Игра на опережение

— Мирабель снова не собирается появиться? — недовольно вздыхает Альма. Камило поводит плечом, пытаясь сбросить с себя тяжелый взгляд. — Я отнёс ей ужин пару часов назад, абуэла, — отвечает он, почесывая правую бровь. — Она не спустится сегодня. Бабушка поджимает губы, но ничего более не произносит. Зато отзывается тетя Джульета: — Мам, она пытается погрузиться в историю de la familia. Ты же сама хотела, чтобы Мирабель училась. Альма сухо кивает. — Хотела, — соглашается она. — И именно поэтому, я позволяю ей не появляться за столом, — ее губы кривятся. — Но, где это видано, запереться в собственной комнате? Моя бедная nieta, не видит солнечного света уже слишком долго. — У неё стол стоит напротив окна, абуэла, — роняет Камило, и, получив в ответ строго прищуренные глаза, прячет усмешку в стакане с соком. Прошло уже три дня, как Мирабель попросила Луизу перенести из бабушкиной библиотеки все записки и дневники, написанные с момента основания Энканто. А это, на минуточку, пятьдесят два года. Кузина закопалась в рукописях, высокими стопками покоящихся на всевозможных поверхностях ее комнаты. Долорес говорит, из спальни Мирабель слышно только шелест страниц, стук сердца и Камило. Она, в самом деле, будто приняла обет молчания, действующий до тех пор, пока последняя строчка последней книги, не будет прочитана, проанализирована и запомнена. Камило знает — не носи он завтраки, обеды и ужины для своей prima querida, она бы никогда не спустилась за едой сама. Правда, на поставленную перед носом тарелку, Мирабель или безмолвно кивает, или выдавливает из себя сухое: Спасибо. И, все же, пару минут разговора с ней, можно выкупить чашкой кофе. Камило этим пользуется, приходя в не замкнутую комнату четыре раза в день. Трижды он доставляет еду, дымящуюся фарфоровую чашку, и оставляет у неё на щеке короткий обжигающий поцелуй. А потом они говорят о каких-то бессмысленных пустяках, ровно три минуты. И только когда он приходит четвертый раз, после захода солнца, Мирабель молчит. Очки покоятся на столе, поблёскивая трепещущим пламенем свечи. Камило лежит на узкой, твёрдой кровати, сложив руки под головой, и внимательно следит за тем, как кузина шелестит бесконечными, пожелтевшими страницами, долго хмурится, и крепко поджимает губы. В первый день, он спрашивает, заинтересованный: Зачем тебе это? Что ты пытаешься найти? Мирабель нехотя отрывается от записей, вперяя в него взгляд. Пытаюсь найти решение. Камило вскидывает брови: Какое решение? Как снова начать спать, hermano.— бурчит она под нос, возвращаясь к работе. Больше он не спрашивает: ему не очень нравится, когда кузина злится. Тем более, на него. Поэтому, второй вечер он проводит, следуя неписаным правилам Мирабель — молча. Камило рассматривает ее тёмную кожу, переливавшуюся тонкой струйкой огня почти погасшей свечки. Ему думается, без очков, она выглядит куда старше своих лет. Хотя, вполне возможно, дело вовсе не в очках, а в уставшем, поникшем взгляде. Мирабель ходит спешно, неровно, стеклянными глазами вникая в никуда, и вечно блуждая где-то глубоко в собственном сознании. Она, вроде, и несложная совсем, но Камило понять никак не удаётся. Может быть, это он слишком глуп? Возможно. Но, Мирабель только смотрит ему в глаза, и говорит: Тебе не нужно улыбаться. И дрожь проходит от самых кончиков пальцев, до лица, расслабляя вечно напряженные мышцы, позволяя ухмылке потрескаться, и свалиться пылью на пол. Люди смотрят на Камило, видя паршивого, лживого парнишку. Она смывает с него кровь, мягко поглаживая кожу, и не заставляет признаваться, что врет он, главным образом, самому себе. Мирабель шепчет: Мне жаль. Простые, обычные слова. Ему хочется разрыдаться, комкая в пальцах ткань ее синей юбки. Он приходит к ней, как глупый, потерянный пёс, возвращающийся к хозяину. Потому что идти