Вольнодумец

Воспоминанием живым Не разлучимся мы с тобою! Мы плачем… но прости! Печаль любви сладка, Отрадны слёзы сожаленья! Не то холодная, суровая тоска, Сухая скорбь разуверенья. Е.А. Баратынский

      Звегинцев был без памяти, у него была тяжелая рана живота и таза. Генрих наскоро перевязал его и завернул в свою енотовую шубу, оставшись в одном сюртуке. Боялся не довезти, заморозить, растрясти. На квартиру приехали уже затемно. Генрих не отходил от раненого всю ночь и следующий день. Повязки слишком быстро пропитывались кровью. Вытащить пулю было невозможно. В передней толпилась молодежь и даже дамы; присылали узнать о состоянии больного и от высочайшего имени. Состояние меж тем оставалось тяжелым; сознание было преимущественно ясное, но возникали кратковременные периоды забытья. Звегинцев охотно пил холодную воду, жаловался на жажду, тошноту, постепенно усиливающуюся боль в животе. Кожные покровы оставались бледными, и пульс стал реже, чем в первые часы после ранения.       На настойчивые расспросы Звегинцева Генрих ответил:       — Я должен вам сказать, что рана ваша очень опасна и что к выздоровлению вашему я почти не имею надежды.       Созвали консилиум врачей, поставили пиявки, отказались от экстракта белены и каломеля*, но значительно облегчить состояния не могли. Лишь от опия пульс выравнивался, и руки больного теплели.       Вторую ночь Евгений, к тому времени изведший весь имеющийся запас лавровишневых капель**, остался у постели больного, позволив Генриху как был, в одежде, поспать несколько часов в гостиной.       — Скоро ли это кончится? — спрашивал Звегинцев. — Ах, какая тоска! Сердце изнывает!       Звегинцев рассказал Евгению, что Мари Волкова была его невестой, но его семья и особенно мать, урожденная княжна Салтыкова, воспротивились такой бедной и невысокородной партии. По их настоянию Звегинцев отложил свадьбу. Затем еще раз. И еще. Мари не смела показаться в обществе. Ее брат вызвал Звегинцева.       Утром лицо больного изменилось, черты заострились, как бывает при воспалении брюшины. Появился мучительный оскал зубов, губы судорожно подергивались даже при кратковременном забытье. Дыхание стало частым, отрывистым, воздуха не хватало. Пульс был едва заметен. Диагностировали предагональное состояние. Генрих решительно прогнал Евгения из дому, но у Волковых его не приняли, и он вернулся совсем помешанный. К тому времени тело Звегинцева готовили к аутопсии в соответствии с Указом военной коллегии от 1779 года об обязательном вскрытии трупов умерших насильственной смертью. Евгений с непроницаемым выражением наблюдал из угла передней и даже бестрепетной рукой держал лампу, когда света недоставало.

***

      Генрих был убежден, что секундантам не грозит ничего серьезнее гауптвахты. Но, очевидно, из-за заметного положения в свете дуэлянтов и из-за серьезности исхода Евгения переводили в 45-й егерский полк тем же чином.        «Не приложивший стараний к примирению,» — какая клевета! Уже позже, в мае, Генрих узнал, что Михаил, просидев за участие в дуэли три месяца в крепости, вернулся в свой полк. Генрих встретил эту новость равнодушно.       — Ну хоть вас не тронули, — с мягкой улыбкой говорил Евгений, в один из своих последних вечеров в столице, сидя у Генриха на памятном канапе.        Любое лицо, знающее о дуэли, обязано было донести об этом властям или быть судимо как сообщник поединка. Так, получалось, что уклонение от дуэли было делом бесчестным и немыслимым для дворянина, а участие в ней — подсудным. Генриха тяготила несоразмерность проступка и наказания: ведь там, на Кавказе, куда отправлялся Евгений, смерть за каждой скалой. Сердце его сжималось от тоски и печали.        Евгений рассказал, что через третьи руки все же сумел передать сестре и матери Волкова деньги: ни от Звегинцева, ни от кого из его знакомых они наотрез не принимали никакой помощи, хотя очень нуждались.        — Вы полюбились мне, Евгений Петрович, — признался Генрих. — Непременно пишите мне. Храни вас Господь.       Они от всего сердца обнялись и простились. Евгений напоследок блеснул совсем мальчишеской улыбкой, от которой закололо в межреберье. Генрих видел немало статных гвардейцев с печальным умным взглядом: Петербург, просыпающийся под бой барабанов казарменной побудки, был полон ими. Он знал множество прекраснодушных молодых людей, для которых честь и благородство были ценнее состояния, свободы, самой жизни. Но он также знал, что отныне все его помыслы и молитвы будут сосредоточены на одном только Евгении, один взгляд которого отверзает на земле все блаженства неба. Всюду его будет преследовать мысль о нем, милом, незабвенном, и молитвой сделается самое имя разжалованного кавалергарда с самой красивой улыбкой, для которого как нарочно недавно придуманы слова: задумчивость, влюбленность, катастрофа.  * Каломель — ртутное слабительное. Описывается типичное для начала XIX века лечение при ранах живота. ** Лавровишневые капли — успокоительное.