трудом выдыхает, когда трется о бедро Драко горячей, толстой длиной… И тогда Драко чувствует толчок обжигающего удовольствия, изумление от чего-то настолько восхитительного, что он сжимает палец Гарри внутренними мышцами, чтобы получить больше.       — Сделай… сделай это снова, — хрипло просит он. Гарри повторяет движение, и ноги Драко еще больше разводятся, а рот открывается в стоне.       — Блять, ты великолепен, — хрипит Гарри, и Драко хочет сказать, что и так знает это, но затем Гарри добавляет еще один палец, и Драко чувствует себя таким полным, слишком полным, все болит и тянет, но Гарри продолжает касаться его прямо там, и зрение затуманивается, потому что ему это нужно.       — Гарри, пожалуйста…       И наконец, — наконец-то, блять — Гарри отстраняется и снимает с себя рубашку, и Драко хочет возразить, приказать, чтобы он вернулся внутрь него, если не хочет огрести, но видит голый торс Гарри, гибкий, подтянутый — никто не может быть великолепней, чем Гарри, и это так несправедливо. Хотя Драко давно уже должен был понять, что Гарри Поттер никогда не перестанет его удивлять.       Гарри балансирует над Драко на одной руке, расстегивая джинсы и сбрасывая их вместе с боксерами. Драко сглатывает, во рту пересохло от вида раскачивающегося члена Гарри, который скоро будет внутри него. Гарри берет палочку снова, — палочку Драко, — но не успевает повторить то же заклинание Смазки, как Драко встает на колени, протягивая руку в непреодолимом желании потрогать Гарри, чтобы он забыл не только собственное имя, но и имя Драко тоже — вот насколько ему должно быть хорошо.       Изумрудный взгляд Гарри тлеющий, пронзительный и недоверчивый. Драко понимает, что Гарри, должно быть, хочет, чтобы его палочка — его собственная палочка — наколдовала заклинание. И это больно. Это так больно, что Драко стискивает зубы и притворяется жаждущим и возбужденным, тем, которого Гарри трахал пальцами пару минут назад и которому сказал, что он великолепен. Но это трудно, так трудно, потому что он знает, что Гарри, вероятно, никогда больше не будет доверять ему, знает, что Гарри уже однажды вернул ему палочку из боярышника, и что он не сделает этого снова.       Драко опускает руку и падает обратно на мягкие подушки, глядя куда угодно, только не на Гарри, только не на расчетливое выражение, которого достаточно, чтобы Драко понял, что они никогда не смогут быть просто Гарри и Драко, что они всегда будут Малфоем и Поттером, двумя сторонами войны, которая может никогда не закончиться. А Драко просто хочет забыть, хотя бы на мгновение, здесь, в этом номере магловского отеля, на который он украл деньги из кабинета отца, чтобы защитить Гарри.       Он хочет забыть, что единственная причина, по которой ему удалось это сделать, заключалась в том, что никто не знал, что он влюблен в Гарри Поттера, и поэтому его не могли остановить Обеты. Он хочет забыть, что не может рассказать Гарри о Мече Гриффиндора, спрятанном среди его одежды, что каждый раз, когда он пытается заговорить об этом, голосовые связки напрягаются, а Метка горит. Он хочет забыть, что солгал Гарри, что там был дом, полный Пожирателей Смерти, поджидающих его знакомых, чтобы просочиться в структуру их штаб-квартиры. Он хочет забыть, что когда чары, которые он поставил, наконец исчезнут, Гарри вернется в лагерь, полный смерти и разрушения. Но больше всего он хочет забыть, что все между ними перестанет существовать, как только Гарри выйдет из этой комнаты, что, хотя Гарри может видеть в нем Драко прямо сейчас, он никогда не сможет увидеть в нем кого-то достойного.       И это почти убивает его.

