Искушение на фронте

      Когда Гарри наконец возвращается на пляж, солнце почти полностью скрывается за спокойным океаном. Вдалеке виднеются две женские фигуры, медленно идущие бок о бок, темные тени от них стелются по песку. Гарри узнает Гермиону и Луну, и они вызывают у него странное умиротворяющее чувство в груди, из-за которого ему совершенно не хочется заходить внутрь.       Несмотря на то, что он отчаянно хочет рассказать Рону и Гермионе о словах, которые только что заметил на Золотом Снитче, это подождет, потому что сначала нужно извиниться перед ними, но, хотя и желание поговорить тоже сильно, Гарри полагает, что это тоже может подождать.       Он поворачивается, поднимается по ступенькам крыльца и открывает причудливую маленькую деревянную входную дверь. Прихожая тихая и уютная, выкрашенная во французский синий цвет и украшенная изящными тумбочками и семейными портретами. Во всем тут видна Флер, но бесчисленные фоторамки, заполненные улыбающимися Уизли, несомненно, от Билла.       Гарри осторожно пробирается навстречу низким голосам и, нырнув под винтовой лестницей, которая с тоской напоминает о Норе, оказывается в дверном проеме кухни.       Билл сидит за маленьким круглым столом напротив Дина Томаса. Перед обоими дымящиеся кружки, и они смотрят на Гарри, когда тот входит. Флер поворачивается от плиты и улыбается ему, длинные серебристые волосы каскадом спадают по ее спине. Гарри внезапно чувствует себя неловко — ему хочется выбежать на улицу и зарыться головой в песок, потому что он не думает, что заслуживает быть здесь — в безопасности, и ему улыбаются так, будто он не убил людей, особенно когда он замечает, что у Дина рука на перевязи.       — Привет, Гарри, — устало произносит Дин, но его карие глаза теплые.       Гарри пытается улыбнуться в ответ, но, вероятно, вместо этого выходит лишь гримаса.       — Привет… э-э-э… вы не видели Рона?       — Он наверху, — ободряюще говорит Билл. — Первая комната слева.       — Спасибо, — Гарри кивает, прежде чем вернуться в дверной проем. Иногда он спрашивает себя, почему все Уизли не ненавидят его, ведь они знают, какое бесчисленное количество раз за последние семь лет он подвергал Рона опасности. Гарри мимолетно думает о Дурслях и задается вопросом, понимает ли он теперь их неизлечимую ненависть к нему. Покачав головой, Гарри решает, что нет, он никогда не поймет Дурслей.       Он достигает первой площадки и останавливается, стуча более резко, чем намеревался, и молча проклинает себя, когда дверь открывается, чтобы явить Рона, нерешительно стоящего внутри, высокого и удрученного.       — Привет, — бросается Гарри, слегка запыхавшись. Рон смотрит на него так, словно вообще не верит, что Гарри пришел, поэтому Гарри глубже засовывает руки в карманы и спрашивает: — Я войду?       Рон отступает, позволяя Гарри пройти в комнату, которая выглядит так же, как коридор внизу. Он оборачивается, ему нужно сбросить груз с плеч, но когда он открывает рот, Рон успевает первым:       — Прости, приятель.       Гарри хмурится.       — Что… нет, я…       — Ты был прав. В том, что сказал. — Рон опускает глаза в пол.       — Но я все равно не должен был так говорить… и я… я все равно должен был быть там. — Гарри проводит рукой по волосам, уныло опускаясь на подоконник, думая, что его извинения совсем не соответствуют плану.       — Ты был с Малфоем, — Рон говорит это просто как факт, и хотя в его голосе нет отвращения, есть что-то странно близкое к принятию, и от этого Гарри замирает в безмолвии. Он не может отрицать этого, не может лгать, и тогда глаза Рона встречаются с его, измученными и побежденными. — Миона говорит, что ты лю… — Рон сбивается с дыхания, слово «любишь» застревает у него в горле, как что-то неприятное. Рон вздыхает как будто бы всем телом, когда опускается на край кровати.       Гарри почти хочет, чтобы Рон сказал это, хотя бы для того, чтобы у него самого была причина рассказать миру, рассказать всем, кто будет слушать, что он влюбился в своего врага. Но Рон просто смотрит в пол, склонив голову и сложив руки вместе, а когда в конце концов заговаривает, то выдает:       — Мы видели оленя, Гарри.       