За свободу нужно платить

— Господин Талис, запрошенные вами документы на столе. Напоминаю, что шериф Маркус всё ещё ждёт аудиенции. Кроме того, советник Медарда настаивает на срочной встрече, — невысокая, худая девушка быстро чеканит слова и, закончив, покидает кабинет. Белые стены, увешанные картинами, доска, испещрённая формулами, и громоздкий деревянный стол — всё это теперь принадлежит Джейсу Талису, лицу прогресса. Но жаждал ли он этого? Определённо нет. Его сердце тянется к знаниям, открытиям и пока чуждому людям слову «магия». Он поклялся сделать мир лучше, приложив максимум усилий. Но кто бы мог подумать, что на его плечи ляжет ноша всего Пилтовера? Города, который, как казалось раньше, был оплотом чистоты и невинности, но на деле оказался погрязшим в коррупции куда больше, чем в достижениях. — Уже неделя прошла, а я не сдвинулся ни на шаг. Проклятый тупик! — ругается Джейс, хватая со стола бумаги. — Снова ничего. Как можно было упустить нелегальную торговлю с Зауном? Как это, чёрт возьми, вообще можно было не заметить?! Талис с размаху сбрасывает бумаги и чертежи со стола, хватаясь за волосы. Его взгляд падает на доску, и перед глазами всплывает образ Виктора, что так тщательно вырисовывал каждую формулу. Мысли возвращаются к госпоже Кассандре — теперь она под стражей, а их фамилию, скорее всего, лишат всех статусов и привилегий. Но Джейс знает: это полное беззаконие. Благородные Кирамманы никак не могут быть связаны с Силко и его «Мерцанием». Однако именно их сделали козлами отпущения, используя поддельные документы. — Советник Талис, шериф Маркус готов вас принять, — доносится голос секретарши из диктофона. — Пусть заходит. Двери открываются, и на пороге появляется статный, аккуратно одетый мужчина. Короткая тёмная стрижка, прищуренные глаза и блестящий значок шерифа на груди. Маркус редко требовал встреч с членами совета, но настойчивость за последние два дня кажется подозрительной. Джейс чувствует, что дело с ним с самого начала не задалось. — Приветствую, советник Талис, — сухо бросает шериф, едва войдя. — Рад, что вы нашли для меня время. — Было бы некрасиво заставлять вас ждать ещё дольше. О чём вы хотели поговорить? — О тех документах, которые вы постоянно запрашиваете из архива. До сих пор мне неясны ваши мотивы, советник, — Маркус слегка нахмуривается, поправляя воротник. Джейс догадывается, что перед ним не союзник. Миротворец что-то знает и явно недоговаривает. Последние несколько лет Маркус распоряжался документами и законами в Пилтовере, и именно при нём влияние Силко стало угрожающе сильным. Джейс перечитал множество бумаг, но находил лишь пробелы и недосказанности. Некоторые страницы и вовсе оказались вырванными. — Вы знали, что все документы из архива приходят с тысячами пробелов? В Пилтовер нелегально провозили оружие, и, если я не ошибаюсь, «Мерцание». Вы хотите сказать, что ничего об этом не слышали? Вы утверждаете, что ваша подчинённая Кейтлин Кирамман подделывала отчёты. Как вы могли закрывать на это глаза? — Советник Талис, прошу не выдвигать мне подобных обвинений без доказательств, — Маркус резко смотрит на Джейса. — Если вы пытаетесь помочь семейству Кирамман, это приведёт к серьёзным последствиям. Как вам известно, я не причастен к «Мерцанию» или оружию. Это могут подтвердить все. Вы ведь слышали это на заседании совета. Шериф бросает беглый взгляд на разбросанные по полу бумаги и поднимает их, изучая. Его взгляд настолько холоден, что по спине Джейса пробегают мурашки. Маркус явно не просто «не союзник» — он враг, обладающий важной информацией. — Слышал. Я ведь всё-таки советник, — подчёркивает Джейс, делая шаг к доске. — Но помните, вы должны стоять на стороне закона и справедливости. И мне крайне неприятно видеть, как на невиновных навешивают чужие грехи. — Вы хотите сказать, что Кирамманы невиновны? Смелое заявление, учитывая доказательства. Или вы всё ещё считаете их семьёй? — Не переходите личные границы, шериф. Я тоже могу дёргать за ниточки, — Джейс натягивает на лицо улыбку. Подойдя к столу, он нажимает кнопку диктофона. — Господин Маркус закончил. Проводите его к выходу. Маркус подходит к двери, оглядывается через плечо и, с издевательской улыбкой, добавляет: — Вы ведь уже в курсе, что дочь Кирамман по решению совета