Новый учитель

      В пустыне Невады тишина бывает разной. Бывает благодатная, послеполуденная, когда жара давит так, что даже ящерицы замирают в тени. А бывает — предгрозовая, колючая, как эта. Та, что наступила после ночного бегства и укрылась с ними в глубоком каньоне, чьи красно-коричневые стены стояли частоколом, будто пытаясь оградить их от всего мира.       Мира, который теперь определенно искал двоих: желтого автобота-калеку и… кого-то еще. Человека? Не-человека? Он сам не был уверен, какую категорию теперь занимал.       Эльмонс сидел на плоском, растрескавшемся камне, напоминавшем гигантскую печеньку, которую перепекли. Поза его была неестественно прямой, будто он забыл, как расслабляться. Человеческая оболочка сегодня была особенно враждебна. Каждый мускул, каждая связка ныли глухой, раздражающей болью. Под кожей чувствовался зуд — там, где при перестроении выдвигались инструменты и скользили гидравлические линии. Хотелось почесать, вскрыть эту плоть, как консервную банку, и выпустить наружу свое истинное, стальное «я». Хотя и оно, наверное, болело бы не меньше. Вечность на спине — нелегкий груз.       Глаза, если долго не моргать, начинали проецировать на сетчатку едва заметные строки диагностики «Системы»:

[«Стабильность мимикрии: 73%.

Рекомендация: избегать стресса.»]

      Он фыркнул про себя. Избегать стресса. После того как украл у Сектора-7 их добычу и устроил шоу с побегом. Отличный совет.       В десяти метрах от него, прижавшись к скальной стене в полосе тени, стоял желтый Chevrolet Camaro четвертого поколения. Вид у него был такой, будто он проиграл схватку с бетономешалкой и гордо отказался от страховки. Левая фара — паутина трещин. На боку, от двери до заднего колеса, зияла огромная вмятина, посередине которой красовалась пробоина, сейчас грубо заклеенная чем-то вроде серебристого скотча, излучавшего слабое голубое свечение. Это был кибертронский эквивалент пластыря — энергостабилизирующая полимерная лента из его, Эльмонса, аварийного запаса. Лента шипела, пытаясь герметизировать утечку энергона. Дверь со стороны водителя не закрывалась, отвисая на несколько сантиметров.       Между ними висело молчание. Не спокойное, а натянутое, как тетива. Полное невысказанных вопросов и недоверия.       Сперва радио в машине просто щелкнуло. Потом фыркнуло статикой. И вдруг из динамиков полилась бодрая, залихватская мелодия — вступление к «Born to Be Wild» Steppenwolf. Всего секунды три.       Эльмонс не обернулся. Он поднял руку и медленно, очень медленно провел пальцами по виску. — Опять? — его голос был ровным, как бетонная плита. — Это что, твоя версия невербального общения? Музыкальный тик? Я думал, у разведчиков есть вокализаторы. Или твой сломался вместе со всем остальным?       Camaro дернулся, и из-под его днища вырвалось облачко пыли. Радио зашипело, перескочило на обрывки какой-то сентиментальной баллады 80-х: «…I will always love yooouuu…» — и резко оборвалось. — Тронуло, — сухо констатировал Эльмонс. — Особенно учитывая, что восемь часов назад я выковыривал из твоего плеча осколки твоей же брони. Это, знаешь ли, не самый романтичный опыт.       Он поднялся с камня. Его движения были точными, экономичными, но в них читалась скованность. Он подошел к машине и остановился перед капотом, глядя на треснувшую фару своим ледяным, безжизненным взглядом. — Если твой следующий трюк будет из мюзикла, я откручу твои динамики и засуну их тебе в выхлопную трубу, — произнес он ровным, лишенным всяких эмоций голосом. — Твой аудиомодуль трещит, как сухая ветка. Каждая твоя попытка порадовать мир музыкальным наследием Земли — это лишняя нагрузка на поврежденную энергосистему. Ты хочешь, чтобы твоя искра потухла под аккомпанемент «Битлз»? По-моему, это даже поэтично.       Camaro дернулся на месте, и раздался болезненный скрежет металла — та самая поврежденная дверь. Радио щелкнуло снова, выплюнув шквал белого шума, из которого проступили обрывки чьего-то голоса: »…граждан! Повторяем… на востоке округа зафиксирована… аномальная активность… власти просят сохранять спокойствие и…» — голос захлебнулся статикой.       Эльмонс медленно, с театральным вздохом обреченного, повернулся туда, где издался звук. Его лицо выражало такую степень ледяного, вежливого раздражения, что ее хватило бы, чтобы заморозить лаву. — Неужели? — спросил он, растягивая слова. — Аномальная активность? В Неваде? Какой сюрприз. Думаешь, это как-то связано с нами? Может, они просто ищут двух законопослушных туристов, один из которых совершенно случайно устроил фейерверк и разрушил федеральную собственность, а второй… — он жестом обозначил разбитый автомобиль, — инопланетянин, выглядевший так, будто проиграл в дерби с танком.       Он потянулся, костяшки пальцев хрустнули. Подошел к Camaro чуть ближе и несильно, но очень выразительно шлепнул ладонью по капоту. Звук был резким, как выстрел, в каменной акустике каньона. — Так что давай договоримся. Ты сохраняешь энергию. Молчишь. А я постараюсь починить тебя настолько, чтобы ты мог хотя бы катиться, не разваливаясь на ходу. Приемлемо?       Наступила пауза. Потом правая, уцелевшая фара Camaro коротко мигнула. Один раз. Ярко. — Блестяще, — вздохнул Эльмонс. — Мы достигли консенсуса. Теперь открой панель доступа к первичному диагностическому порту. И не делай вид, что не знаешь, где он. Вижу же, что у тебя модель со встроенным сканером.       Camaro замер на секунду, будто колеблясь. Потом на его центральной консоли, почти незаметно, отъехала небольшая панель, обнажив скрытый разъем. — Вот и славно, — пробормотал Эльмонс, доставая из рюкзака свой сканер. Прибор, больше похожий на гибрид паяльника и старинного секстанта, гудел тихой, деловой нотой. — Сиди смирно. Это не больно. Ну, почти.       Он подключил кабель. Экран сканера ожил, залился потоками данных на смеси кибертронских символов и земного кода. Эльмонс прищурился. Профессионал в нем тут же проснулся, отодвинув циника в сторону. Перед ним была не просто сломанная машина — а сложный пациент, чья «медицинская карта» начиналась миллионы лет назад.

