Искушение на фронте

      Несколько секунд не слышно ничего, кроме приливов и отливов, шума волн, набегающих на берег, и резких грудных вдохов и выдохов Гарри.       Песок просеивается сквозь пальцы, мягкий и зернистый, а затем Гарри слышит крики, громкие и эхом отдающиеся вокруг него. Кто-то касается его плеча, и Гарри подрывается на ноги, направляя палочку на залитое слезами лицо Гермионы Грейнджер. Она отшатывается, делает шаг назад, и Гарри качает головой, роняя палочку. Потому что они убежали, все разбежались, они остались одни, и никто не кричит, не здесь, больше нет. Гарри стоит на белом песчаном пляже, а маленький коттедж приютился в скале впереди.       Гермиона все еще смотрит на него, умоляюще сдвинув брови, и через ее плечо Гарри замечает Рона, стоящего к ним спиной и смотрящего на бескрайний океан.       — Где мы? — спрашивает Гарри, потому что инстинкт выживания все еще при нем, просто задушен всем, что он пытается похоронить. Задушен воспоминанием о ярком олене, Патронусе, который угрожает заставить его надеяться на то, о чем он даже не смеет мечтать.       — Коттедж-Ракушка, — бормочет Гермиона, делая неопределенный жест в сторону маленького домика вдалеке. — Дом Билла и Флер.       Гарри кивает, его челюсть стиснута, потому что он уверен, что Гермиона хочет сказать что-то еще, и это ему не понравится.       — Гарри…       — Что случилось? — Гарри бросает взгляд на опущенную голову Рона, его своенравные рыжие волосы. Ответа нет, поэтому он идет к нему, тяжело ступая по песку, пока не вынуждает Рона поднять взгляд. — Конспиративный дом. Что случилось?       Рон бледен, смотрит затравлено, и Гарри понимает, что друг не хочет говорить об этом. Но он отчаянно нуждается в правде и отягощен чувством вины, которая более заметна в выражении лица Рона, чем в его собственном.       — Гарри, — начинает Гермиона, предупреждая, но Гарри дергает головой, прерывая ее. Это несправедливо, он знает, что это так, потому что сам должен был быть там, должен был, хотя и знает, что это не имело бы значения. Но он был с Драко.       Величественные рога, царственные ноги и заряженное тело — олень, которого Гарри так привык видеть от собственной палочки, но не от Драко — никогда от Драко…       — Что случилось?! — он не хочет кричать, но все равно кричит, и все его тело натянуто, как струны скрипки — как инструмент, на котором играли так много раз, что теперь он может лопнуть.       Рон выглядит ошеломленным, Гермиона вздрагивает, и на мгновение кажется, что они снова на пятом курсе, когда Гарри не мог контролировать свои вспышки ярости, даже если они были направлены на лучших друзей. Он стискивает зубы, ненавидя себя, но затем Рон говорит:       — Все шло хорошо… — резко выдыхает он, и Гарри ждет укуса, слов, которые, несомненно, должны объявиться: «пока ты не облажался». Но эти слова не звучат, и Рон просто смотрит на бурлящие волны у их ног. — Мы собирались войти внутрь, но я огляделся и не увидел тебя. Я спросил Сплинта, и он… ну, он сказал, что ты зашел сзади. — Рон плотно поджимает губы, и в их уголках Гарри видит отвращение к себе, которое так непривычно на лице Рона. — Позже мы узнали, что на него наложили чары Конфундус. Все шло по плану, или, по крайней мере, мы так думали. А потом завертелось так быстро — они все были у нас в руках, — у Г-грюма были их палочки. Так что мы вернулись на базу. Только тебя там все еще не было, и никто, кого я спрашивал, тебя не видел, поэтому я аппарировал обратно и…       Плечи Рона дрожат, и Гарри чувствует, как в животе нарастают напряжение и страх.       — Я нашел Грюма. Настоящего. М-мертвого. У него не было клока волос. И я… я запаниковал… и… б-блять… — Рон запинается, и Гарри отворачивается, прежде чем Рон почувствует в этом необходимость.       Грюм мертв.       Гарри слышит, как Рон утыкается в плечо Гермионы, и отчаянно пытается удержаться и не развалиться, не распасться в крошево на пляже, не утонуть в морских глубинах.       — Это… это не твоя вина, приятель, — говорит Рон, его голос теперь ясен и силен, потому что Рон Уизли вырос с пятью братьями и знает, что не имеет права лить слезы, показывать слабость.       И это злит Гарри, гноится у него в животе и вьется вверх по груди в носоглотку. Потому что Гарри слаб. И Рон ошибается. Он виноват.       — Это и не твоя вина, — цедит Гарри сквозь зубы.       — Моя, — хрипло отвечает Рон, как будто смирился с этим, будто это единственно верное сейчас.       — Нет… нет, не твоя, — Гарри говорит это более твердо, чем хотел бы, и смотрит на волны, на пену, собирающуюся вокруг его ботинок, ему хочется идти вперед, идти до тех пор, пока океан не проглотит его целиком, и не останется ничего, ничего, кроме серебряного оленя, выжженного на изнанке век. — НЕ ТВОЯ! — кричит Гарри, а над головой кричит чайка и хлопает крыльями. Потому что это невозможно, это ничего не значит, это ничего не значит, потому что если значит, то Гарри лгал. Олень ничего не значит, потому что Гарри Поттер любит того, кого не должен, и гораздо легче думать — верить, что этот человек никогда не сможет любить его в ответ.       Рон внимательно наблюдает за ним, его ноздри раздуваются, а глаза полнятся печалью.       — Не все по твоей вине, Гарри. Я тоже облажался… все…       — Нет… не… заткнись…       — Нет, Гарри, послушай меня!       Но Гарри не хочет — не может, — потому что он облажался больше всего, он бросил Драко.       — Ты… ты не понимаешь, — пытается Гарри, закрывая глаза. Потому что это правда, никто не знает, как Драко смотрел на него, как умолял поверить в его ложь, и как затем позволил Гарри заняться с ним любовью, как будто это было единственное, что имело значение.       — Понимаю! — голос Рона разносится над шумом волн, над звуком сопения Гермионы. — Думаешь, потому что ты Гарри Поттер, каждая смерть и каждая потеря — твоя вина… что это все из-за тебя! Но ты ошибаешься! Ты ошибаешься! Потому что это касается всех нас… мы все в этом…       — И тебе это нравится, да? ДА?! — Гарри хотел бы остановиться, но не получается, может, потому что глаза Рона, того же цвета, что и океан, затягивают внутрь, или, может, потому что Патронус Драко Малфоя — олень. Гермиона задыхается, а Рон морщится, но Гарри продолжает наступать: — Ты всегда хотел, чтобы это было и о тебе тоже! Ты хотел, чтобы это — слава — признание — было мной. Но теперь ты видишь — должен видеть, — что это полное дерьмо, это смерть и потеря людей! Но это то, что ты хотел!       Лицо Рона смертельно бледное, но за болью скрывается ярость, которая растет, растет и растет, пока:       — ПОЧЕМУ ТЫ НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛ?! ГДЕ ТЫ БЫЛ… ГДЕ ТЫ БЫЛ, КОГДА ГРЮМ… когда Грюм… — Рон задыхается от всхлипов, перешедших в рыдания, злые слезы цепляются за ресницы, когда он наклоняет голову.       — Пожалуйста, прекратите… — прерывисто шепчет Гермиона, но Гарри не смотрит на нее, потому что сказанное им — правда, и сказанное Роном — тоже правда. Потому что, хотя его лучший друг, возможно, наконец-то получил часть славы, которую жаждал годами, теперь он видит ее такой, какая она есть на самом деле, но после всего сказанного и сделанного он все еще ожидает, что Гарри выйдет из этого сухим и спасет их как Избранный.       Потому что, хотя Рон и говорит, что это не вина Гарри, подсознательно он считает обратное.       Гарри подвел их. Потому что его там не было. Гарри Поттера там не было, и его никогда не будет везде, где люди хотят его видеть. Может, он никогда больше не будет Гарри, мальчиком, который поцеловал Драко Малфоя, как будто от этого зависела его жизнь, и мальчиком, которого война превратит в мужчину.       Внутренности Гарри, как свинец, вывернуты правдой, и когда он поворачивается, чтобы уйти, уйти куда-нибудь — куда угодно подальше отсюда, — голос Гермионы останавливает его.       — Гарри… — она судорожно вздыхает, и Гарри ждет, уставившись в песок. — Гарри, там, в М-мэноре… Драко Малфой был под проклятием Империус.       Взгляд Гарри фокусируется на раковине, изящной и розовой, с замысловатыми узорами. Сердце сжимается, дрожит и стучит, и это так больно, что приходится бороться за то, чтобы остаться на ставших ватными ногах. Перед глазами все расплывается, и последнее, что он слышит, прежде чем уйти, — дрожащий голос Гермионы, говорящий:        — Мне так жаль, Гарри…