отправлена в Тихий Омут? Думаю, вам сообщили. Вы же советник. Джейс замирает. — Какого хрена?! На пол летит картина, оказавшаяся под рукой. — Тихий Омут? Они сумасшедшие?! Дверь открывается, и в кабинет заходит советница Медарда. Её взгляд на мгновение задерживается на разбитой рамке на полу, прежде чем остановиться на искажённом гневом лице Джейса. — Джейс, я могу войти? Спину только что ушедшего Маркуса сменяет встревоженная советница Медарда. Она обеспокоенно оглядывает осколки рамки на полу и переводит взгляд на искажённое гневом лицо Джейса. Такая же статная, как при первой встрече, с грацией кошки, женщина делает несколько шагов, оказываясь рядом. – Я не смогла ничего сделать, прости, Джейс. Но у меня в голове не укладывается то, что обсуждалось на заседании. Это же безумие. Ты сам в это веришь? Кирамманы – они ведь были так близко, прямо у нас под носом, и мы ничего не заметили? – Ты правда думаешь, что Кассандра, человек, посвятивший всю жизнь защите Пилтовера и общему делу, могла вести дела с нижним городом? Да она бы, зная свою гордость, никогда не снюхалась с Силко! Чёрт, это какой-то сюр… – Потирая лоб, Джейс оседает на край стола. Даже мягкость чужой руки на плече не способна успокоить бурю внутри. Он верил в будущее, в мир, а теперь его окунули по горло в дерьмо реалий, где таким словам нет места. Что он должен делать? Как ему найти решение? Формулой? Если бы только такая существовала. – Я… я не знаю, – Мел отвечает откровенно. Она впервые сомневается в своих мыслях. Чтобы её лучший партнёр, мудрый советник и самый преданный житель верхнего города оказался предателем? Даже звучит нелепо. Но на совете было совсем не до смеха. Когда горы документов о незаконной торговле мерцанием, оружием и подписях с фамилией Кирамманов легли на стол, она потеряла дар речи. Маркус раскопал все дела советницы, перетряхнул архивы, вывернул наизнанку подземные вентиляции, и всё это вело к чёртовому дому Кирамманов. – А я знаю! Они этого не делали! Это подделка, чистой воды фальшь! – Джейс кричит, с трудом сдерживая нарастающую панику. Добившись успеха в науке, став лицом прогресса и советником, он всё так же чувствует себя никем – пустым пятном в этом лживом мире. Как ни старайся, справедливость остаётся мечтой ребёнка. – Но я не знаю, как это доказать! Они переписали все документы, подделали каждую бумагу. Им настолько всё равно, что они говорят об этом прямо в лицо. А я ничего не могу сделать… Мел чувствует, как ком в горле душит её. Последний раз она испытывала такое отчаяние, когда мать изгнала её из дома. Это чувство бессилия перед людьми, которые всегда выигрывают – будь то ставки на деньги или жизни. Такой уж закон вселенной. – Мы что-нибудь придумаем. Я обещаю. Трудно обещать то, чего не можешь исполнить. – Нужно вытащить Кейтлин. Они погубят её в Тихом Омуте. Как вообще могли додуматься бросить бывшего миротворца в яму с головорезами? – Джейс резко оборачивается к столу и начинает рыться в бумагах, в поисках нужного листа. – Есть один заунец, чьё имя постоянно всплывает в отчётах. Где же оно? Мел наблюдает за Джейсом, который разрывает горы документов, что-то бормоча себе под нос. Его глаза загораются, как у человека, нашедшего разгадку сложной задачи. – И что же о нём говорится в отчётах? – осторожно спрашивает она, пытаясь понять ход его мыслей. – Это бывший глава Линий. Как его звали?.. – Джейс перелистывает документы и вдруг вскрикивает, отчего Мел вздрагивает. – Вандер! Дело семилетней давности. Тогда погибла бывший шериф Грейсон. Она должна была арестовать его за подрыв лаборатории Кирамманов – то есть моей, – но что-то пошло не так, и весь отряд уничтожила банда заунцев. Вандер пропал. Хотя, скорее всего, свои же от него избавились. И угадай, что? – Что? – Мел всё ещё пытается ухватиться за нить. – Весь этот хаос запечатлён в показаниях единственного выжившего – офицера Маркуса. Правая рука Грейсон, он должен был быть рядом с ней. Его слова – это правда. Или то, во что все верят. Но тогда возникает другой вопрос… Джейс достаёт из груды бумаг старое дело и показывает его Мел. Вырезка из отчёта: "Дело о смерти Грейсон закрыто. Все виновные приговорены к пожизненному заключению в Тихом Омуте. Назначен новый шериф – Маркус. Нижний город подчинён, беспорядки