Как будто обдумать тот факт, что кто-то вроде Драко Малфоя может любить Гарри, легче, чем поверить, что его лучший друг способен любить Пожирателя Смерти. Гарри проглатывает горечь на языке, поворачиваясь, чтобы посмотреть в окно на темнеющее небо. Ниже он может разглядеть Гермиону и Луну, возвращающихся в коттедж, когда Рон говорит:       — Она сказала, что не открылась тебе, потому что ты бы вернулся за ним.       Веки Гарри закрываются, челюсти сжимаются и разжимаются, когда он выпускает дыхание, потому что это правда, он бы вернулся. И если бы он сделал это, они бы никогда не достали кубок.       Гарри прислоняет голову к окну, задаваясь вопросом, наступит ли когда-нибудь момент, когда он будет вынужден выбирать между друзьями и Драко Малфоем. Эта мысль вызывает у него тошноту, и сквозь стиснутые зубы он спрашивает:       — Ты ненавидишь его?       Рон поднимает глаза с сжатыми в тонкую линию губами, и хотя Гарри все еще ждет ответ, это все равно подталкивает его ощетиниться.       — Не уверен, что когда-нибудь перестану ненавидеть его, Гарри, но ради тебя, ради тебя, я надеюсь, что он переживет это, — это звучит так, будто Рон не совсем согласен с самим собой, но когда его голубой взгляд останавливается на Гарри, в нем плескается честность, от которой Гарри забывает, как отчаянно он надеется, что Драко переживет это.       — Значит… значит, тебе все равно, что я… ну, знаешь…       — Что? — фыркает Рон, и уголок его рта приподнимается. — Что тебе нравятся парни? — он делает паузу, пожимая плечами. — Нет, не совсем. Хотя, я не могу сказать, что думаю, что ты выбрал правильного парня, — он пытается пошутить, но его нерешительный смешок совсем не достигает Гарри. Рон прочищает горло. — Малфой всегда будет острым мерзавцем, но если Гермиона простила его, после того, что он… ну… то… то этого… этого должно быть достаточно для меня, не так ли?       — Спасибо, — бормочет Гарри, не уверенный, вызывает ли только что услышанное желание радостно прыгать или заснуть и никогда не просыпаться, и после нескольких напряженных секунд он решает воспользоваться тишиной и быстро говорит: — И прости за то, что было раньше.       Рон поднимает глаза, хмурится, и на мгновение они возвращаются в класс зельеварения, стоят перед старым шкафом и толкают друг друга в желании схватить более новый учебник. Без той книги Гарри никогда бы не оставил шрамы на коже Драко Малфоя, без той книги жизнь Гарри, возможно, была бы совсем другой. Рон выиграл тогда, но Гарри выигрывает сейчас, и внезапно они оба смеются, и это так правильно, что Гарри не хочет останавливаться. Но он должен прекратить, потому что идет война, и хотя смех кажется правильным, он чувствует себя неправильно. Гарри встает и хлопает Рона по плечу, и в пожатии руки надеется передать все, что не может сказать, все извинения и благодарности, которые заслуживает лучший друг. Затем дверь открывается, тихо щелкнув, и, оглянувшись через плечо, Гарри видит Гермиону, стоящую на пороге, кусающую губу и выглядящую такой встревоженной и сломленной, что Гарри хочет обнять ее.       Больно знать, что она сделала, но еще больнее то, что Гарри должен был это понять, но не понял. Гарри думает о Ремусе, о Ремусе, который живет своей жизнью, цепляясь за призраки воспоминаний о друге, о Ремусе, который остался последним. И Гарри понимает, что некоторые вещи слишком важны, чтобы отказаться от них, даже если они оседают кислотой в желудке, сжигающей и поглощающей его. Он знает, что Гермиона была права, и именно поэтому обнимает ее, притягивает в свои объятия и сжимает. И она знает, что прощена, но ее ответные объятия твердят о том, что она не ожидала, что он когда-либо простит ее, и осознание этого действует как бальзам, сглаживающий грубые трещины фасада их доверия.       — Эй, — окликает Рон через некоторое время, его тон шутливый, но серьезный, и Гарри отступает с ухмылкой и поднятой бровью, слова Рона так и звенят в его голове: «Когда все это закончится, я попрошу ее выйти за меня замуж».       Гарри усмехается, а затем рассказывает им о Золотом Снитче.