больше некуда, и Камило топчется на пороге, не умеющий собрать слова во что-либо приемлемое. Впервые, она смотрит на него чистыми, не подернутыми дымкой глазами. У неё, оказывается, красивые тёмные радужки. Он на грани потери себя, света и смысла. Но стоит ей коснуться, невесомо, упругих кудряшек, мягко ответить на поцелуй, и сложить губы в: Извини, я не знала. Как весь мир собирается, подрагивая. Склеивается, неровно, из осколков, превращаясь во что-то хрупкое, но целое. И Камило становится ее. Полностью. Весь, с головы до ног. Ему нужна ее жалость, забота и слова, которых он ожидал всю жизнь от абуэлы или мамы. Они вкладываются в уста кузины, и, кажется, так даже лучше. Камило не понять, почему он отдаётся в ее собственность с такой преступной лёгкостью. Словно ожидая этой должности всю жизнь. Не ясно, так ли это, но Мирабель говорит, смотрит и прикасается. Вроде совсем не по-особенному, но не так, как другие. И этого хватает, чтобы отыскать размытые смыслы жизни, и наплевать на попытки понять ее. А, на следующий день, Мирабель вновь скрывается за занавесом тяжелых мыслей. Это его не пугает, пока она позволяет оставлять поцелуи на щеках, а вечером, перед сном, аккуратно касаться губ. Кузина ищет что-то важное, не объясняясь. Ему могло бы быть все равно, но тревога замешивается в грудной клетке с недобрым предчувствием. И вот, сейчас, на исходе третьего дня, он опять вопрошает, лениво шевеля губами: — Что ты ищешь, mi querida? Она вздыхает, поднимая на него уставшие глаза. — Камило, я пытаюсь понять, как перестать посылать свою семью на бойню. Он, вообще-то, не ожидает ответа. Честности не ожидает тем более. Но, вот она — Мирабель, сидит перед ним, вернувшаяся к чтению скучных рукописей, и говорит откровенно и просто. Камило закусывает губу. — Ты хочешь сказать, что сидишь в книгах три дня, потому что тогда я пришёл к тебе? Мирабель закладывает палец меж страниц, закрывая толстую, исписанную тетрадь, и отрицательно покачивает головой. — Я пытаюсь понять историю нашего дома, потому что увидела своего кузена, вернувшегося после массового убийства, с ног до головы перепачканного чьей-то кровью, — она кривит губы, в глазах проскальзывает тяжелая тоска. — Я же говорила тебе, пару дней назад: я правда не знала об этом, — Мирабель взмахивает рукой в воздухе, пытаясь изъясниться чётче. Камило заторможенно кивает. Ее образы, тогда и сейчас, схлопываются, сливаясь в одного человека. Он решил, который раз ошибаясь, — Мирабель не хочет вспоминать о том, что было. Ему казалось, что холодные ладони и полные пальцы, аккуратно прикасающиеся, дарящие облегчение и заботу — остались в небольшой ванной комнате навсегда. Он считал, что жалость, оказанная там, желанная, но постыдная, растворилась в ночи, уплывая вместе с окрашенной кровью водой. Однако, она не просто попыталась помочь ему, облегчая боль. Мирабель действительно собирается изменить что-то. — Абуэла не будет довольна, — вздыхает Камило, откидываясь на подушку. Постельное белье пахнет апельсинами и кофе. Он вдыхает глубже. Кузина нервно дергает плечом, кусая щеку изнутри. — Бабушка хочет уйти на покой, — негромко произносит она, с опаской шевеля губами. — Что ей остаётся, кроме как принять мои идеи? Камило переводит на неё поражённый, не верящий взгляд, длящийся от силы пару мгновений. Рот сам собой растягивается в широкую усмешку. — Ммм, — протягивает он, переворачиваясь на бок. — Не стоит говорит такое вслух, preciosa. Мирабель переводит на него глаза, с виднеющимся на дне, пляшущим огоньком озорства. — Твоя сестра ведь не отличается болтливостью, верно, Долорес? Камило коротко смеется. Оказывается, его кузина умеет шутить. Его, бывшие свободными, часы раннего утра, заполняются мыслями о Мирабель. Это не кажется неправильным или раздражающим. Так просто случается, и он пытается найти в душе