устранены." – Я не понимаю… – Это полнейший бред! Ведь после этого появился Силко. Он будто ждал, когда всё развалится. Маркус утверждает, что Кирамманы использовали вентиляции для торговли оружием и мерцанием, а Кейтлин фальсифицировала документы. Но как они целый год не могли найти предателя в своих рядах?! – Но если улики указывают, что торговля велась, то кто этим занимался? – Мел хмурится, пытаясь найти логику. – Не Кирамманы. – А мерцание? – Помнишь последнюю бойню на дирижабле? Кейтлин пыталась разобраться, но Маркус велел ей не вмешиваться. Этот ублюдок что-то знает. – У нас нет доказательств против него. – У нас есть целый Заун. Нужно только найти подходящего человека, – Джейс нервно улыбается, но уголок его глаза дёргается. Он наконец схватился за загривок хитрого лиса, и теперь остаётся только потянуть, чтобы свернуть шею этому хищнику. – Мёртвые не воскресают, Джейс. Все, кто мог рассказать правду, давно в земле, – холодно говорит Мел. –Знаешь почему учёные находят разгадки? –Это не задачка, это жизни людей, которые ты берёшь в свои руки. –Потому что пробуют, пробуют и ещё раз пробуют. Я не собираюсь стоять на месте и не важно, на моей стороне справедливость или нет. В Пилтовере её уже давно не существует.

***

– Эй. Вставай, пилтошка, пора на построение. Ты слышишь? Тишина вокруг странно теплая, почти уютная, в ней можно утонуть без остатка. Это галлюцинации, но Кейтлин кажется, что она слышит голос матери. Тот будит ее, как в детстве, а глаза не открываются — будто их на клей посадили. – Ты чего? Голова тяжёлая, по ощущениям весит сто тонн. Девушка не в силах её поднять. Она пытается ухватиться за край сознания, но оно всё ускользает. Тело лежит на земле как мешок; пни — и оно расползётся жижей. – Чего застряли?! Пятьсот шестнадцатая, какого хрена ты всё ещё в камере?! – Миротворец, похоже, её сильно лихорадит. Она горит. Вы можете ей чем-то помочь? Фразы дымкой ползают по стенам, их смысл ускользает, голос матери исчезает, и остается лишь грубоватый тембр сокамерницы. Перед глазами вспыхивают обрывки последних дней, отвратительные и страшные, как змеи, сдавливающие тело. Кейтлин хочет снова ощутить в руках рукоять своей винтовки — холодный приятный металл. Прищуриться, навести дуло на голову тайпана и выстрелить. Точно, как всегда, без промаха. Увидеть, как чужой мозг разлетается по серым стенам забытого всеми места. На её лице расползается улыбка: теперь она больше не боится думать о смерти. – Помочь? Этой крысе? Поднимай свою задницу, или я тебя взбодрю разрядом тока! Мужчина в мундире, годящийся Вай в отцы, грубо пинает лежащую на полу ногой. Кейтлин валится вялой тушей на землю и что-то слабо мычит. Она по-прежнему едва видит, взгляд расфокусирован, но слова становятся яснее. Перед ней вырастает огромной глыбой чужая спина, заслоняющая её от разъярённого охранника. Сокамерница пытается что-то сказать, но получает дубинкой в живот и толчок в бок. Она зло косится на мужчину; в её глазах вспыхивает огонь. – Сука, вставай, кому говорят! Ты что, думала, твоя фамилия что-то значит здесь, в "Тихом Омуте"? – охранник приседает, хватает Кейтлин за воротник и тянет на себя, крича ей прямо в лицо. Чуть-чуть — и пена изо рта пойдёт. Маркус постарался, выдумав идеальную легенду: теперь фамилия Кирамман действует как красная тряпка для быков. – Таким, как ты, место гнить здесь. А теперь вставай, или я сделаю отбивную из твоей сокамерницы. Ты ведь все ещё блюститель справедливости? Не заставляй других страдать из-за своей ничтожности, – шепчет он прямо в ухо. Вай молчит. Опять. Ей казалось, что миротворцы — это хранители мира хотя бы для своих. Для пилтошцев, которые даже ложку ко рту сами поднести не могут. Но, оказывается, им плевать на всех, кроме себя. Нет никакого гнилого места, за которым скрывается свобода; гниль повсюду. Есть ли смысл бороться, если твоё существование не принимают даже свои? Где среди толпы не найдётся родных глаз, где никто не ждёт за оградой? Вайолет едва сдерживает рвотный позыв от таких мыслей. Она терпела всё это дерьмо, чтобы вернуться к семье. А зачем это нужно пилтошке? Ради мести? Её отсюда не добьёшься. Тогда ради справедливости? Смешно, её давно не существует. – Давай, – охранник ухмыляется, видя, как Кейтлин сгребает себя