***

      Сердце Гарри болезненно сжимается в груди, потому что Драко Малфой пытается притвориться, что не плачет, но Гарри видит слезы, блестящие на его точеных скулах, видит, как они ползут вниз в ложбинку у его уха, и от этого становится больно.       Потому что Гарри думал, что он единственный, кому больно, и никогда не имело смысла думать о Драко как о том, кто страдает, плачет и дрожит. И по какой-то причине Гарри думал, что образ парня, которого он любит, покрытого кровью его лучшей подруги, изменит это, сделает любые чувства несущественными. Поскольку этот человек не может любить Гарри так же сильно, как любит сам Гарри, Драко вряд ли делает все это по какой-либо другой причине, кроме как из возможности взять над Гарри верх, обмануть его в безумной схеме Волдеморта.       Но даже при том, что Гарри все понимает, это не мешает ему каждый дюйм своей энергии вкладывать в веру, которую он оставил давным-давно, в то, что между ними действительно что-то есть. Что-то непредсказуемое, нежное и особенное. Что-то, что заставляет его отбросить все сомнения и тревоги и лечь на обнаженное, дрожащее тело Драко.       Гарри кладет очки на тумбочку, а затем отводит руку Драко от его груди, разрываемой всхлипами, как будто он пытается не дать беззащитности выплеснуться из него. Это левая рука, которая должна заставить Гарри чувствовать себя разрываемым изнутри и злым, но вместо этого оставляет почти непостижимую печаль, которая наполняет его желанием увидеть улыбку Драко, увидеть, что его жизнь наполнена радостью и безопасностью. И это желание настолько сильно, что почти душит его.       Драко пытается отпрянуть, и когда Гарри хватает его и с силой прижимает к груди, ногти Драко впиваются в его кожу, и он сипло шипит:       — Ты ненавидишь меня.       И Гарри закрывает глаза, сжимая руки Драко.       — Да… — Потому что он ненавидит. Гарри ненавистна мысль о том, что он находится здесь, вдали от людей, которые рассчитывают на него, но еще больше ему ненавистна мысль о том, что он не хочет другого.       — Тогда какого хрена ты здесь… почему ты… — Гарри обрывает его, целует и просовывает язык сквозь сжатые губы, и Драко издает глубокий прерывистый хныкающий звук, а потом сдается и принимает его. Потому что Гарри знает, что Драко имел в виду под «здесь» — голым и напротив него, а не «здесь» — в гостиничном номере, и хочет, чтобы Драко понял, что каким-то образом он стал такой же неотъемлемой частью жизни Гарри, как его душа.       Гарри отстраняется, и все, что он видит, это Драко и слезы. Его рука поднимается, чтобы сжать челюсть Драко и не позволить отвести взгляд, когда он говорит:       — Потому что мне нужен… Боже, мне нужен ты, Драко. — И Гарри не волнует, что сам он может быть не нужен Драко, но он ведь привел его сюда, а это должно что-то значить.       — Д-докажи это, — хрипит Драко.       И Гарри доказывает.       Его рука скользит вниз по бледному горлу Драко, по острым плечам, по шрамам и воспоминаниям и останавливается на полутвердом члене. Гарри ласкает его, пока Драко не выгибает бедра над кроватью, задыхаясь, когда пальцы жадно пробегают вверх и вниз по нижней стороне текущей эрекции. Гарри опускается ниже, снова толкает пальцы внутрь, в тугое влажное тепло, которое сжимает его до костяшек пальцев и вынуждает издать гортанный стон, которому Драко вторит, выдыхая его имя. Он скользит пальцами внутрь и наружу, и мысль о том, что его собственный пульсирующий член скоро займет их место, почти сводит с ума.       Драко протягивает руку, пытается схватить Гарри за плечи и соединить их губы, но Гарри поднимается на колени, мягко раздвигая его ноги, когда устраивается между ними, и, ебать, Драко Малфой, раскрасневшийся и плачущий, но от возбуждения, а не печали, — это самое прекрасное, что Гарри мог себе представить.       И вдруг он колеблется, неуверенный, разрушит ли то, что он собирается сделать, разорвет ли на части любое хрупкое воссоединение, которое они могли или не могли начать строить.       Но потом Драко обнимает длинными бледными ногами его талию, притягивая ближе, пока головка члена Гарри не касается входа, и Драко шепчет: «Гарри», — голосом таким распутным, таким умоляющим, что быстрыми, осторожными движениями Гарри размазывает оставшуюся на пальцах смазку по своему члену и пристраивается там, где Драко хочет его больше всего. И медленно, осторожно, он толкается внутрь, упираясь локтями по обе стороны от шеи Драко, глазами впиваясь в самый захватывающий оттенок серого, который он когда-либо видел.

