Справедливость и Предательство

Сознание возвращалось медленно, тянулось как густой сироп, цепкое и тяжёлое. Первым пришло осознание тела — разбитого, будто его переехал грузовик. Каждая мышца отзывалась тупой, глубокой болью, особенно внизу спины и между бёдер. Воспоминания нахлынули волной — жаркие, влажные, постыдные в своей откровенности. Жжение давно утихло, сменившись глубокой, почти онемевшей болезненностью. Чуя потянулся рукой к холодной простыне рядом. Пусто. Он приоткрыл один глаз, потом второй. Полутьма комнаты, пропахшей сексом, потом и его собственным шампунем с цитрусами. Луч солнца пробивался сквозь щель в шторах, выхватывая пылинки, плавно скользящие в воздухе. Сердце, глупо и предательски, ёкнуло от чего-то, похожего на разочарование. Но это чувство было мгновенно смято, растоптано и сожжено в топке стремительно разгорающейся ярости. Опять. Он резко сел, и мир на секунду поплыл. Одеяло сползло, обнажая синяки и засосы на коже — карта дазаевских «нежностей». Чуя сжал кулаки. Простыни ещё хранили легкий, призрачный запах мокрого асфальта и стерильных бинтов. Но самого источника запаха не было. — Дазай, — его голос прозвучал хрипло и тихо, больше для себя самого. Ответом была лишь тишина. Глубокая и насмешливая. Ярость подступила к горлу горячим, солёным комом. Она была знакомой, старой, как сам мир. Такой же, как тогда, четыре года назад, на пустынном берегу, когда он осознал, что его бросили. Оставлен с разбитым сердцем и миром, который рухнул в одночасье. Но теперь было хуже. Теперь у него было не разбитое сердце. У него было разбитое всё. Тело, доверчивость, эта идиотская, подлая надежда, которая шептала где-то в самом потаённом уголке, что в этот раз всё может быть иначе. Однако ничего не меняется. Особенно в Дазае. Чуя сбросил с себя одеяло и встал. Ноги дрожали, предательски подкашиваясь. Он схватился за спинку стула, оставив на дереве вмятины от пальцев. Комната была пуста. Ни намёка на чужое пальто или бинты. Чисто. Стерильно. Как будто Дазая Осаму здесь и не было вовсе. Как будто вчерашняя ночь была лишь изощрённым, болезненным сном. Он прошёлся по квартире, хлопая дверями. Ванная — пусто. Кухня — пусто. На плите стояла вчерашняя картошка с гарниром. Он прикоснулся и поднял посуду в воздух, собираясь в порыве злости выкинуть в окно. Немного постояв, развернулся и молча поставил в холодильник. Ни записки, ни смски. Ни-че-го. «Усвоил урок?» Слова вернулись к нему, обжигая изнутри. Да, чёрт побери. Урок усвоен. Отлично усвоен. Сука, как же он снова напоролся на какую-то хуйню. Это не было примирением. Это не было началом чего-то нового. Это была месть. Длинная, изощрённая, доведённая до совершенства. Дазай получил всё, что хотел: контроль, власть, его полную, безоговорочную капитуляцию. А наутро — просто вышел из игры. Как всегда. Я в домике блядь. Ярость достигла точки кипения, превратившись в нечто ледяное и беззвучное. Чуя не кричал. Он стоял посреди своей же кухни, и всё его тело напряглось, как тетива лука. Пульс стучал в висках, выбивая яростный ритм. В глазах стояла белая пелена. — Хорошо, — прошипел Чуя в абсолютной тишине комнаты. Его голос был низким, опасным, обещающим. — Очень хорошо, Дазай. Ты снова сбежал. Ты снова думаешь, что мне не хватит сил ударить в ответ? Он выпрямился, разминая плечи, чувствуя, как адреналин глушит боль в мышцах, превращая её лишь в фон и топливо. Его взгляд упал на дверь, а потом на телефон, лежавший на зарядке. Экран был пуст. Ни звонков. Ни сообщений. А чего стоило ожидать? У них же не отношения, а перепихон по сделке. Но Чуя твёрдо для себя решил, что это не конец. Это было объявлением войны. Настоящей. Без правил. Чуя повернулся и пошёл в душ. Холодная вода должна была смыть последние следы вчерашнего, остудить кожу, притушить внутренний пожар хоть на секунду. Но она не могла смыть решение, уже кристаллизовавшееся в его сознании. В следующий раз, когда их пути пересекутся, не будет никаких ночей, полных двусмысленной жестокости и ложной нежности. Не будет пощады. Он обязательно выйграет и растопчет его эго. Беги, Дазай Осаму. Беги далеко и очень быстро, — думал Чуя, стиснув зубы под ледяными струями. — Потому что я тебя найду. И мы сведём счёты. На этот раз мои руки не дрогнут. Я не поверю не единому твоему слову.