в кучу. Она с трудом встаёт, опираясь на раму кровати. Ноги ватные, тело шатается, но пилтошка держит равновесие. Заунка ловит себя на мысли, что готова подхватить ту, но не успевает. Кейт поднимает голову, и по спине Вай пробегают мурашки. Перед ней пустой взгляд, словно две бездонные океанские ямы. Холодные капли стекают со лба, под глазами тёмные круги, но выражение лица… Оно заставляет Вай улыбнуться. Что бы ни случилось, эта девчонка знает, за что борется. – Блять, вы все одинаковы, – губы Кейтлин двигаются с трудом, она понимает, что говорит. – Вот почему ничего не изменится. Вы, куски дерьма, мнящие себя защитниками. – Повтори? – охранник выпучивает глаза, сжимая в руке металлическую дубинку. – Что слышал. – У тебя, похоже, мозг вскипятился, дрянь? Сейчас мы его встряхнём! Охранник замахивается, но удара не следует: чужой кулак прилетает Кейтлин в щёку быстрее, отбрасывая к стене. Девушка хватается за воздух и оседает на землю. – Какого… Стоящая сбоку Вай сжимает перебинтованный кулак. Её дыхание сбито. Она бросает короткий взгляд на сокамерницу, затем возвращается к охраннику. – Эта дура не в себе. Оставь её. Мы будем на построении через минуту, я обучу её местным правилам. – С этого надо было начинать, пятьсот шестнадцатая. Великие защитники… Минута, или обе отправитесь на минус. Эта тварь меня учить решила, – сплёвывая в угол, охранник зло толкает заключенную в больное плечо и выходит. – Смотрю, смелости набралась, – Вай протягивает руку Кейтлин, но та отмахивается. – Не прикасайся ко мне. Это так ты возвращаешь долги? – Кейт смотрит на неё из-под опухших глаз, зло скалясь. – Ты бы предпочла получить металлической дубиной по своей тупой башке? Чтобы я потом твои мозги со стен соскребала? Слушай, пилтошка, у тебя могут быть правильные мысли, но засунь их поглубже, если не хочешь преждевременно оказаться под землёй. Охрана — не те, кому стоит перечить, особенно тебе. И да, я только что вернула тебе долг, – Вайолет хмурится, дёргая плечом. – Лучше лёгкая пощёчина, чем расколотый череп. — Почему ты молчала? — Кейтлин внезапно задает вопрос, который не давал ей покоя все эти дни. — Что? — Почему смотришь на меня таким взглядом? Я настолько ничтожна? — Кирамман всматривается в лицо собеседницы, словно пытаясь заглянуть в самую душу, ожидая ответа. Любого, только не тишины. Тишину она больше не выдержит. — Да, ты ничтожна, — отвечает Вай холодно, хотя в ее голосе нет злобы. — Но это не значит, что мне тебя жаль. Мы не друзья, не партнеры, мы — никто. Ты из верхнего города, я из нижнего. У нас нет ничего общего. Я ненавижу миротворцев, ненавижу тех, кто запихнул меня сюда. Тебе не понять. Ты родилась с золотой ложкой во рту: богатая семья, дом, свежий воздух, солнце. Чтобы хоть на миг ощутить то, что у тебя есть, мне приходилось выживать. Поэтому… — Но я здесь! — резко перебивает ее Кейтлин, с силой ударяя кулаком о холодную стену позади себя. — Да, моя жизнь украшена золотом, но это золото — фальшивка. Я тоже здесь, хотя ничего не сделала. Разве желание справедливости, мира и свободы для двух городов — это плохо? Ты права, я не знаю твоей боли, но не смей говорить, что у меня ее нет вовсе. Наступает гнетущая тишина. Обе погружаются в собственные мысли, невольно задавая себе один и тот же вопрос: "Может, мы все-таки чем-то похожи?" Раздается резкий звук сирены, оповещающей о завтраке. Он вырывает их из размышлений, заставляя действовать. Вайолет снова протягивает руку, предлагая помощь, но Кейт, проигнорировав жест, встает сама, цепляясь за стену. — Как знаешь, пилтошка, — хмыкает Вай, закатывая глаза. — Не называй меня так. — А то что? — ухмылка мелькает на губах заунки, лишая ее голоса прежней грубости. — Арестуешь? — Нет. Вскрою тебе ночью рану, и ты истечёшь кровью. В голосе Кейтлин звучит угроза, и Вай понимает, что той не до шуток. Вяло выходя из камеры, Кирамман старается не упасть и пропускает мимо ушей грязные насмешки заключенных, летящие ей в спину. — Она начинает осваиваться, сильная девчонка. День проходит относительно спокойно: всего пара стычек с мерзкими типами, двадцать мешков с камнями на плечах, и к вечеру Кейтлин еле доползает до своей камеры, едва передвигая ноги. На удивление, местные «тайпаны» сегодня не трогают ее. Возможно, решили оставить