***

      Драко борется с желанием закрыть глаза, сморгнуть свежие слезы, потому что Гарри Поттер смотрит на него так, словно он самый важный человек в мире, и Драко прямо сейчас скорее умрет, чем отвернется. Несмотря на то, что внизу все болит и жжет, Драко Малфою надоело быть трусом, надоело убегать от того, чего он хочет больше всего, и прямо сейчас нет ничего более интимного, чем поделиться этим с Гарри, даже если это не принесет ничего, кроме боли и воспоминаний, которые Драко никогда не забудет.       Гарри полностью внутри него, ноги Драко скрещены в икрах, а руки замерли на потной спине Гарри, потому что он так полон, даже больше, чем раньше, и кажется, его разорвет на части, если Гарри пошевелится хотя бы немного. Дыхание Гарри вырывается короткими и неровными выдохами, и Драко думает, что был бы не прочь развалиться на части, стать ничем, если бы можно было сделать это под Гарри Поттером.       Драко сглатывает, побуждает Гарри двигаться… и это нервное удовольствие устраняет дискомфорт и хлещет через всего Драко прямо в член, зажатый между их телами. И он так громко стонет. Потому что это точно так же, как когда пальцы Гарри были внутри него, только лучше, намного лучше, потому что теперь это член Гарри — это Гарри-Гарри-Гарри. Гарри борется за сохранение контроля, его щеки красные, а губы пухлые, и он смотрит на Драко сквозь дымку похоти так, будто он самое удивительное, что Гарри когда-либо видел. И Драко любит его так чертовски сильно… он никогда не сможет сказать ему, но, боже, он любит его.       А затем Гарри приподнимается на коленях, обхватывает ладонями бедра Драко и тянет его вперед с каждым толчком, каждым точным движением, которое превращает их обоих в задыхающееся месиво рук, ног и шепота. Ничто и никогда раньше не ощущалось так — так грубо и мощно, как будто с каждой секундой их с Гарри единения струны его души одновременно разрываются и восстанавливаются, и единственное, что держит ее целой, — это Гарри Поттер.       Гарри продолжает долбиться в него, ударяя по тому сладкому тайному месту, которое заставляет Драко мотать головой из стороны в сторону на подушке, заставляет его пальцы царапать и скрести по груди Гарри, по его соскам. Одна из рук Гарри змеится от бедра Драко к его члену, сжимая его в кулаке уверенными, настойчивыми движениями, и Драко понимает, что ему конец. Большой палец скользит по кончику его члена, когда Гарри толкается внутрь него, яйцами прижимаясь к ягодицам, Драко просто теряется…       — Блять… Гарри!       Драко кончает от силы своей необратимой любви к Гарри Поттеру и осознания того, что никогда больше не получит взгляд, которым Гарри смотрит на него сейчас. Он пылкий, жаркий и позволяет Драко так легко обманывать себя мыслями о том, что Гарри тоже может любить его.

***

      Гарри думал, что не может быть ничего более совершенного, чем голый и желающий Драко Малфой, распростертый под ним, но он ошибался. Потому что смотреть, как Драко кончает, настолько безупречно, настолько всепоглощающе, что Гарри чувствует, как в сердце укореняется какая-то физическая боль. Он знает это чувство, знает его хорошо… и знает, что это любовь.       — Драко… Драко…       Обжигающего шелковистого жара Драко, сжимающегося вокруг него, достаточно, чтобы Гарри переступил через край, и с гортанным рычанием он изливается внутрь, а Драко стонет и повторяет его имя, как будто ничто не может быть лучше, чем чувствовать стекающее по бедрам освобождение.       Гарри становится бескостным, валится на торс Драко, наслаждается теплой липкостью, которая все еще покрывает его живот, а затем прижимается губами к губам в целомудренном поцелуе. Потому что внезапно он чувствует такую усталость, чувствует, что может проспать годы, спать, пока кто-нибудь не разбудит его и не скажет, что война окончена.       Но он не может — потому что она не закончится — пока нет, и как будто доказывая это мускусному воздуху вокруг них, Гарри выскальзывает из пресыщенного тела Драко и ложится лицом к нему, заманивая его в укрытие своих рук.

***

      Драко позволяет себе это, его тело все еще полно приятной боли, как будто он был создан исключительно для того, чтобы быть кусочком паззла Гарри, чтобы быть защищенным в руках Избранного, парня, с которым он должен сражаться.       Его пальцы поднимаются, прослеживая лицо Гарри, теряясь во взъерошенных чернильных волосах, а веки Гарри трепещут, закрываясь, его темные ресницы веером застывают над полумесяцами под глазами. Дыхание Гарри начинает замедляться, и напряжение плеч, которое Драко даже не осознавал до сих пор, уходит, когда Гарри засыпает. Драко сглатывает, в горле внезапно пересыхает, потому что Гарри так уязвим во сне, так доверчив, и Драко может убить его прямо сейчас, может положить конец всему. Но он скорее покончит с собой.       Он проводит подушечкой пальца по лбу Гарри, пока не упирается в слегка выпуклый шрам, шрам, который делает его тем, кем он является для мира, и шрам, который делает его тем, кем он никогда не будет для Драко Малфоя.       Темная Метка начинает гореть, сначала несильно, а потом со все возрастающей настойчивостью, и Драко понимает, что пришло время. Но Гарри в безопасности, и это единственное, что позволяет ему держать себя в руках.       Драко тихо выскальзывает из рук Гарри и встает на ноги. Он одевается с губами, сжатыми в мрачную линию. Драко знает, что его барьеры будут держаться еще час или два, а затем Гарри уйдет и узнает, что парень, которого он трахал, не более чем лжец и предатель. Лжец и предатель, который любит его.       Он тянется к палочке своей матери, которую оставил на тумбочке, но колеблется, заметив рядом свою старую палочку — палочку из боярышника. Драко судорожно вздыхает, потому что искушение сильное, очень сильное, и в конце концов только воспоминание о настороженном взгляде Гарри, когда тот думал, что Драко собирается попросить свою палочку обратно, останавливает его от того, чтобы взять ее сейчас.       Драко бросает последний взгляд на Гарри, запутавшегося в простынях, его волосы — черный беспорядок на фоне белого, и Драко знает, знает без сомнения, что всегда будет нуждаться в Гарри больше, чем сам Гарри нуждается в нем.       — Я люблю тебя, — шепчет он. Но Гарри спит, Гарри его не слышит, и именно поэтому Драко вообще это говорит.