***

      Драко накладывает на себя столько чар Сокрытия, сколько может вспомнить, но почему-то все еще потеет от мыслей, что их недостаточно. Несмотря на то, что в Мэноре практически нет Пожирателей Смерти, у Драко мороз по коже от мысли о том, что кто-то будет ждать его за углом.       Гостевые комнаты расположены на нижнем этаже, и Драко становится тошно от того, что Забини с абсолютной уверенностью сказал ему, какая из них принадлежит Антонину Долохову. Одно только имя посылает копья отвращения в яму желудка Драко, но мысль о том, что его однокурсник был там достаточно раз, чтобы запомнить дорогу, заставляет ненависть клокотать внутри так, что Драко начинает тошнить.       Драко останавливается у правой двери, темной и громоздкой, от нее по телу пробегает дрожь. Он не был в этой части Мэнора годами, надеясь, что это будет в последний раз, он взмахивает палочкой и произносит заклинание Обнаружения себе под нос. Сердце останавливается, когда он понимает, что внутри кто-то есть, тот, кто может быть только Долоховым, и тот, кто, если заклинание сработало правильно, очевидно, спит.       Драко застывает на месте, раздумывая, а не стоит ли ему бежать отсюда к черту и просто сказать Забини, что он не смог найти его палочку. Но он немедленно отталкивает эту мысль, потому что, хотя Слизерин и не про сентиментальность, Слизерин про то, чтобы отдавать долги. И прямо сейчас Драко должен Блейзу Забини услугу, и более того, он неожиданно обнаруживает, что хочет помочь ему, он хочет вытащить Забини отсюда так же сильно, как хочет выбраться сам.       Пытаясь проглотить страх, Драко торопливо накладывает Заглушающее заклинание на дверь и издает неслышный вздох облегчения, когда открывает ее без скрипа. Он скользит в комнату, и дверь все еще беззвучно закрывается за ним. Запах виски мгновенно обжигает ноздри, заполняет горло и заставляет жаждать самого маленького глотка воды. На полу разбросаны пустые стеклянные бутылки — одни разбиты, другие нетронуты, а затем взгляд Драко падает на мужчину, который без сознания валяется на кровати. Рот Долохова полуоткрыт, черная сажа все еще марает его лицо, ноги свисают с края матраса, а туловище лежит по диагонали, как будто сон нагнал его неожиданно и толкнул в спину.       Драко подумал бы, что он мертв, если бы не медленные движения его спины. И его внезапно охватывает почти неконтролируемое желание убить. Это не займет много времени, все, что ему нужно сделать, — прошептать правильное проклятие или вытащить Меч Гриффиндора из заднего кармана и воткнуть его в грудную клетку ублюдка. Драко ухмыльнулся бы от мысли о том, что подумал бы героический Годрик, если бы узнал, как используется его ценное оружие, но он слишком, слишком занят борьбой с внезапной жаждой крови и дрожащими руками. Он не может этого сделать, он знает, что не может, но о, как же хочется. Обеты, вероятно, убьют его первым, а даже если не убьют, Пожиратели Смерти узнают, что это сделал именно Драко, и тогда все будет кончено.       Драко встряхивается, желая покончить с этим и убраться к черту, и бросает на спящего последний взгляд отвращения, прежде чем в срочном порядке оглядеть комнату. Он не осмеливается призвать палочку Забини, опасаясь, что она издаст какой-нибудь шум, когда вылетит из укрытия, и из-за отсутствия вещей в комнате Драко предполагает, что она может быть или в шкафу, или в прикроватной тумбочке.       Быстро подумав и придя к выводу, что Долохов — человек, который сутками не меняет мантии, Драко решает сначала проверить прикроватную тумбочку, поэтому на свинцовых ногах тащится вперед. Руки и лоб потеют к тому времени, как он молча опускается на колени и, наложив то же заклинание на дверцы ящичков, осторожно открывает первый. Он пуст, если не считать нескольких галеонов и перочинного ножа, и, стиснув зубы, Драко переходит к следующему.       Второй ящик заперт, и сердце взволнованно бьется, но ухает в желудок. Он не открывается обычными отпирающими заклинаниями, поэтому, тихо прошептав ругательства, из-за отсутствия вариантов Драко снова открывает первый ящик и достает перочинный нож. Он вонзает лезвие над замком нижнего ящика в попытке открыть его. Дерево гремит, потная ладонь почти соскальзывает с лезвия, а Долохов бормочет что-то во сне.       Нервы на пределе, и в груди сердце колотится так сильно, что становится больно, поэтому Драко закрывает глаза на секунду, успокаивает свой разум и думает о Гарри.       