***

      Драко смотрит на Антонина Долохова. На его лице кровь и пепел, и Драко знает, что если бы мужчина не был оглушен, он бы нахмурился, выругался и приказал бы Драко двигаться. Но Драко не двигается, и на мгновение у него возникает больное, безумное желание пнуть по носу главного, смакуя треск хряща, точно так же, как он сделал с Гарри Поттером в Хогвартс-Экспрессе больше года назад.       Но что-то останавливает, и вместо этого Драко смотрит на него и плюет, как хотел сделать все эти недели назад. Приятно наблюдать, как слюна скользит по темной щетине и подбородку Долохова, а затем Драко с ухмылкой переступает через него и уходит, хрустя туфлями по щебню и грязи. Туннели начинают рушиться, заклинания, которые Орден наложил на них, теперь распадаются из-за повреждений, и Драко планирует немедленно выбраться отсюда.       Воздух теперь тих, дементоры ушли, но тело Драко все еще дрожит от избытка удовольствия — серебряный олень Гарри выбегает из конца его палочки. Драко не удивлен формой своего Патронуса — у него перехватило дыхание при воспоминании о ласке, которую он видел в глазах Гарри, и понимании, что чувство в его груди реально, и что все, что произошло за последние полгода, тоже реально.       И хотя Драко окружен смертью и разрушениями, впервые за долгое время он позволяет себе удержать крошечную искру надежды в своей груди. Потому что он может наколдовать Патронус, о чем никогда не думал как о возможном. И все это благодаря Гарри. Но еще в нем живет чувство вины — чувство вины, которое угрожает поставить его на колени в любую секунду, потому что Гарри вернется ко всему этому в течение часа, а Драко не предупредил его, не смог предупредить. Но он ведь будет в безопасности, даже ненавидя Драко больше, даже желая ему смерти, Гарри будет невредим, и Драко должен напоминать себе, что только это имеет значение.       Он не позволяет себе думать о том, что не сможет повторить это снова, что Пожиратели Смерти узнают, что он сделал, а Гарри Поттер — тот, вокруг кого вращается война, и он всегда будет в опасности.       Мысли Драко обращаются к Уизли и Грейнджер, и он испытывает ужасное скручивающее ощущение в животе от мысли о том, что с ними случилось. Кажется, на долю секунды он видел их на другом конце заполненного дементорами коридора, но когда присмотрелся внимательнее, они уже исчезли, и теперь Драко просто надеется, что где бы они ни были, Гарри найдет их.       Пожиратели Смерти уничтожили большую часть защитников лагеря, поэтому Драко расслабляет плечи и размеренно вдыхает, готовясь аппарировать. Прежде чем исчезнуть, он слышит отдаленные вскрики тети, и ему становится плохо от мыслей о судьбе человека, который находится на другом конце ее палочки.       Когда Драко наконец возвращается в Мэнор, ему удается пройти незамеченным, потому что большинство других все еще в подземелье, но когда он толкает дверь в свои комнаты, Блейз Забини ждет его у окна. Он оборачивается с пустым выражением лица, и Драко задумывается, наблюдал ли Блейз, как он пересекал дорожку. Драко игнорирует его, подходит к кровати и наклоняется, чтобы вытащить сундук из-под нее. Бросив его на матрас, он распахивает шкаф и начинает вытаскивать мантии и рубашки.       — Что ты делаешь? — спрашивает Забини, его тон любопытен, но полон нехарактерного беспокойства.       — Ухожу.       — Ты не можешь.       — Но я это делаю.       — Но я только что видел, как ты сюда пришел. — Забини подходит ближе, но Драко отворачивается, хватает дневник и несколько перьев из-под стола и запихивает их в свой сундук. Он не знает, что сказать о том, что Забини наблюдал за ним, и, как ни странно, задумывается, а не беспокоился ли его старый одноклассник. — Обеты, — продолжает Забини, когда Драко не отвечает, — они убьют тебя.       — Мне все равно, — выпаливает Драко, взмахнув палочкой, чтобы аккуратно сложить содержимое сундука.       — Это из-за Поттера, да? — Вопрос Забини застает его врасплох, и Драко замирает. Его рука немного дрожит, но он успокаивает ее, надеясь стряхнуть оторопь, крепче сжимает палочку.       Драко думает, что все в его жизни связано с Гарри Поттером — может, это всегда было из-за Гарри, а Драко потребовалось семь лет, чтобы принять это. Драко собирается рассказать Забини какую-то искаженную вариацию правды, вместо того, чтобы отрезать — он уходит, потому что больше не собирается сражаться за неправильную сторону, даже если это убьет его. Потому что он сделает все, чтобы заслужить пару пылающих пронизанных любовью зеленых глаз, смотрящих на него, как будто он — причина, по которой крутится Земля. Потому что Драко скорее умрет в попытках, зная, что Гарри Поттер видит в нем кого-то достойного, чем умрет как Пожиратель Смерти.       Но Драко ничего не успевает сказать, потому что в следующий момент в коридоре раздаются торопливые громкие шаги, и глаза Драко расширяются, когда он шипит:       — Прячься.       Забини настороженно поднимает бровь, скользит в ванную и исчезает за открытой дверью.       Драко успевает только поспешно засунуть сундук обратно под кровать, прежде чем Антонин Долохов врывается в двери, и Драко сожалеет, что не поставил защиту на них и не сломал ублюдку нос, когда у него был шанс. Потому что Долохов все еще в пятнах крови и сажи, и он выглядит безумным, невменяемым с оскаленными зубами, когда его глаза падают на Драко, и он рычит:       — Ты… ты ебаный маленький сукин сын!       Долохов хватает его за воротник, трясет, кричит и ругается, и между ними нет места, чтобы Драко смог поднять палочку и защититься. Кулак Долохова прилетает в его скулу, потом в нос, и Драко скорее чувствует запах, чем ощущает густую медную красноту, стекающую по подбородку. Драко едва может дышать — кровь затекает ему в рот и горло. Он булькает и кашляет, забрызгивая Долохова кровью и приводя его в ярость. Боль пронзает челюсть, живот, а затем Драко оказывается на полу, а голова едва не влетает в столбик кровати.       Долохов оказывается на нем спустя секунду, дергает вверх и кипит:       — Ты подлый маленький ублюдок, Малфой, и я доберусь до тебя… клянусь, доберусь, и это будет так чертовски вкусно, что…       Драко пытается ткнуть его палочкой, но прежде чем успевает произнести хоть одно заклинание, Долохов выхватывает палочку Нарциссы Малфой и швыряет ее через всю комнату.       — Я доберусь до тебя, — рычит он, низко наклоняясь к уху Драко. Драко лягается, пытаясь оттолкнуть Долохова, практически сидящего на нем, но тот только откидывается назад и так резко впивается коленями в живот, что Драко давится воздухом, который попадает в горло вместе с кровью. — Я достану тебя, когда вокруг будет летать так много проклятий, что ты не узнаешь, какое тебя настигло. И никто никогда не узнает. Папочка не узнает. Они все подумают, что твой драгоценный Поттер убил тебя! — Долохов издает экстатический смех, больше похожий на животное урчание, а затем смотрит на Драко, пальцами сжимая его шею. — Но я буду знать. Я буду знать, что ты был всего лишь драгоценной шлюхой Поттера, и что ты умер, крича на другом конце моей палочки, умоляя о смерти — умоляя меня убить тебя!       Драко дергается, бесполезно поднимая руки в попытке оттолкнуть нападающего, но Долохов просто хватает его запястья, прижимая их над головой. Боль концентрируется в локтях из-за неестественного угла, и Драко стискивает зубы, желая, чтобы у него была сила убивать только взглядом.       — Иди на хуй, — шипит он сквозь напряжение в шее, ненавистью обжигая язык.       Что-то темнеет в почти черных глазах Долохова, его взгляд скользит по телу Драко, пока тот задыхается от возмущенной ярости, уже сожалея о выборе слов.       — Таким ты был для Поттера, а? Малфой — шлюха, которую трахает Избранный. Это ты делал все эти месяцы, Драко? — Одна рука Долохова отпускает запястья Драко, когда Связывающее заклинание занимает ее место, другая рука все еще сжимает горло, удерживая, и Драко чувствует первую на животе, на пряжке ремня…       Он паникует — изгибается, дергается и пытается подняться на колени, но мужчина весит столько же, сколько гребаный тролль, и внезапно Драко пугается. Долохов смеется, садистски и явно забавляясь, и Драко понимает, что в его глазах виден страх, но ничего не может с этим поделать — он вообще ничего не может сделать. Драко никогда не думал, что нечто подобное когда-либо случится с ним, вообще может когда-либо случиться, но это происходит, и это не Гарри, и, блять, Драко настолько беспомощен, ему так страшно…       И вдруг Долохов вскрикивает, жмуря глаза, и валится с него на пол. Драко немедленно садится, путы спадают с его запястий, когда он видит Блейза Забини, одновременно растерянного и вызывающего, с палочкой Нарциссы в руке, направленной на Долохова. Напряжение боли теперь покинуло лицо мужчины, но Драко хочет, чтобы оно все еще было там, хочет, чтобы оно съело его живьем, потому что Долохов улыбается, глядя на Забини с весельем и намеком, когда усмехается:       — Забини. Присоединишься к нам?       — Убирайся. — Забини указывает палочкой в сторону двери, и, несмотря на спокойный голос, в глубине его взгляда горят ненависть и гнев, столь же сильные, как и у Драко.       Долохов смеется, но палочки нет у него в руке, и он так же хорошо, как и Драко, знает, что у него нет возможности вытащить ее до того, как Забини успеет среагировать.       — ВОН! — вот он — первый и, возможно, последний раз, когда Драко видит, как его друг, ну или, может быть, не друг, повышает голос, теряет контроль, и хотя Драко завистно, он гордится.       Пожиратель Смерти неохотно признает свое поражение и, бросив последний вызывающе жестокий взгляд на Драко, хромает из комнаты со словами:       — Увидимся, Малфой.       Как только двери захлопываются, Забини запирает их и накладывает чары, а затем смотрит на Драко, который все еще лежит на полу, чувствуя себя униженным, пристыженным и отвратительным. Драко тоже нервничает, потому что он все еще без палочки и не знает, может ли он доверять слизеринцу, который только что спас его от чего-то ужасного.

***

      — Когда все это закончится, Гарри?       Гарри слышит слова Робардса, как будто принесенные ветром. Небо медленно становится оранжевым, придавая миру темные оттенки, когда Гарри сидит один на скалистой вершине утеса. Прошло несколько часов, и ни Рон, ни Гермиона не пришли к нему. Гарри сожалеет, несомненно сожалеет, но сожалеет о стольком, что иногда необходимости извиняться просто недостаточно.       И Гарри не знает, когда все станет настолько другим, чтобы это изменилось, не знает, когда все закончится. И он ненавидит Робардса за то, что он спросил его об этом, и ненавидит Грюма за то, что он привел их в смертельную ловушку, ненавидит его за то, что он умер. Но себя Гарри ненавидит больше всего.       Драко Малфой был под проклятием Империус.       Гарри этого не заметил — как он мог этого не заметить? Это должно было быть ясно, как день, так же ясно, как улыбка Драко, когда тот справился с бестелесным Патронусом. Но Гарри был слеп, так слеп — чего еще он не видел?       Гарри поднимает камень и бросает его с утеса. Он не слышит, как тот ударяется о воду, но слышит свист его падения, эхо, которое твердит, что он все-таки лжец.       