«СИСТЕМА: ДИАГНОСТИКА ОБЪЕКТА B-127 (РАЗВЕДЧИК).

СТАТУС ИСКРЫ: СТАБИЛЬНЫЙ, НО ОСЛАБЛЕННЫЙ.

ОБЩИЙ УРОН: 41,7%.

СИСТЕМА ТРАНСФОРМАЦИИ: ПОВРЕЖДЕНА НА 30% (ЗАКЛИНИЛО ПРАВОЕ ПЛЕЧЕВОЕ СОЧЛЕНЕНИЕ).

ВНЕШНЯЯ ОБОЛОЧКА: МНОЖЕСТВЕННЫЕ ПОВРЕЖДЕНИЯ…»

— Смотрим, смотрим, — бормотал Эльмонс, листая данные. — Поверхностные царапины… следы от 5.56 мм, земное оружие, полиция или военные. Эти порезы поглубже… — он увеличил изображение. — Режущая кромка с зазубринами. Напоминает след от цепной пилы, только в десять раз крупнее. Десептикон точно. Любят поиграть с добычей перед тем, как разорвать. Примитивно. Предсказуемо.       Он пролистал дальше. Его взгляд зацепился за детализацию самой пробоины. — А вот это уже интереснее, — его голос стал тише, заинтересованнее. Он забыл, что говорит вслух. Это была чистая техника. — Термическое воздействие экстремальной температуры с последующим мгновенным криогенным охлаждением. Металл не просто расплавлен — он кристаллизован, стал хрупким, как стекло. Такой урон наносит…       Он замолчал, вглядываясь в данные спектрального анализа остаточной энергии вокруг раны. — …энергетическая гармоника с модуляцией в ультразвуковом диапазоне. Но не чистая акустика… С примесью электромагнитного импульса. — Он оторвался от экрана, уставившись в пространство. Лицо его было сосредоточенным. — Кто у них сейчас специализируется на таком? Саундвейв? Нет, у него слишком чистая звуковая волна. Шоквейв? Он в стазисе, если верить последним сводкам… Хм. Похоже на экспериментальное оружие. Или на старого знакомого, который освоил новые трюки.       Он снова погрузился в сканер, водя датчиком вдоль бока машины, хотя физический контакт был уже не нужен. — Ну и наделали дел, — пробормотал он, уже явно обращаясь к машине, как хирург к пациенту под наркозом. — Вижу три перебитых силовых кабеля, поврежденный теплообменник… И нейронная сеть вокруг места поражения частично отмерла. Нужно вырезать весь этот участок, как раковую опухоль. Потом нарастить новый металл… в идеале, кибертрониум-бета, но здесь его, ясное дело, не сыщешь. Придется импровизировать. Сплавим титан с карбидом вольфрама, добавим для гибкости молибден… если, конечно, найду где взять. А потом — ювелирная работа по перепайке нейроцепей. Один неверный шаг — и ты превратишься в овощ. Красивый, желтый, но овощ.       И предпоследнюю фразу — «перепайка нейроцепей» — он произнес на чистом, гортанном кибертронском. Языке щелчков, низких частот и модулированных обертонов.       Языке мастерских, лабораторий и полевых госпиталей давно погибшего мира. Camaro замер. Не просто замолчал. Замер, как выключенный. Исчез даже тот едва уловимый тактильный гул, что исходит от живого кибертронца в состоянии покоя. Была только абсолютная, шокированная тишина, нарушаемая лишь свистом пустынного ветра.       