Нож еще немного давит на металлический замок, и тот со щелчком открывается.       Палочка Забини — единственный предмет там, и Драко выбрасывает руку, чтобы схватить ее, как только видит. Он поспешно кладет ее в карман и, затаив дыхание, накладывает новое Запирающее на ящик, надеясь, что ущерб, который он мог нанести дереву, не будет замечен, если Долохов не соберется вдруг брать палочку.       Раздается еще одно бормотание, за которым следует шипение. Выпрямившись, Драко обращает свой окаменевший взгляд на Долохова, но его глаза все еще закрыты, только зажмурены от беспокойного сна.       Драко пятится к двери, не желая отводить взгляд из страха, что мужчина внезапно проснется и обнаружит его, и когда спина соприкасается с дверной ручкой, его наполняет такое самодовольство от выполненного долга. И он уходит, в целости и сохранности. Ну, насколько это возможно, когда орда Пожирателей Смерти должна прибыть в любой момент.       Драко спешит вверх по лестнице вестибюля и дальше по главному коридору Восточного крыла. Он останавливается, чтобы снять чары Сокрытия, но замирает как вкопанный, когда дверь в кабинет отца открывается, и бледный Люциус Малфой встречает его с подозрительным удивлением.       — Драко. Что ты здесь делаешь?       Холодный ужас пронизывает Драко, и в кармане он чувствует палочку Забини, как тяжелую веточку вины. Но он не должен быть виновен, не должен быть — и вдруг вина уходит. Приходит ярость. Потому что вот этот человек, посвященный в дела сумасшедшего, довольствующийся тем, что его собственному сыну прохода не дают и угрожают прямо у него под носом, позволяющий пользовать подростка, а затем выбрасывать его.       — Это был ты? — хрипло сплевывает Драко. — Ты больной ублюдок!       Люциус становится, если это возможно, еще бледнее, но его глаза темные и удивленные. Он понимает, о чем говорит Драко. Драко уверен, что понимает.       — Ты отвратителен!       Взгляд Люциуса устремляется по коридору из опасения, что их подслушают, а затем останавливается на сыне.       — Как ты смеешь… я не принимал участия…       — Но ты все равно позволил этому случиться! И это так же отвратительно! Это так же, блять, отвратительно!       Драко знает этот взгляд, знает рушащийся фасад человека, которому хватит, который больше не может этого вынести. Он знает его, потому что этим же самым взглядом отец одарил его, когда Драко был обезумевшим после исчезновения матери.       Драко готов к удару наотмашь. Его кулак поднимается, отбрасывает руку отца, зубы оскаливаются в рычании, а волосы падают на глаза. И тогда лицо Люциуса озаряется пониманием, и он отшатывается. Но Драко все равно, неважно, чувствует ли его отец сожаление, стыд или вину, ему все равно.       — Меня тошнит от тебя, — говорит Драко, а затем поворачивается и больше не оглядывается, чтобы посмотреть, что оставил позади, не останавливается, чтобы подумать о том, почему его отец здесь, а не там — в ужасающей коварной битве.       Он только идет вперед, и, когда распахивает дверь в свои комнаты, Забини ждет его.       Забини расхаживает взад-вперед и при появлении Драко поспешно оборачивается, его темные черты лица практически складываются в разочарованную гримасу. Но затем Драко закрывает за собой двери и вытаскивает палочку из кармана, и темные глаза загораются изумлением.       Драко вручает ее ему, и Забини без колебаний принимает ее. Нет никакого «Спасибо», и Драко доволен, потому что он не планирует благодарить Забини за то, что случилось ранее, так что проще, легче, если они просто продолжат взаимное бессловесное понимание того, что в этом аду, называемом войной, у них есть спины друг друга.       Забини кивает, и Драко кивает в ответ.       — Либо это, либо обет, — равнодушно говорит Забини мгновение спустя, и Драко хмурится, раздумывая, что бы выбрал он, если бы перед ним предстал такой выбор. Обет в случае Забини был бы другим, более мерзким, и одну напряженную секунду Драко радуется, что Забини предпочел потерять палочку.       Ему не нужно говорить Забини, чтобы тот был осторожен, чтобы убедился, что никто не увидит его с ней. Ни один из них ничего не говорит, когда Забини тихо уходит. Драко остается рухнуть на кровать. С неровным вздохом он опускает голову на руки, скучая по Гарри Поттеру каждым дюймом своего тела.