Раздаются шуршащие шаги по камням, кто-то подходит к нему сзади, но Гарри просто тянется за другим камнем, намереваясь игнорировать пришедшего, потому что ему все еще слишком больно.       Но это не Рон, на которого Гарри надеялся и которого боялся, и не Гермиона.       Это Ремус Люпин, и его лицо измотано и обветрено больше, чем скала, на которой Гарри сидит. Морщины на его лице глубокие, проложенные усталостью битвы, и есть что-то нерешительное в том, как он смотрит на Гарри, прежде чем опуститься рядом.       — Грюм мертв, — Гарри говорит это, потому что чувствует, что ему это нужно. Он говорит это, чтобы Ремусу не пришлось.       Ремус ничего не отвечает, только смотрит на серый цвет океана, и Гарри почти говорит ему не делать этого, потому что знает, что если Ремус будет смотреть слишком долго, то утонет — и будет слишком легко притвориться, забыть. Но затем Ремус качает головой, короткое слабое движение, которое Гарри едва улавливает. Его взгляд останавливается на Гарри, и когда он не отводит глаза, Гарри сглатывает и спрашивает:       — А остальные?       Потому что он должен знать, даже если появится еще больше безликих имен, добавивших вес в его сознании, больше людей, вина за смерти которых лежит на нем. Гарри знает, что это так, и Рон тоже знает, и Гарри почти не хочет слышать ответ, потому что не может вынести даже мысли о том, чтобы этот мужчина тоже думал, что все это его вина.       — Некоторые добрались сюда. Луна и Дин, Билл. — Гарри кивает, ждет. — Робардсу удалось сбежать с приличным количеством людей, они собираются обосноваться где-то на севере… Мы устраиваем небольшую церемонию для Грозного Глаза — и для других — здесь, через несколько дней.       У Гарри перехватывает горло, и он бросает камень, за который держался слишком долго, в темную удушающую бездну моря. На этот раз он слышит всплеск, потому что ветер затих, и потому что мысли тоже намного тише.       — Ты сделал достаточно, Гарри, — голос Ремуса мягок, и Гарри хмурится, потому что знает, что Ремус не имеет в виду, что он уже достаточно бросил камней, знает, что он имеет в виду, что он сделал достаточно в этой войне. Гарри не согласен, потому что не считает, что хоть чего-то будет достаточно. — Твои родители гордились бы тобой.       Блять… слезы жгут, жгут под веками, как будто борются с холодным ветром, и Гарри хочет быть сильным, хочет сражаться, потому что плакать — это то, что нужно делать после войны, а не во время нее. Но он не вырос с пятью братьями, он не знает, как держать лицо, когда горе становится слишком сильным. И он скучает по Драко, боже, он скучает по нему.       Гарри глубоко вдыхает соленый воздух, смотрит на тускнеющий закат, пока глаза не высыхают, а затем голосом, который, как он надеется, непоколебим, говорит:       — Патронус Тонкс изменился, потому что она была влюблена в тебя.       Теперь настает очередь Ремуса поднять маленький камень, он мгновение взвешивает его на ладони, а затем тоже запускает со скалы. В этом жесте Гарри видит все, что не может компенсировать сдержанное поведение Ремуса, он видит вину и сожаление, отбрасывающие свои тени, мучающие его за то, что он влюбился в того, кого боится ранить. И никогда еще Гарри не чувствовал себя таким близким этому человеку, таким похожим в чем-то, что они не могут исправить, не могут изменить. Потому что он знает, что, хотя Ремус и может думать, что дистанцирование от семьи изменит ситуацию, он не может себе этого позволить, как и Гарри не может перестать любить Драко Малфоя.       Мгновение Ремус смотрит на свои ладони, вместо которых через несколько дней окажутся тяжелые лапы, а затем сжимает их в кулаки, смотрит на него сквозь завесу нечесаных волос, и внезапно Гарри охватывает острое желание выпалить:       — Кажется, мне нравятся парни.       Или, может, только один парень.       Под ними волны ударяются о скалы, омывая их морскими брызгами, и Гарри требуется почти минута, чтобы понять, что он сказал это вслух, и что взгляд Ремуса превратился из шокированного в удивленный.       