какой-нибудь отклик. Долго копается там, стараясь выудить хоть что-то. Но ничего не выходит. Камило принимает такое положение дел, смиренно осознавая, что тихая зацикленность на кузине перерастает во что-то большее. Искривлённое и темное, но кажущееся правильным. Мирабель объявляет, за завтраком, о частоте повторяющихся ошибок прошлого, и предстоящих переменах. Она говорит: — Мы достаточно долго наживали врагов. Пора подумать о союзниках. Альма не выглядит слишком довольной услышанным, однако, ко всеобщему удивлению, лишь кивает, соглашаясь. Борьба, длиною в пятьдесят лет, может утомить любого. Абуэла стара, как и ее методы заботы о la familia. Мирабель могла бы привнести что-то новое. Она способна изменить заржавевший уклад. Весь следующий день, Камило занимается написанием писем. Теоретических друзей, а, точнее, не врагов, у них не очень-то много, но Мирабель недовольно цокает языком, при виде любого искривления прописной буквы. И заставляет его переписывать письма снова. Он возмущённо вздыхает, закатывает глаза, и всем своим видом показывает пренебрежение ситуацией, однако приглашения пишет. Доставить их — проблема. Удостовериться, что письма получили адресаты — большая проблема. Быть уверенным в том, что в городе появятся исключительно приглашённые — огромная проблема. Мирабель долго сопротивляется, прежде чем признать очевидное: Только Камило может справиться с этой задачей. Он должен совершить путешествие в два дня, объехав три, лежащих вблизи, города, вручить приглашения и запомнить много лиц. Ему особенно греет душу то, что она действительно переживает. Камило не солгал тогда, в ванной. Делать все то же для неё, намного легче. Каждый раз, теряясь между сменяемыми личинами, хватает лишь воспоминания о взволнованном лице кузины, перед его отъездом, и становится легче. Когда он возвращается, Мирабель встречает его сдержанной улыбкой и тёплыми объятиями. — Как я могу отблагодарить тебя? — спрашивает она, восхищенная хорошими новостями. Камило крадет у неё поцелуй, второй и третий. — Я скучал, — признается он серьезно, позабыв натянуть привычный оскал. — Тогда хорошо, что ты вернулся, — отвечает Мирабель. Они лежат на узкой кровати, рассматривая потолок. Камило видит ее острое волнение, и, когда она, очередной раз, начинает царапать ногтем кожу собственных ладоней, он аккуратно сжимает холодные пальцы в своих. Кузина вздрагивает. — Энканто никогда еще не открывал двери для чужаков, — озвучивает она причину своих переживаний. Он коротко поджимает губы. — Их будет всего двенадцать человек, cariño, — успокаивающе начинает Камило. — В худшем случае, Луиза бы справилась со всеми сама. Мирабель хмурится. — Я устраиваю этот вечер, для того чтобы когда-нибудь перестать проливать кровь. Не будет ничего хуже, если все обернётся таким образом. Он пожимает плечами, насколько это позволяет положение лёжа. — Это худший вариант, — заметив, что сказанное не очень помогло, Камило вздыхает. — Все будет в порядке. Обещаю тебе. Она смотрит на него долгим, изучающим взглядом, перед тем как придвинуться ближе, и мягко коснуться губами, в поцелуе. Сердце, на мгновение, замирает. Это первый раз, когда Мирабель целует его сама. Он чувствует тянущую, приятную боль в груди, заставляющую дыхание сбиться. Камило требуется несколько секунд, чтобы осознать, что к его зависимости и нужде, сопровождающих уже давно, вмешивается влюблённость. Чистая и светлая, не похожая на своих нездоровых собратьев, она помогает подавиться собственным вздохом, и потеряться. Он приходит в себя, когда понимает, что Мирабель сидит на нем верхом, опрокинув на спину. Пока Камило пытался принять новые чувства, и бесконечно падал в пучину забытья, она успела стянуть его пончо через голову, и оставить очки на столе. Кузина улыбается, глядя на него сверху вниз. — Поможешь мне раздеться?