***

      Похороны Грюма проходят в пасмурный день первого мая. Дует легкий ветер, и доносится запах моря, окружающий их панихиду. Гарри думает, что Грюму понравилось бы, понравилось бы небольшое количество людей и то, что он будет вечно спать в быстротечном месте. Океан всегда меняется и сохраняет постоянную бдительность днем и ночью.       Гарри бросает горсть земли, наблюдая, как ветер пытается разнести ее.       Никто не плачет, и Гарри думает, что Грюму это тоже понравилось бы. У Гермионы по щеке стекает слеза, но она вытирает ее прежде, чем кто-то успевает заметить. Однако Гарри замечает и думает, что ее печаль больше связана с самой смертью, чем с человеком, который лежит перед ними.       Гарри не позволяет себе поддаваться печали, пока нет, потому что он знает — если начнет, то не сможет остановиться и потеряет из виду то, что важно, то, что должно быть сделано. Он знает, что будет легче оплакивать всех вместе, чем по отдельности, и он предпочел бы, чтобы смерть вырвала кусок его сердца сразу, чем откалывала кроху за крохой.       Луна произносит несколько слов, ее мечтательный голос почти неотличим от шелеста листьев. Если бы это было в любой другой день, Гарри бы улыбнулся сказанному ей, и, он уверен, Рон бы тоже фыркнул, но сегодня они отправляются на войну, и Гарри понимает, что будет еще больше.       Ремус говорит больше всех, и его горсть земли падает на вскопанную землю с мягким шелестом. Этот звук подводит какую-то черту, и сердце Гарри сжимается. Рон берет Гермиону за руку, и до сих пор Гарри не осознавал, что собственная рука ощущается такой пустой.       Гарри закрывает глаза, позволяя ветру коснуться его щек, но, когда открывает их, уже не стоит среди друзей на пляже, рядом с рощей больших деревьев. Вместо этого он видит Хогвартс, шпили башен которого протыкают небо так же, как протыкают его сердца. И он понимает, понимает, что перед лицом смерти позволил себе стать уязвимым — открыл себя, и теперь снова стал свидетелем мыслей Волдеморта. Но если раньше это вызывало у него тошноту и страх, то теперь, увидев вспышки неуверенности и образ школы, своего дома, он понимает, что именно туда ему и нужно.       Гарри глубоко вздыхает и возвращается в Коттедж-Ракушку. Билл Уизли говорит что-то с ностальгией в голосе, а Рон и Гермиона бросают на него понимающие взгляды. Гарри сглатывает, пытается выровнять дыхание и ждет.       К тому времени, как последнее слово сказано, по вискам Гарри стекает пот, и, когда все расходятся, два лучших друга остаются рядом.       — Мы должны попасть в Хогвартс.       Они смотрят на него без удивления, но Гермиона встревоженно качает головой.       — Но, Гарри… мы не можем. Туда практически невозможно попасть. Только не когда Снейп директор.       — Да, не говоря уже о том, что чертовы дементоры кружат над замком, — вставляет Рон.       — Тогда в Хогсмид, — беззвучно произносит Гарри, не обращая внимания ни на Снейпа, ни на дементоров. — И мы пройдем через один из секретных проходов. Там есть Крестраж. Я знаю это — всегда знал, что будет… — он замолкает под угнетающим взглядом Гермионы и не утруждает себя обдумыванием того, что иногда наименее вероятные укрытия наиболее очевидны. Кроме того, Гермиона выглядит слишком нервной, чтобы говорить, что она не права.       — Это будет опасно, — тихо говорит Рон, но что-то в его голосе говорит Гарри, что его это не останавливает, но останавливает Гермиону.       Гарри знает, что Гермиона не останется, сколько бы Рон ни умолял, и то, что она говорит дальше, предсказуемо и интересно:       — У нас даже нет плана!       — Гермиона, с каких это пор наши планы стали срабатывать? Мы планируем, добираемся до места, а затем все превращается в дерьмо — кроме того, опасность никогда не останавливала нас, верно? — Гарри и Рон переглядываются, Рон улыбается, а Гермиона вздыхает.       — Нужно рассказать другим? — спрашивает Рон через некоторое время. Гарри думает о лагере, обо всех людях, которых они потеряли, и о новорожденном сыне Ремуса.       Наконец его взгляд падает на надгробие Грюма.       — Нет. Мы войдем и выйдем. Попытаемся вернуться обратно к ночи.       Рон кивает, Гермиона тоже, и Гарри просто молча благодарит их.