в покое, а может, заняты чем-то другим. Охрана держит девушку на коротком поводке: еды дают меньше, работы прибавляют. Пытаются сломать? Черт с ними. Кирамман наконец-то понимает первое правило Тихого Омута: не показывай слабости. Вай ей не друг и не союзник. Надо смириться: здесь не на кого положиться. Нужно учиться выживать самой, давать отпор, глотать боль, когда это необходимо. Она больше не маленькая девочка под крылом матери. Странно, но сейчас больше всего хочется ощутить ту безумную опеку родителей. Вернуться в те дни, где не было ни мира, ни страха, ни отчаяния. Розовые очки, оказывается, не такие уж и плохие. Вернувшись в камеру, Кейтлин наконец позволяет себе сесть у стены. С самого утра ее трясет и лихорадит, тело не слушается, словно под гипнозом. Видимо, частые ночи на холодной земле дали о себе знать. В этих каменных камерах и без того не жарко, а к закату температура опускается до десяти градусов. Она была слишком самоуверенной. – Сегодня день чистоты, грязные животные! Собирайте свои тряпки, и через десять минут построение! – громкий голос надзирателя эхом разносится по коридору, а за ним следует включение таймера. Кейтлин в полусознательном состоянии тянет с кровати ветхое полотенце. Кажется, такие выдают один раз при поступлении в тюрьму. Заключённые стирают их до дыр, прежде чем украсть у кого-нибудь другое или попытаться достать новое через связи. Кирамман в этом плане повезло: её полотенце пока целое, и никто его не украл. Оглядевшись, она замечает, что Вай до сих пор не вернулась. Смена давно закончилась, время перевалило за девять вечера, а сокамерница так и не появилась. Хотя, какое ей до неё дело? Таймер начинает отсчёт последней минуты, и девушка нехотя покидает камеру. Она вяло плетётся к стене, оглядываясь по сторонам. Тюрьма действительно напоминает муравейник: здесь свои законы, своя иерархия. Кто-то мечтает о скором освобождении, а кто-то уже смирился с тем, что проведёт остаток жизни в этих серых стенах. На что надеяться ей самой – непонятно. Привыкать к новому «дому» совсем не хочется. – Тяжело, наверное, чистоплотной пилтошке жить среди собак? – голос сзади сопровождается толчком в спину. – Небось от нас несёт за километр. Кейтлин бросает через плечо короткий взгляд. Женщина – слепая на один глаз, с единственным передним зубом, который держится явно на честном слове. Как и сказала сама заунка, от неё несёт за версту. То ли потом, то ли какой-то мерзкой смесью – в любом случае запах настолько отвратителен, что хочется отвернуться. – Ещё как, – равнодушно цедит Кирамман. – Так, может, мне ближе подойти? – заунка злобно хмурится, но с её невысоким ростом это выглядит скорее смешно, чем угрожающе. – А ты попробуй. Только потом улыбаться уже точно будет нечем. Сегодня Кейтлин не в настроении. Возможно, это последствия слабости и жара, а может, она просто устала от бесконечных унижений. Девушка решает: лучше раз получить по лицу, чем каждый раз проглатывать грязные выпады. Женщина отступает, заметив холодный блеск в глазах Кирамман. В этой пилтошке действительно что-то изменилось. Появился внутренний стержень, невидимый, но пугающий. Что ж, в тихом омуте, как говорится, черти водятся. – Пришла, – одними губами проговаривает Кейтлин, замечая вдали Вай. Та направляется к шеренге, лицо разукрашено свежими синяками, губа разбита, а под носом засохла кровь. Похоже, причина её опоздания ясна. Но кто мог так отделать такую крепкую заключённую? Маловероятно, что это случайный удар о косяк или падение с лестницы – над заункой явно постарались. Девушка заходит в камеру, морщась от боли в плече, достаёт из-под матраса сероватое полотенце и направляется к строю. Тайник, Кейтлин отмечает про себя–удачное решение. Теперь она знает, где можно спрятать что-то своё. – Двинулись! Оказывается, даже в «Тихом Омуте» можно поддерживать чистоту, если сильно захотеть. Правда, как замечает Кейт, окружающие от этого не в восторге. Заунцы напряжены, как коты, которых ведут к реке: шерсть дыбом, уши на стороже, а глаза цепляются за каждое движение. Вайолет выделяется не меньше. Она вся на взводе, сжимает в руке тряпку, внимательно следит за происходящим вокруг. Кирамман замечает: её ускоренное дыхание, натянутую позу, будто она готова в любую секунду броситься