***

      Гарри думает, что проснулся потому, что понял, что Драко с ним уже нет, что Драко ушел. Драко ушел, и от этого внутри все становится холодным и пустым, но на самом деле это не то, что его разбудило. Его разбудил светящийся Патронус-Выдра, парящий у кровати и говорящий ему голосом Гермионы, что Пожиратели Смерти нашли их, нашли их лагерь, и что люди сражаются и умирают.       Гарри одевается за несколько секунд, его раненое сердце колотится в груди, но когда он пытается аппарировать, барьеры Драко не дают ему уйти. Гарри хочет кричать и проклинать, но не прекращает попыток, не останавливается, пока не проламывает чары, и его тело ощущается еще более пустым, чем раньше, содержащим в себе только усталость.       Когда Гарри появляется, пошатываясь, у входа в туннель, первое, что он слышит, — это крики. Он бежит, и бежит, и бежит, и бежит, и бежит, палочка из боярышника крепко сжата в кулаке. Он стреляет заклинаниями в фигуры в плащах, в Пожирателей Смерти, склонившихся над распростертыми телами, коридоры настолько заполнены дымом, что почти невозможно держать глаза открытыми. Раздаются пронзительные вопли и крики, люди перекликаются друг с другом, и Гарри тошнит от осознания того, что не все эти люди бойцы, что большинство из них умрут, даже не успев спастись.       Гарри выкрикивает имя Гермионы, Рона, выкрикивает имя любого из друзей, любого, кто может пострадать прямо сейчас из-за него. Он скользит за угол, почти спотыкаясь о щебень, мусор и перевернутые стулья, и сталкивается лицом к лицу с тем же Пожирателем Смерти из дома Ксенофилиуса Лавгуда. Их дуэль безжалостна, безумство в глазах мужчины заставляет Гарри энергичнее выбрасывать руку, произносить заклинания, которые он обычно считал бы слишком темными, слишком жестокими. Воздух густой от запаха гари и страха, и чего-то еще, чего-то холодного, что Гарри слишком хорошо помнит.       Дементоры.       Гарри отклоняет проклятие, и в мимолетную секунду, когда Пожиратель Смерти только произнес проклятье и пытается повторить снова, он оставляет себя открытым, и Гарри отшвыривает его с треском и запахом паленой плоти, послав проклятье в грудину. Мужчина воет, руками хватается за грудь, и Гарри оглушает его, когда Рон и Гермиона выбегают из-за угла.       Их лица расплываются от облегчения, когда они видят Гарри, но в следующую секунду раздаются высокие, леденящие кровь крики, которые исходят только из-за ужаса отдать свою душу Дементору. Гарри поворачивается на пятках, игнорируя крики друзей, говорящих ему остановиться, потому что он замечает их — в конце зала кучка людей осела и дрожит перед лицом черных вздымающихся существ, которые высасывают их души, пожирая. Гарри замирает, собираясь с силами и пытаясь сосредоточиться на своем Патронусе, на счастье, но счастье кажется таким далеким, таким потерянным, потому что Драко солгал, и Гарри тоже солгал, и все так чертовски безумно, что он не может мыслить здраво.       Рон и Гермиона дергают его за рукав, пытаясь оттащить назад, крича, что им нужно идти, что нет никакой надежды, но Гарри не может, не может оставить еще больше людей умирать — а его Патронус слаб и тускл, как и сам Гарри, и, возможно, нет никакой надежды в этой проклятой войне…       Но затем Гарри видит его — Драко Малфой стоит у другого входа в коридор, а Рон и Гермиона тянут Гарри прочь, таща его к ближайшей точке аппарации, но Гарри все еще слышит приглушенный звон голоса Драко…       …и последнее, что он замечает, прежде чем завернуть за угол, — это сияющий серебряный олень, вырвавшийся из палочки Драко Малфоя.