Эльмонс очнулся. Осознание пришло мгновенно и ударило по нему, как дубиной. Он сделал то, чего не делал с тех пор, как очнулся в этом теле. Заговорил на родном языке. При живом, пусть и поврежденном, собрате.       На его обычно бесстрастном лице мелькнула быстро подавленная гримаса — смесь досады и раздражения на собственную слабость. Он резко, почти швырком, выключил сканер. — Ладно, картина ясна, — сказал он грубо, уже снова на английском, пытаясь сгладить момент. — Тебя хорошо потрепали. Новость уровня «Вода мокрая». Теперь ты знаешь, что ты — инвалид. Доволен?       Он ждал. Ждал немедленного потока вопросов, обрушившегося через радио. Ждал этого настырного, неудобного любопытства молодого поколения, которое всегда лезло туда, куда не надо.       Но ответа не было. Тишина продолжалась.       Заинтригованный, Эльмонс медленно обернулся.       Две фары Camaro смотрели прямо на него. Не мигая. В их тусклом, из-за повреждений, свете не было ни паники, ни слепого страха. Было нечто иное. Глубокое, почти детское изумление. И за ним — слабая, но упрямая искорка… узнавания? Невозможного родства в этой чужой пустыне?       Радио щелкнуло. Но на этот раз не статика, не песня. Один чистый, ясный звуковой сигнал. Средней тональности. Для человеческого уха — просто «бип». Но в его контексте, в этой тишине, он звучал как самый красноречивый вопрос: «Ты… откуда?»       Эльмонс отвернулся. Ему стало не по себе. Эта тихая, осмысленная реакция была в тысячу раз хуже любого допроса. Она пробивала его броню куда эффективнее. — Не заводись, — буркнул он, суетливо убирая сканер в рюкзак. —Технический сленг. Старые привычки. Забудь.       Но плотина была прорвана. Лед тронулся. И теперь молчаливый желтый разведчик в потертой оболочке знал: тот, кто вытащил его из ангара, говорил на его языке. В самом что ни на есть буквальном смысле.       В этот момент в кармане его штанов завибрировал комлинк. Не звонок, а короткая, настойчивая серия импульсов — сигнал тревоги иного рода. Эльмонс вытащил устройство. Экран горел не ярко, демонстрируя карту местности. И на ней, в стороне от их позиции, слабо пульсировала точка. Не красная (враг), не синяя (союзник). Бледно-зеленая, почти призрачная. И подпись:

[ОБНАРУЖЕН СИГНАЛ: «ЭХО».

ШИФРОВКА: АРХАИЧНАЯ, ДОЙЧЕКСОНСКАЯ ЭПОХА.

ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ: НЕ ОПРЕДЕЛЕНА (НЕ АВТОБОТ, НЕ ДЕСЕПТИКОН).

НАПРАВЛЕНИЕ: СЕВЕРО-ВОСТОК, ГОРНЫЙ МАССИВ «ЧЕРНЫЕ ХОЛМЫ», РАССТОЯНИЕ ПРИМ. 87 КМ.

ДОП. ИНФО: СИГНАЛ СОДЕРЖИТ ФРАГМЕНТЫ МЕДИЦИНСКИХ ПРОТОКОЛОВ И СХЕМЫ ТЕХНИЧЕСКОЙ ДИАГНОСТИКИ.

ВЕРОЯТНОСТЬ СВЯЗИ С БАЗОВЫМ КОДОМ ДАННОЙ «СИСТЕМЫ»: 68,3%.]

      Ниже, уже появившись в глазах, под подписью, знакомым ему шрифтом, возник текст квеста:

[≫> ПРЕДЛАГАЕТСЯ КВЕСТ: «ЭХО ПРОШЛОГО». ≪<

ЦЕЛЬ: ЛОКАЛИЗОВАТЬ И ИССЛЕДОВАТЬ ИСТОЧНИК СИГНАЛА.

НАГРАДА: ДАННЫЕ О ПРОИСХОЖДЕНИИ И ЦЕЛЯХ «СИСТЕМЫ».

РИСК: ВЫСОКИЙ. ИМЕЮТСЯ ПРИЗНАКИ ВНЕШНЕГО ШУМА (ВЕРОЯТНО, ЕСТЕСТВЕННЫЙ РАСПАД).]