в бой. Охрана выводит заключённых на шесть этажей вверх. Здесь, на пятьдесят четвёртом уровне, сплошные душевые. Хоть об этом верхний город позаботился – душевые разделены на мужские и женские. Женскую половину колоны быстро отправляют в другой конец помещения. Кейтлин старается не отставать, хотя ноги подкашиваются, а голова кружится. Её держит на плаву лишь желание смыть с себя всю грязь – шахт, пота и унижения. Она вспоминает родную купальню, запах лаванды, горячую воду… – Следи за спиной. Это не то место, где можно расслабляться, – сиплый голос вырывает её из мыслей. Кирамман резко оборачивается, но видит лишь уже удаляющуюся татуированную спину. Неприятное чувство тревоги оседает на корке мозга. Что она имела в виду? — Вы знаете правила. Одежду на лавки, и по очереди на проверку, — женщина в чёрном мундире указывает рукой на заржавевшие металлические лавки у стены и отходит к главной двери в общий душ. Кейт впервые чувствует себя так неловко и уязвимо. Разные люди: разного телосложения, роста, с разными отметинами на коже. Кто-то забит татуировками с головы до пят, у кого-то шрамы покрывают больше поверхности, чем целая кожа. Одни худые, другие массивные, высокие и низкие. Во всей этой разношёрстной толпе взгляд Кейтлин цепляется за знакомый узор шестерёнок. Вай стоит спиной — как всегда, но сейчас она совсем другая. Под смуглой кожей чётко проступают мышцы, от предплечий до копчика тянутся замысловатые узоры. Они кажутся символичными, не случайными. На левом бедре Кейт замечает рваный шрам, будто нанесённый ножом. Что ей пришлось здесь пережить? — Пилтошка, чего застыла? В первый раз чужие сиськи видишь? — насмешливо произносит длинноногая, тощая девушка. Реплика вызывает оживление. Заунки оборачиваются, некоторые смотрят зло, другие — с неприкрытым любопытством. Вай тоже оборачивается, но быстро и незаметно. — Отстань, — отвечает Кейт, стараясь звучать грубо, но голос предательски дрожит. Она медленно отходит в сторону, избавляясь от одежды. Её трясёт — то ли от холода, то ли от страха. Ощущение полной беззащитности, словно любая опора сейчас оборвётся. Девушка чувствует на себе недобрые взгляды — здесь куда опаснее, чем казалось. — Лебедь среди навоза, — бросает кто-то из толпы. На этот раз Кейтлин не решается ответить. Фразу бросила массивная женщина ростом с шкаф, с широченными плечами. Её мерзкая ухмылка обнажает позолоченные зубы. На левой груди виднеется татуировка косы — знак одной из местных банд. — Твоё стройное, белокожее тело сегодня станет главным угощением, — протягивает она, растягивая слова так, что у Кейт нутро скручивает в тугой узел. — Интересно, оно такое же мягкое, каким кажется? — Быстрее! — раздаётся резкий удар дубинкой о железную дверь, от которого закладывает уши. Толпа начинает движение. Миротворцы осматривают заключённых, конфискуя всё, что удаётся найти. Заточка, замотанная в тряпку. Капсулы с афродизиаком. Несколько таблеток мерцания. Даже складной нож. Женщины поражают своей изобретательностью. Когда очередь доходит до Кейтлин, сердце бешено колотится, готово вырваться наружу. Ей широко, до треска раскрывают рот, светят фонариком, а потом принуждают нагнуться. Тело трясёт. Тошнит. Ноги подкашиваются. — Ты что, стоять не умеешь? Нагнись и глубоко вдохни, неженка, — язвит женщина в мундире. Затем бесцеремонно запихивает металлический инструмент в место, куда Кейтлин даже мысленно никого бы не подпустила. В сознании что-то надломилось. Словно её унизили до самого дна, опустили лицом в грязь. Отношение, как к животному. — Следующий, — холодно бросает женщина. Кейт не помнит, как оказывается в общем зале. Она подходит к одному из ржавых краников и включает воду. Ледяная струя обрушивается на голову, и сознание понемногу возвращается. Слёзы жгут щеки, тело сотрясает мелкая дрожь, а губы шепчут: "Не показывай слабость". Вода кажется не спасением, а пыткой — от холода сводит мышцы. На что она вообще рассчитывала? На горячие источники? — Ты посмотри, какая сука, — раздаётся позади, — так и тянет лизнуть загривок. Кейт чувствует чужую руку на бедре. Шершавую, грубую. Лишнюю. Её пронзает, как молнией, и, встрепенувшись, она отталкивает стоящую позади женщину. — Не трогай меня! — визг срывается с её губ, едва не переходя в крик, от которого