***

      Драко берет себе еду у эльфов на кухне, чтобы избежать нежелательного внимания. И уже спускается вниз рано вечером, когда его внезапно хватают за шею и швыряют к стене. Боль пробегает по спине, когда Долохов насмехается над ним с больным весельем и говорит:       — Неправильно идешь в подземелья, Малфой. Пленники там.       И тащит Драко назад, в ту сторону, с которой он пришел, сгибая руку под неестественным углом, когда яростно тянет за запястье. Драко не может стряхнуть его, поэтому вытаскивает палочку и бросает легкое Взрывное заклинание, которое заставляет Долохова отшатнуться. Однако он не отпускает Драко, его глаза становятся еще более дикими — черными и безумными, и у Драко нет времени думать о другом заклинании, потому что он слишком напуган мыслями о том, знает ли Долохов о пропавшей палочке, и слишком отвлечен беспокойством в животе, которое так и кричит: «Пожалуйста, пожалуйста, только не это снова».       Он уже пытал Гермиону Грейнджер и не думает, что сможет пережить пытки кого-либо еще.       Долохов толкает его вниз по ступенькам подвала перед собой, и Драко приходится опереться руками о стену, чтобы не споткнуться. Долохов смеется, глубоко, садистски и ужасно, и Драко ненавидит его. Вдоль каменных стен мерцают факелы, а к полу прикована осунувшаяся пепельная фигура. У него темные волосы, черные, как чернила, и на секунду сердце Драко увядает и сжимается в ничто, потому что нет, этого не может быть…       И это не так. Это не Гарри. Потому что, когда юноша смотрит вверх, Драко видит, что его глаза голубые, а не зеленые, и от нахлынувшего облегчения чувствует отвращение — как же эгоистично.       — Он жалкий магл… знаешь, почему он здесь? — Дыхание Долохова касается уха Драко, и тот чувствует запах, несвежий и гнилостный, и именно это больше всего на свете заставляет его желать заткнуть ему рот.       Драко сглатывает желчь, в горле сухо и першит — легкие не втягивают достаточно воздуха.       — П-почему?       — Потому что… он похож на Поттера… тебе не кажется?       Щеки магла запали, а глаза полны мольбы, когда он смотрит в лицо Драко. И Драко правда так думает, он думает, что парень похож на Гарри так сильно, что этого почти становится достаточно, чтобы заставить его захотеть спасти его, спасти незнакомца, а Драко Малфою никогда раньше не было дела до незнакомцев, живы они или мертвы. Но прямо сейчас, глядя на этого пленника, чьи запястья разорваны и кровоточат, чьи волосы почти идентичны волосам Гарри Поттера, Драко понимает, что намерение Долохова состояло не в том, чтобы он пытал пленника, а в том, чтобы пленник пытал его.       И тогда Долохов направляет свою палочку, безумная улыбка растягивает его губы, и он кричит:       — Круцио!       Парень прогибается, валится на пол, и его губы раскрываются в беззвучном вое, а глаза выпучиваются до такой степени, что Драко думает, что они вот-вот лопнут.       — П-прекрати… прекрати это, — задыхается Драко.       Долохов резко опускает руку, издевательски смеясь, когда магл падает, насколько позволяют цепи. Затем поворачивается к Драко, и Драко понимает, чего от него ждут, чего ожидают — сделай это сам или смотри, как я его убью. И Драко должен напомнить себе, что это не Гарри, это не парень, которому он отдал свое сердце, потому что, если бы это был Гарри, Драко думает, что он уже стоял бы на коленях, умоляя умереть вместо него.       Драко поднимает палочку. Он делает это, потому что это не Гарри. Он делает это, потому что эхо угроз Долохова все еще зиждется в глубине его сознания. Он делает это, потому что ему нравится притворяться храбрым, а не испуганным.       Но он не делает этого — потому что Люциус Малфой спускается по лестнице в вихре темных мантий и ужасающих черт и говорит:       — Драко. Мы должны идти.       Рука Драко с палочкой падает на бок, пульс зашкаливает, а Долохов смотрит так сердито, будто только что пропустил лучшее развлечение в своей жизни.       — Пойдем, — рычит Люциус, и Драко понимает, что так и не сдвинулся с места. Он делает шаг, замирает, и его глаза перемещаются с бессознательного магла на Долохова, потому что он знает, что произойдет, как только он уйдет. — Драко.       