Reverse

Я прошёл сквозь отрицание зла

Только счастья от чужого добра не будет

      На полу тёмного паркета разбросаны кипы бумаг. Десятки и сотни страниц документов. Секундная стрелка настенных часов неумолимо несётся вперёд и в то же время лениво толкает минутную, которая плавно пересекает границу шестерки. Половина четвёртого, но по бесконечной тьме за окном и тускло горящим фонарям не понятно — утра или дня.       Буквы расплываются, превращая стройный ряд слов и предложений в бессмысленное месиво. Глаза слезятся и щиплет, как будто в них насыпали песка. Антон трёт пальцами уставшие веки и бьет ладонями по бледным щекам. — Хватит, — слышит тихое над своим ухом. — Не, Арс, я ещё могу, — отмахивается парень. — Антон, это не спринт, а марафон. Нужно разумно распределять силы, — возражает мужчина, сжимая плечо партнёра. — Пойдём, я уже сам ничего не соображаю.       Антон откладывает листок, что держит в руках, в сторону и тяжело поднимается на ноги, аккуратно придерживаемый сильными, уверенными руками мужчины. Ноги затекли от долго положения сидя. Парень пытается размять их, потирая прохладными ладонями бёдра. Арсений обходит его стороной, чтобы встать напротив, и как только Антон поднимает на него уставшие глаза, прижимает крепко к своей груди, утыкая парня носом в ворот домашнего джемпера. Антону, кажется, только это и было нужно. Он вдыхает родной аромат и успокаивается. Хотя бы на это короткое мгновение. Арсений ласково гладит его по вихрастой макушке. — Ты молодец, — шепчет он. — У нас всё получится, слышишь? — Мгм, — коротко отвечает тот.       Арсений прикрывает тяжёлые веки, стараясь поверить в свои же слова. Мягко целует парня в лоб, и складка между его бровей, наконец, разглаживается, придавая лицу юноши долгожданную расслабленность. Мужчина медленно размыкает объятия, чтобы Антон мог отправиться в душ, что тот и делает, медленно плетясь в сторону ванной. Смотря на устало опущенные плечи, Арсений думает только об одном — поскорее бы всё это закончилось.