готовы вырваться внутренности. — А то что? Будешь кричать? — зло усмехается женщина. Ей под пятьдесят, кожа грубая, покрытая морщинами, волосы уже редеют. Она массивна, с широченными плечами, больше напоминает орангутанга. — Не прикасайся ко мне, — выдавливает Кейтлин. Кирамман замечает, как каждая пара глаз в помещении смотрит на неё. На голое, беззащитное тело. Она для них — просто кусок мяса. – Ты не понимаешь, в каком положении находишься? Тогда я покажу тебе, как тут общаются с миротворцами. Девочки, тащите её к котлам! За волосы хватают без предупреждения. Кейт, как тряпичная кукла, оказывается на холодной плитке и чувствует, как её волокут куда-то вглубь помещения. Впереди идёт та самая татуированная с косой на груди. Пол ледяной, а ноги совсем не слушаются. Сколько бы Киррман ни кричала, ни рвала связки, ни билась ногами, разбивая стопы, окружающие молчат, наблюдая со стороны, или и вовсе игнорируют её страдания. – Верхние забыли, каково это – чувствовать страх на своей шкуре. Как это – бояться даже вдохнуть лишний раз. Тебе, девочка, не выжить среди псов. Ты – игрушка, которую потаскают, порвут и выбросят. Лучше смирись с реальностью как можно быстрее. Сквозь слёзы Кейтлин почти ничего не видит, но сумасшедшая, разбитая улыбка её мучительницы успевает отпечататься в сознании. Несколько чужих пар рук грубо хватают её, тянут в разные стороны. Волосы наматывают на кулак, а бёдра сжимают так сильно, что на коже проступают синяки. Она хочет кричать, звать на помощь, биться в истерике, но шершавый язык, скользящий по её телу, парализует волю. – Сладкая, как мёд. Вот же пилтоверские сучки, – татуированная сжимает зубы на её груди, вызывая новый всплеск боли. Кейтлин дергается, ударяя коленом по лицу заунке. – Чёрт, держите её крепче! Сучка брыкается! – Пустите! Прошу, не трогайте меня! – голос её срывается от отчаяния. – Заткнись, или я тебе все зубы к хренам выбью, вообще говорить не сможешь. Удар кулаком по лицу отбивает последние силы, и голова Кейтлин с глухим стуком ударяется об пол. Она готова потерять сознание. – Отвалите от неё. Сквозь этот кошмар голос, как выстрел, разрывает тишину. Он знаком до мурашек. Всё замирает, хаос на мгновение прекращается. За пеленой безумия и страха Кейтлин различает красные пряди. – Кто это к нам пожаловал? Саблезубая, собственной персоной. Тебе ли не знать местные правила и законы? На кой чёрт ты припёрлась мешать другим веселиться? – Закрой рот, Зирра, не тебе его открывать, – низкое рычание заставляет татуированную стихнуть. – Риша, отдай мне пилтошку. Ты знаешь правила Омута: чужого не трогают. Женщина постарше нехотя выпрямляется, и Кейт наконец удаётся разглядеть того, кто остановил её падение в ад. Вай. Вся мокрая, как дикий волк, она стоит между стен, испепеляя взглядом заключённых. С шеи стекают капли воды, они несутся по торсу, спускаясь к пупку. Она выглядит как натянутый трос: страшно тронуть – порвётся и разнесёт всё на своём пути. Кейтлин ловит себя на том, что нагло разглядывает чужое оголённое тело. – Значит, ты уже трахаешь её? Хотя не похоже. Я знаю твои следы – эта девчонка слишком чистая, – заунка тычет пальцем в грудь Кейтлин и продолжает: – Что упало, то пропало. – Хватит нести чушь. Отдай мне девушку, или по плитке потащат уже вас. – Уверена, что осилишь пятерых? Мокрые места – не твоя стихия, – ухмыляется заунка. – Не проси потом сохранить тебе рёбра. Я не жалею дважды. – Мелкая дрянь! Возомнила себя всесильной? Выбейте из неё всё дерьмо. Хочу посмотреть на дохлую псину! Заключённые срываются с места. Уже через секунду первая летит на плитку, разбивая нос. Вай движется экономно, но все знают: её плечо не восстановилось. Их цель – вывести из игры руки. Долговязая заунка подбирается сзади, но получает локтем в грудь. Однако удар слабее, чем рассчитывала Вайолет. Через мгновение она кривится от боли в плече: в рану снова бьют исподтишка. – Сукины дети! Неужели вы не можете справиться с однорукой?! – орёт старшая, не замечая, как Кейтлин, пытается отползти подальше. – Куда собралась, пилтошка? Мы только начали! Девушку хватают за горло. Воздух замирает у рта — вдохнуть невозможно. Большие руки душат с такой яростью, словно желая сломать шею. Она бьётся, кряхтит, и вдруг вспоминает: «Запомните, рекруты, самое