И на секунду Драко сожалеет, что не убил безымянного человека перед ним, потому что то, что Долохов приготовил для него, — целое испытание, в котором смерть быстро станет желанной.       У Драко был шанс, и он его потерял.       Он следует за отцом из подземелий, в висках пульсирует — так отчаянно он пытается забыть образ возбужденной ухмылки Долохова.       — Куда мы? — спрашивает Драко лаконично.       — Без вопросов. — Люциус не ждет, пока сын догонит, его шаги широки, когда он движется ко входу в Мэнор.       — Куда мы? — спрашивает Драко снова, тверже, гнев вырывается и на мгновение придает голосу что-то пугающее.       Может, Люциус слышит это и поэтому нетерпеливо отвечает:       — Мы должны ожидать в пределах Хогсмида.       — Зачем?       Они выходят из парадных дверей, спускаясь по широким ступенькам на подъездную дорожку. Люциус замирает, и Драко останавливается в нескольких шагах позади, не желая подходить слишком близко, не желая прикасаться к нему. Драко хмурится, его взгляд пронизывает насквозь, когда он смотрит на человека, которого вынужден называть отцом. Мускул подергивается на челюсти Люциуса, когда он сурово отвечает:       — Мы ждем Поттера.       Эмоции овладевают Драко, он знает, что да, и задерживает дыхание, потому что уверен, что если выпустит его, оно дрогнет. Забини говорил, что это произойдет, что Гарри попытается попасть в Хогвартс, но Драко не думал, что это произойдет так скоро, и от этого теряет контроль над собственным дрянным спокойствием.       Люциус поворачивается боком, протягивая руку, и Драко бросает на нее секундный взгляд, прежде чем закипает и отводит взгляд.       — Три метлы, — каменно говорит ему Люциус и аппарирует.       Драко уже через секунду появляется рядом с отцом. И то, что он видит, заставляет его, пошатываясь, повернуться к окну паба.       Маленькая деревня Хогсмид, когда-то шумная от волн покупателей и покрытая яркими, веселыми витринами магазинов, теперь всего лишь заколоченные окна и бесплодные улицы. Каждый раз Драко с нетерпением ждал посещения этой деревеньки, деревеньки, где он дразнил Уизли и Грейнджер и получал снежки, брошенные в него — как он теперь знает — невидимым Гарри. Воспоминание вызывает у него желание улыбнуться, но он не может, потому что видеть деревню такой сродни ощущению, что один из жизненно важных органов вынули из тела только для того, чтобы тут же неуклюже засунуть обратно.       Сама идея улыбки выпадает из головы и теряется где-то среди опустошенной деревеньки Хогсмид, потому что он замечает темные фигуры Пожирателей Смерти на улицах: некоторые прячутся, другие под хитрыми Дезиллюминационными чарами, третьи в штатском пытаются смешаться с местными, которых и в помине нет на улицах.       Они ждут Гарри, понимает Драко. Гарри придет сюда, а Драко ничего не сможет сделать, чтобы препятствовать нападению на него — захвату.       Сердцебиение учащается, а понимание того, что у Гарри есть мантия-невидимка, мало помогает расслабиться. Его глаза быстро и настороженно мечутся вверх-вниз по улицам, ища знак, что-нибудь, что скажет ему, что Гарри Поттер ступил на минное поле врага.       А потом раздается хлопок, эхом отражающийся в переулке впереди, и сразу же срабатывают пронзительные, оглушительные Воющие чары, и Драко приходится бороться с желанием закрыть уши, когда все начинают действовать.       — Мы знаем, что ты здесь, Поттер! — орет кто-то, а затем начинают летать заклятья, и Драко даже не понимает, что двигается, пока Люциус не пытается оттащить его.       — Драко, подожди… — Но Драко отмахивается от него, не остается и не слушает, что может или не может сказать отец. Он мчится к толпе, к боковой улице, у которой толпятся Пожиратели Смерти.       У него нет плана, он не знает, что делает, все, что он знает, это Гарри. Драко резко останавливается, почти врезается в чью-то спину, потому что видит, что переулок пуст, там только старик, который истерически спорит с одним из Пожирателей Смерти.       Гарри здесь нет, и Драко снова может дышать свободно.