Гарри, униженный, чувствует, как щеки пылают, но, как ни странно, внутри все ощущается намного легче, и он не может не представить, что сидит здесь, исповедуясь собственному отцу. Он задумывается, гордился бы отец им и что бы сказал Сириус, если бы у Гарри когда-нибудь был шанс рассказать ему. Но все это, кажется, не имеет значения, потому что Ремус фыркает, хлопает Гарри по плечу и смеется. А затем обнимает его за шею и притягивается в объятия, одновременно раздраженные и нежные.       — Сириус однажды сказал мне что-то подобное, — говорит Ремус после того, как отпускает Гарри, и улыбается, усталость в его глазах покрыта ностальгией.       — Он… он сказал такое? — спрашивает Гарри, сбитый с толку и чувствующий сначала некоторое облегчение, а затем сожалеющий еще больше о том, что Сириуса больше нет в живых, чтобы поговорить с ним.       Ремус кивает, выражение его лица несколько волчье, и Гарри улыбается, несмотря на печальные мысли. Но затем Ремус становится серьезным, в его глазах появляется отдаленный оттенок понимания, и желудок Гарри переворачивается от осознания того, что они оба, вероятно, думают об одном и том же, о пасмурном дне на площади Гриммо, когда Ремус привел Драко Малфоя на порог Гарри и навсегда изменил его жизнь.       — Прости меня, Гарри, — начинает Ремус, и Гарри сжимает зубы, потому что не думает, что сможет вынести еще одно извинение, не после того, как последнее оставило его пустым, и не когда сам все еще должен одно извинение. — Твои друзья рассказали мне, что случилось.       Гарри знает, что Ремус сожалеет о том, что вообще оставил их с Пожирателем Смерти, но Гарри не хочет, чтобы он сожалел, потому что Драко не Пожиратель Смерти, Гарри понимает это сейчас, понимает, что даже если он носит Метку, его сердце совершенно чистое. Но теперь, вероятно, слишком поздно, потому что Гарри предал его, решил, что он убийца, оставил его, и Драко никогда больше не захочет быть с ним. Поскольку Гарри лучше, чем кто-либо другой, знает, что есть точка, после которой повернуть назад становится невозможно, и хотя раскрасневшееся, искреннее выражение страсти на лице Драко и его сияющий Патронус умоляют Гарри поверить, что они еще не достигли этой самой точки, Гарри не может не чувствовать, что сам уже достиг ее, и не знает, сможет ли когда-нибудь простить себя.       Гарри прочищает горло, ботинком отправляя несколько камешков в полет, и пытается сосредоточиться на мыслях о друзьях.       — Как они?       — Они дают тебе пространство, — медленно отвечает Ремус. — Они любят тебя, Гарри, и если есть что-то, что я за свои годы понял, так это то, что дружба очень важна. И ты удивишься, узнав, как далеко пойдут настоящие друзья, чтобы поддержать тебя, Гарри. — Его рука снова ложится на плечо Гарри, сжимает, а затем Ремус встает, отряхивает брюки и поправляет кардиган. Он дарит Гарри последнюю улыбку, прежде чем уйти тем же путем, каким пришел.       Гарри знает, что Ремус прав. Он думает о своем отце и о Сириусе, и о том, что они провели часы кропотливой ужасной концентрации и работы с заклинаниями, чтобы стать Анимагами и держаться рядом с Ремусом. Гарри скорее умрет, чем потеряет Рона и Гермиону, и вдруг ему больше всего на свете хочется пойти и поговорить с ними, извиниться.       Но прежде чем он успевает остановить себя, мысли возвращаются к Драко, к доказательству того, что может только говорить о любви, и он обнаруживает, что пальцы тянутся к карману, где мешочек из ишачьей кожи лежал с тех пор, как он поспешно накинул одежду все эти часы назад. Он хочет вытащить крошечное деревянное поле для квиддича, но вместо этого пальцы касаются чего-то холодного и гладкого, и он вытаскивает золотой снитч, оставленный ему Дамблдором.       Шарик сверкает почти таким же цветом, как небо, и Гарри смотрит на него и смотрит, пока в момент полного безумия не прижимается к нему губами.

