Справедливость и Предательство

Тем временем, в полумраке чужой, ничем не примечательной съёмной комнаты, Дазай Осаму лежал на спине, уставившись в потолок. Сейчас оставаться в общаге агентства бало опасно. Он не спал. Спать не хотелось вообще. Физическая усталость, приятная и тяжёлая, обволакивала мышцы, но сознание было ясно и холодно, как и всегда. Он думал. Его мысли были не потоком, а скорее чёткой, безжалостной инвентаризацией: 1. Тактический отход. Побег был необходим. Останься он, Чуя проснулся бы злым, но… предсказуемым. Горячим гневом, битьём посуды, попыткой задушить. Это было бы просто. Банально. Уйдя, он заменил простой гнев на нечто гораздо более глубокое и питательное — на ярость, замешанную на предательстве и недоумении. Он оставил после себя не разборку, а вакуум. А в вакууме, как известно, лучше всего растут самые безжалостные монстры. Чуя будет думать о нём. Долго и очень сосредоточенно. Это было идеально. 2. Физическое послевкусие. Он мысленно перебирал ощущения, как драгоценные камни: как дрожали бёдра Чуи под его ладонями, звук того сдавленного, вырванного стона, когда он нашел простату в первый раз, вкус соли и цитрусов на его коже. Это было… прекрасно. Очень интересно. На несколько часов скука отступила, заглушенная остротой чужой реакции, хрупкостью, которую он держал и ломал по своей воле. Он сосредоточился на моменте, когда Чуя полностью сдался, обвив его ногами, — в этом была странная, почти болезненная искренность. Это чувство он отложил в отдельную, хорошо охраняемую ячейку памяти. Для анализа. Позже. 3. Превосходство игры. Он почти усмехнулся в темноте. «Усвоил урок?» — прекрасное завершение. Финальный штрих. Он будет в бешенстве. Губы сладко растянулись в улыбке. Он представил, как Чуя сейчас просыпается, тянется к пустому месту, и как это первоначальное, глупое разочарование на его лице сменяется всепоглощающей, прекрасной в своей чистоте яростью. Это был именно тот отклик, на который он рассчитывал. Он не просто имел его тело. Он запрограммировал его эмоции. Он оставил в нём не только синяки, но и фантомную боль от своего отсутствия. Это было искусство. 4. Легкая, едва уловимая трещина. И вот здесь, в самой глубине, за всеми тактическими раскладами и самодовольством, шевелилось нечто другое. Что-то маленькое и неудобное. Воспоминание о том, как его собственное сердце билось в унисон с другим, когда они замерли, соединённые до предела. Молчание, которое было громче любых стонов. В этот миг не было игры и мести, не было детектива и мафиози. Была просто точка соединения, невыносимо настоящая. Это было опасно. Он был опасен в такие моменты. Потому что в этой настоящести таился страшный, банальный соблазн — остаться. Попробовать быть обычным. Быть тем, кого не бросают на рассвете. Дазай резко сел на кровати, проведя рукой по лицу. Нет. Это была слабость. Сентиментальность - яд. С другой стороны он знал, что нравится Чуе. Да и сам он хотел сделать его своим до неприличия, НО. Этих злаполучных но в их жизнях слишком много. Нормальная жизнь давно уже не для них. Да и что бы поменялось останься он? Детектив встал и подошёл к окну, отдернув занавеску. Улица была серая, безличная. Идеальная. Здесь он был никем. Просто тенью. Он думал о том, что оставил только смятую простыню и запах. Ни слова. Особенно ни слова. Слова создают обязательства и ожидания. Молчание — это чистая свобода. И чистая жестокость. С другой стороны, они ничего друг другу не обещали. Просто сделка, помогающая им чувствовать желанную близость. Может раньше её и желал лишь он сам, но теперь Чуя тоже будет занят мыслями о нём одном. Не важно какими мыслями. Главное о нём. Чуя теперь будет его искать. Яростно и безрассудно. Он снова станет для него самой важной целью. И в этом поиске, в этой ярости, Чуя снова будет жить. По-настоящему. А Дазай… Дазай будет наблюдать. Следя за ним из тени, получая странное, извращённое удовлетворение от того, что он по-прежнему — солнце, вокруг которого вращается эта неистовая, рыжая планета, даже если она вращается в ярости и ненависти. - Ищи, Чуя, — беззвучно прошептал он в стекло, за которым начинался ещё один бессмысленный день. — Гори. Ищи. Ты мой самый красивый пожар. И, поймав в отражении на стекле тень своей улыбки — улыбки, в которой было ровно на треть больше самодовольства, чем нужно, — он наконец позволил себе легкий, почти невесомый вздох. В нём не было сожаления. Была лишь холодная, бесконечная удовлетворённость идеально разыгранной партией. Или он хотел так думать. Хороший лжец должен хорошо обманывать всех без исключения, даже себя. Но где-то очень глубоко, в месте, куда он даже сам боялся заглядывать, тикал крошечный, назойливый таймер. Он отсчитывал время до той неизбежной минуты, когда он сам захочет быть найденным.