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: СОСТОЯНИЕ СОПУТСТВУЮЩЕГО (B-127) НЕПРИГОДНО ДЛЯ ДАЛЬНИХ ПЕРЕХОДОВ И ПОТЕНЦИАЛЬНОГО КОНТАКТА.]

[ПРИНЯТЬ КВЕСТ?]

[ДА/НЕТ]

      Эльмонс замер, впиваясь взглядом в строки. «Происхождение Системы». Ключ. Ответ на вопрос «почему я?». Возможность понять, кто и зачем вновь втянул его в эту бесконечную войну. Или… может быть, шанс найти способ выйти из нее по-настоящему?       Его взгляд скользнул к Camaro. К грубой заплатке на боку, к отвисшей двери. «Предупреждение: наличие тяжелораненого сопутствующего».       Идеальное, рациональное, безупречно циничное оправдание. Оставить этого хромого, музыкального обуза здесь, в относительно безопасном каньоне. Самому отправиться на поиски ответов. Быстро, незаметно, эффективно. Как всегда. Как учила война: выживает сильнейший, а не тот, кто тащит на себе раненого.       Логика была железной. Она звенела в его голове, как отточенный клинок.       И в этот самый момент, как будто сама вселенная решила подтолкнуть его к «правильному» решению, где-то за зубчатым гребнем каньона, еще далеко, но уже неоспоримо, послышался нарастающий, механический гул. Не ветра. Ритмичный, тяжелый, рассекающий воздух.       Вертолеты. И не один. Два, как минимум. Сектор-7. Они прочесывали район, методично, как хирургическим скальпелем.       Camaro услышал это первым. Раздался тихий, но ясный щелчок — включение зажигания. Слабый, хриплый рык двигателя. Готовность к бою или бегству.       Звук вывел Эльмонса из ступора. Решение созрело не в голове. Оно пришло откуда-то из глубины, из того самого места, где все еще тлела его древняя искра, вопреки всем его попыткам ее задушить. Из того самого места, которое заставило его когда-то стать медиком, а не солдатом.       Он резко свернул комлинк, швырнул рюкзак на пассажирское сиденье через открытую дверь. Лицо его стало каменной маской решимости, за которой пряталась тысячелетняя усталость и злость на собственную глупость. — План меняется, — отрывисто бросил он, садясь за руль и захлопывая ту самую дверь, которая с трудом поддалась. Пахло внутри пылью, перегретой пластмассой, озоном и чем-то сладковато-металлическим — энергоном и болью.       Гул вертолетов стал громче. Они уже за гребнем.       Эльмонс повернул голову. Не к лобовому стеклу, а к приборной панели, к той самой решетке радио, за которой скрывалось сознание его невольного спутника. — Вопрос, — отрезал он, его голос перекрыл нарастающий вой винтов. — Один простой вопрос. Ты можешь ехать? Самостоятельно? Своим ходом? Или мне придется изображать эвакуатор и тащить тебя через пол-Невады, словно тележку с отвалившимися колесами?       Пауза длилась одну бесконечную секунду. Радио молчало. Потом щелкнуло. И вдруг, невероятно, заиграло. Всего четыре аккорда. Ярких, мощных, жизнеутверждающих. Из какой-то классической рок-баллады про то, что дорога зовет, а проблемы — это просто дурная погода. Ответ был ясен, как пустынное небо: «Да. Я могу. Попробуй только отстать.»       На лице Эльмонса, в самом уголке его губ, дрогнуло нечто. Не улыбка. Скорее, непроизвольный спазм, гримаса человека, который только что осознал, что вляпался в историю по самую макушку и теперь ему придется из этого как-то выкарабкиваться. С навязчивым, музыкальным попутчиком. — Браво, — сухо произнес он. — Тогда вперед. В горы. На северо-восток. И постарайся, ради всего святого, не рассыпаться на кочке. Я не намерен хоронить тебя в этой богом забытой песочнице. У меня на это нет ни времени, ни подходящего музыкального сопровождения.       Двигатель Camaro ответил рычащим, надсадным, но полным дикой воли ревом. Машина выкатилась из-под скалы на открытое пространство, и пыль поднялась столбом. Она рванула к дальнему концу каньона, где виднелся узкий, змеящийся вверх съезд.       Эльмонс сжал руль, глядя на тропу, которая казалась слишком крутой для чего угодно, кроме горного козла. Гул вертолетов превратился в оглушительный грохот — они показались над гребнем, черные силуэты на фоне ослепительной синевы. «Эхо прошлого», — подумал он, и странным образом мысль эта не несла уже отчаяния. Несла вызов. Глупый, иррациональный, смертельно опасный вызов. Как и все в его новой, нелепой жизни.       А в зеркале заднего вида он увидел, как разбитая левая фара Camaro настойчиво мигнула ему дважды. Коротко-длинно. Будто азбукой Морзе передавала: «Не засматривайся, старикашка. И пристегнись, будет трясти.»