***

      Драко спрашивает себя, нужно ли поблагодарить, ведь это будет стоить ему того небольшого количества гордости, которое у него осталось, а Забини не выглядит так, будто хочет благодарности. Оказывается, Драко слишком удивлен, чтобы вообще что-то говорить, потому что Забини пересекает комнату и протягивает палочку рукоятью вперед, чтобы Драко взял ее.       Драко моргает, подозрение и замешательство борются внутри него. Он быстро берет палочку и встает на ноги, а потом поворачивается и шепчет заклинания, чтобы избавиться от крови с лица и убедиться, что нос более-менее ровный. На несколько секунд Драко вспоминает, как Уизли избил его в коридоре возле ванной, когда Гарри нашел его. И хотя Драко презирал его помощь тогда, он сделал бы все, чтобы получить ее снова сейчас.       Драко встряхивается, наклоняется, чтобы вытащить сундук, но его останавливает Забини, когда говорит:       — Я никогда не был одним из вас. — Драко фыркает, готовый бросить язвительное оскорбление через плечо, потому что уже слышал это раньше и не имеет никакого желания слышать снова, когда Забини продолжает: — Я начал с другой стороны решетки.       Драко хмурит брови, сужает глаза и выпрямляется, боль все еще ощущается в животе.       — Что?       Забини смотрит не на него, а в открытое окно на темнеющее небо.       — Ты спросил, что я здесь делаю.       — Да, две недели назад. — Драко сопротивляется желанию нахмуриться, скрестить руки на груди, возможно, даже огрызнуться на Забини и сказать ему, чтобы он уже выплюнул все, что хочет сказать.       Забини продолжает, как будто не слышит Драко, или ему просто все равно.       — Они забрали меня из Хогвартс-Экспресса. Думали, что я им помогу. Еще они взяли Луну. — Что-то спорадическое и теплое мерцает за его вышколенным выражением лица. — Я не хотел участвовать в этом — я хотел получить образование. Но вместо этого получил месяцы в подвале…       — Тогда как ты выжил? — спрашивает Драко с некоторой горечью.       Глаза Забини вспыхивают.       — Сторговался.       Драко открывает рот, чтобы возразить, потому что не может придумать ничего такого, что Забини мог бы предложить Пожирателям Смерти, но потом вспоминает, что у Забини нет палочки, вспоминает слова, брошенные ему Долоховым, и что-то отвратительное и ужасное начинает оседать в животе.       — А… а Лавгуд?       — Они обещали, что не причинят ей вреда.       Драко кивает, теперь лучше понимая неприкасаемость Блейза Забини и удивляясь, что он действует так, будто ничто не может его смутить, повлиять на него. Драко хотел бы думать, что когда-то был таким же, но знает, что его всегда подпитывал огонь, особенно когда речь шла о Гарри Поттере. Мысли о Гарри вырывают несколько сильных эмоций на передний план сознания, и серые глаза расширяются, когда части мозаики начинают вставать на свои места, и его недоверие переходит в изумление.       — Так ты влюбился в нее? — Драко удивляется тому, что не видит необходимости фыркнуть, потому что уверен, что мальчик, которым он был в прошлом, определенно бы фыркнул, а Забини выглядит так, будто ждет этого.       — Ты влюбился в Поттера, — парирует он обвиняющим голосом, который так и твердит «Ты не лучше», но еще напоминает о единственной причине, по которой он сейчас дышит.       Драко не отвечает, только смотрит на свой сундук, неловко менее склонный продолжать собирать вещи, как будто не решаясь оставить Забини одного.       — Скажи ему спасибо, когда увидишь. За спасение Луны.       Драко судорожно вдыхает, потому что Гарри спас Луну, забрал ее отсюда, но не забрал его. В конце концов Гарри и так спасал его много месяцев своими поцелуями и успокаивающими прикосновениями. Но Драко не сможет ничего сказать ему, потому что внутри такое тошнотворное, душераздирающее чувство, что в следующий раз он увидит его в конце.       Он оборачивается, готовый сказать это Забини, но встречает невозмутимый понимающий взгляд.       — Мы скоро встретимся с Поттером в Хогвартсе. Темный Лорд рассчитывает на это.       Рот Драко закрывается, и он думает о выборе и храбрости и о том, что правильно, даже если это самый длинный, самый трудный путь, который он когда-либо выбирал. Драко думает о Мече в заднем кармане и обо всем, что он еще не сделал, не сказал. Он думает о Гарри, о том, что, хотя телом он и находится не на той стороне, сердцем он на правильной. И Драко может только надеяться и молиться, что если они когда-нибудь выберутся из этого живыми, Гарри будет там, снова дожидаясь его, дожидаясь услышать правду.       — Ты можешь сказать ему сам. — Драко засовывает свой сундук обратно под кровать, где тот будет лежать и пылиться еще долгое время. Потому что он не собирается сдаваться, пока нет. — А теперь скажи мне, кто, блять, забрал твою палочку?