слабое место человека — глаза.» Руки тянутся к чужому лицу. В уголках глаз собираются слёзы, но Кирамман на ощупь находит голову и тут же хватается за неё. Животный инстинкт выжить — вот что движет её телом. Слабость испаряется, страх отходит на задний план, внутри бушует буря эмоций. Они смешиваются и рвутся наружу, словно переполненный сосуд. Большими пальцами девушка давит на глазницы заунки. Та в ярости сжимает хватку сильнее. Перед глазами плывёт, но злость застилает боль с такой силой, что через секунду подушечками пальцев Кейт чувствует, как глазница лопается, а рука углубляется в мягкую ткань. На лицо брызжет густая, грязная кровь. Хватка на шее ослабевает. Женщина с хрипом валится мешком на Кирамман, пачкая всё вокруг. У Вай дела обстоят иначе. Заключённые дерутся грязно, как гиены, кружат вокруг, пытаясь ударить по слабым местам. Но вот их остаётся двое. Подловив одну на испуганном взгляде, Вайолет хватает её за волосы и со всего размаху прикладывает головой о каменную стену. Один удар. Второй. После третьего остановиться невозможно. Голова превращается в сплошное месиво. Оставшаяся заунка в панике бросается бежать, надеясь спасти свою шкуру. В воздухе витает привкус железа. — Ты в порядке? — странно, но первое, что интересует Вай, это Кейтлин. — Да… я… — девушка запинается. В горле встаёт ком. Она держалась, она пыталась не показать слабость, но слёзы снова вытесняют кислород. Почему так сложно быть сильной? Такой, как она. Руки предательски трясутся, и Кирамман пытается вытереть их о лежащее рядом тело. — Зачем? Почему они… за что? — Эй, эй, посмотри на меня, — Вайолет быстро присаживается рядом. Она видит, как паника готова захлестнуть её с головой. Но Кейтлин сильная. Не каждый может бороться до конца. В ней есть что-то большее, чем страхи. — Медленно сделай вдох и посчитай до пяти. Давай. Раз, два, три, четыре, пять. А теперь выдыхай. В груди отпускает. Мысли понемногу проясняются. Кейтлин смотрит в серые глаза напротив. Они напоминают утренний туман: густой, но такой, в котором становится легче дышать. Почему рядом с ней не страшно? Почему, несмотря на её избитый и измученный вид, от неё пахнет безопасностью и… ванилью? Два разных мира, а тянет так, что сердце щемит. Кирамман готова довериться только этой копне огненных волос. Да, их объединяет лишь камера, но взгляд Вай говорит об обратном. Он полон беспокойства, грусти и тепла. Словно, дай ей волю, она бы закрыла её собой от всего мира. Только Вайолет знает этот страх. Только ей ведомо чувство одиночества в огромном мире. Видеть повтор собственной судьбы в чужой жизни — хуже ада. — Они тебя больше не тронут, слышишь? Кекс, ты победила. Глянь на неё, — заунка указывает на лежащее тело, но тут же берёт Кейтлин за подбородок, чувствуя, что та не может прийти в себя. — Слушай сюда. Если дать отпор, в следующий раз они сто раз подумают, прежде чем снова лезть. Сила — это не кулаки. Сила — это то, что внутри тебя. Тут. Заунка слегка тыкает её пальцем в оголённую грудь. Только сейчас она замечает, что они обе сидят напротив друг друга, в чём мать родила. Вайолет быстро отводит взгляд и встаёт, протягивая Кирамман руку. — Знаешь, Кекс, когда ты уложила эту тушу, у меня аж мурашки пошли, — Вай пытается разрядить обстановку и чувствует, как её пальцев касается тёплая ладонь. По спине проходит щекотливый импульс. — Что ещё за «Кекс»? — Кейтлин наконец приходит в себя, но дышит всё ещё быстро. Грудная клетка заметно ходит туда-сюда. Тяжело не смотреть. — Да так, одним глазком глянула на тебя и поняла, что ты мне что-то напоминаешь. Вайолет улыбается. — Ты пялилась, что ли? — щёки Кирамман мгновенно вспыхивают. — Возможно, — заунка пожимает плечами, но её глаза светятся странным блеском. — Пошли. Скоро проверка, а нам ещё отмыться нужно. Она выглядит спокойной, но внутри бушует хаос. Ей непонятны ни её собственные действия, ни слова. Контролировать мурашки по коже невозможно. А ведь она твердила себе, что доверять — ошибка. Что все беды пришли из верхнего города. Что её жизнь пуста из-за него. Но, глядя в голубые глаза напротив, на уставшую благодарную улыбку, на пылающие от смущения щёки, сердце предательски разбивается о стены рёбер. А может, они не похожи. Может, просто их судьбы давно переплетены?