Вольнодумец

Послушай! вспомни обо мне, Когда, законом осужденный, В чужой я буду стороне — Изгнанник мрачный и презренный. М.Ю. Лермонтов

      «Бесценный друг Генрих Карлович,        виноват, долго не писал, но нечего было хорошего писать.       Ваше письмо дождалось меня в Ставрополе. В дороге я немного застудился, вынужденно любуясь унылой, глухой и гнетущей степью. По настоянию лекаря проведу несколько недель на водах в Пятигорске.        Рад узнать, что вы вполне здоровы. Надеюсь, летом будете еще здоровее. Это одно время в Петербурге, в которое чувствуешь, что живешь, а не изнемогаешь в тяжелом сне.        Не тревожьтесь о моем назначении, оно к лучшему. Я даже рад, что вышел из кавалергардов: мой туалет, содержание, лошади стоили, должно быть, дороже туалета и выезда иной светской барыни. Умолчу о шампанском, которое составляло отдельную статью расходов — всякому жителю Петербурга известна разгульная жизнь гвардейских офицеров. Она пуста и наскучила мне, я буду рад вернуться к настоящему делу. Я не говорил вам: после того, как я перечислил имение в триста душ крестьян в вольные хлебопашцы, я стал заметно стеснен в средствах. А сейчас, верю, все наладится. Мне нравятся простые нравы здешнего общества.       Представьте себе, в Пятигорске я встретил Владимира Красильникова, своего друга по корпусу и по походу (я упоминал когда-то о нем при вас). Здесь достаточно гвардейской молодежи, меня приняли тепло, и дамам моя фигура кажется интересною. Я думаю даже отпустить усы. Один из подпрапорщиков здесь не только при длиннейших усах, но и обрил голову и ходит совершенным черкесом.       Пишите мне в Пятигорск в дом Чилаева и не заботьтесь, если ответ будет не скоро: не знаю еще точно, когда и в какую крепость меня определят.

Здравствуйте и благоденствуйте и любите вашего Алексеева».

***

      «Душа моя, Генрих Карлович, пишу вам с оказией из крепости Сухум-Кале. Писем ваших не получил, верно, они дожидаются меня в Пятигорске.        Странно думать, что в Петербурге еще грязь, распутица, сырость. Здесь весна в полном цвете; миндальное дерево покрыто цветами; розы отцветают, и апельсины зрелые падают с ветвей на землю, усеянную цветами; но я принимаю слабое участие в пирах людей и природы; живу с книгами и думаю о вас.        Простите, любезный; не отвечайте на это письмо. Когда свидимся? бог знает; но он же знает, сколько я жду этой встречи.

Преданный вам Алексеев.

      Пусть вас порадуют цветки миндаля, которые я прикладываю к сему письму.       Извините мое маранье: пишу ночью и устал до смерти».

***

      «Любезный предмет мыслей моих Генрих Карлович,        письмо доставит вам корнет Ивлев: не хочу воспользоваться почтой.       Я получил письма ваши, как не знаю что радостное, драгоценное. Мне в моей крепости недостает вашего милого общества и умной беседы, пусть даже опосредованно через письма. Радостно знать, что мой образ кажется мил вам. Я, благодаря вашим молитвам, здоров, а теперь еще и весел. Надеюсь, что и вы также.        Вы спрашивали о моем имении. Я отвечу прямо, потому что, хоть знаю вас недолго, верю, что вы разделите мои убеждения. Если я о чем-либо жалею, так это о том, что не облегчил ранее участь зависящих от меня людей; в этом я вижу свой первый христианский и гражданский долг. Поэтому я приветствую освобождение лифляндских крестьян*. Это будет нам примером, как следует освобождать крестьян от крепостничества, и каковы могут быть последствия. Скажите мне вы, уроженец тех мест, хорошо ли сделано или дурно? Я много думаю об этом, и не я один: многих моих товарищей и приятелей занимает крестьянский вопрос.       Забыл упомянуть, что по дороге сюда я посетил гренадерский гр. А-ва** полк, поселенный в Новгородской губернии***, по реке Волхову. Я верил, это к лучшему, что в поселениях солдаты могут жить с семьями, чего прежние рекруты были лишены. Я ошибался. Равнение по линейке, эту прусскую манеру, стоило бы оставить в Гатчине и в прошлом столетии****. К чему наряжать крестьян в мундиры?       Имея знакомства почти только в гвардии и кавалерии, куда идут служить «из чести», я плохо представлял жизнь армейской пехоты. Здесь большинство офицеров существует службою, то есть тем, что отпускается от казны: жалованьем, квартирою и прислугою в натуре. Волей-неволей приходится держаться службы, и держаться тем крепче, что по своему воспитанию наше благородное военное сословие вовсе не подготовлено к какой-либо иной деятельности и не может, следовательно, улучшить своего положения переходом на другой род службы. Начальство очень хорошо понимает все это и потому в обращении с подчиненными не слишком-то стесняется. Рассказывают, что, например, эпитеты: «дурак», «болван», «осел» и т.п. так и сыпятся из сиятельных уст гр. А-ва**. Поселенные генералы, командиры полков и батальонов, следуя примеру своего главного начальника, также крайне грубы и дерзки и в отношении к младшим офицерам нередко позволяют себе такие неприличные выражения, что повторять их не позволяет одно уже чувство благопристойности.       Извините мою меланхолию. Что бы вы от нее прописали? 

Vale! Алексеев».

***

      «Пишу к вам из Воронежа, любезнейший Генрих Карлович.       Еду без задержек в Петербург. Не знаю кому (не вам ли?) обязан своим возвращением. Очень рад.       Сердечно вас обнимаю и жду, когда смогу действительно обнять вашу милую персону, и услышать, как вы ругаете меня вольнодумцем — какое поэтическое слово!

Алексеев».

* Освобождение крестьян Эстляндии, Лифляндии и Курляндии произошло в 1816-1819 гг. ** графа Аракчеева. *** одно из первых военных поселений. **** Намек на порядки Павла I.