***

      Остаток ночи пролетает как одно мгновение. Как темнота без единого сновидения, без ощущения тепла и прикосновений партнёра. Они спят по разные стороны кровати, потому что телу нужен абсолютный покой, чтобы восстановить силы. А утром всё начинается по новой, как в «Дне сурка» — созвоны, переписки, проверка документов, поездки и встречи. Антону бы вспомнить, что он вообще-то студент, и должен заниматься учёбой, но любые споры на эту тему пресекаются их общим обещанием — «мы будем разбираться с этим делом вместе».       Арс встаёт первым, отправляясь на, как он сам говорит, «прочищающую мозги» пробежку. Идёт в душ, готовит завтрак, а на ароматный запах просыпается сначала желудок Антона, а потом и сам парень, лениво потягиваясь в постели, забираясь босыми ногами в уютные тапочки и не спеша плетясь на кухню.       С того дня, как парень посетил офис Марцевича, а после они с Арсом приехали в его квартиру, Антон практически поселился здесь, лишь изредка наведываясь в общагу, чтобы забрать какие-то вещи и поболтать с Димкой, который, с одной стороны, был рад, что комната теперь практически всё время была в его единоличном распоряжении, а с другой, скучал по другу, который с головой ушёл в новые отношения и дело бизнесмена.       Какое-то время вопрос совместного проживания не поднимался вовсе. Они просто копались в документах допоздна, и мужчина всегда говорил: «Уже поздно, оставайся». И Антон оставался, потому что Арсений сам предложил, потому что так действительно было удобнее и потому что он сам этого хотел. Особенно в последние дни, когда внутреннее напряжение от неминуемо приближающегося слушания росло в геометрической прогрессии. Но в какой-то момент Антон в рое тревожных мыслей поймал одну — а вдруг Арсений просто вежлив, проявляет заботу в ущерб собственному комфорту.       На кофейной гуще парень гадать не стал и прямо спросил у мужчины, что он думает и чувствует по этому поводу. Арс поначалу выглядел растерянно, будто сам только сейчас осознал, что они уже пару недель живут вместе. А потом заверил Антона, что никакого дискомфорта по этому поводу не испытывает. Их биоритмы и бытовые привычки идеально сошлись, так, что за всё время совместного проживания не возникло ни единого повода не то что поругаться, а даже поспорить по какой-либо ерунде.       Они не договаривались по поводу распределения домашних обязанностей, это произошло само собой. Они вместе ходили в супермаркет, Арс готовил, Антон мыл за ними посуду. За стирку тоже отвечал парень. Просто в какой-то день Арсений зачитался показаниями свидетелей на планшете, Антон понял, что все чистые футболки закончились и спросил, где лежит инструкция к стиральной машинке. К моменту, когда Арс закончил, Антон уже развесил постиранное белье на сушилке, найденной на лоджии. А в один из вторников Шастун, оставленный Арсением дома, чтобы тот в тишине и спокойствии все-таки сделал домашку по некоторым предметам, а сам уехал на встречу с коллегами, познакомился с приходящей уборщицей Гульнарой, очень милой и вежливой женщиной, не задающей лишних вопросов.       Антон не старался быть особенно полезным, показать свои лучшие стороны, чтобы впечатлить партнёра в начале их отношений. Для него такое поведение было вполне обыденным и естественным. Он никогда не висел на шее у матери или старшей сестры. Как только отец свалил из семьи, он понял, что на нём теперь лежит ответственность, как на единственном мужчине. Да, денег в том возрасте он не мог особо зарабатывать, но помогать по дому было вполне по силам. Макар научил его разбираться с электричеством и прочими плотническими и сантехническими делами. Так что собрать мебель, прибить полку, починить кран или розетку Антон умел.       Так, например, в один из холодных вечеров в начале декабря из-под крана на кухне начала протекать вода. Арсений уже схватился за телефон в поисках сантехника, но Антон его тормознул, заверив, что проблема плёвая и он сам разберется, если ему дадут инструменты и новую прокладку. На следующее утро они сходили в хозяйственный магазин, о существовании которого Арсений не знал до этого дня, и купили всё необходимое.       Антон провозился под раковиной полчаса, периодически кряхтя и шипя ругательства. Его белоснежная футболка полностью промокла, прилипая к груди, а вены на руках вздулись от напряжения. Напряжение в этот момент ощущал и Арсений в своих штанах, периодически покусывая губы и елозя на стуле, молясь всем богам, чтобы Антон побыстрее закончил с этой проблемой и разобрался своими чудесными руками с другой. Трубопровод был починен, вода больше не протекала, а Арсений был хорошо оттрахан прямо на этой кухне, не отходя далеко от столешницы.       Но такие прекрасные и беззаботные моменты длились недолго, а в последнюю неделю и вовсе сошли на нет, потому что приближалась финишная прямая, последний рывок перед началом судебного процесса. Вся энергия, всё внимание, каждая минута уходила на поиск дополнительной информации, хотя они и без того собрали не мало.       И вот сейчас они сидят напротив друг друга, молча поглощая необходимые организму калории, чтобы снова погрузиться в долгий, изнуряющий мыслительный процесс. Ни о чем не переговариваются, потому что наговорятся, когда будут обсуждать очередную зацепку или факт, который можно будет использовать против Марцевича в суде.       Уютную тишину прерывает звонок телефона. На экране смартфона Арсения высвечивается короткое «Эсадов». Антон недоуменно вздергивает бровь. Мужчина вздыхает, откладывая вилку на тарелку, и принимает звонок, сразу включая громкую связь. — Да, Рустам, — произносит сухим тоном. — Арсений Сергеевич, извиняюсь за беспокойство. Не хотел потревожить вас в выходной день. — Уже потревожил. Давай к делу.       Эсадов мнётся пару секунд, а затем продолжает: — У меня есть информация по поводу нового адвоката Марцевича. Я думаю, вы должны знать, кто будет представлять его в суде. — Кто? — Павел Алексеевич, — кажется, с нотками сочувствия произносит Эсадов.       Арсений прикрывает глаза, сдерживая разрывающие изнутри чувства. Антон уверен, что там шок, негодование, злость и отчаяние в одном флаконе, потому что и сам это чувствует. — Спасибо, Рустам, — тихо отвечает мужчина и сбрасывает звонок.       Снова повисает тишина, но теперь не уютная, а тяжелая, напряженная, как свинцовые грозовые тучи. Арсений поджимает бледные губы и сводит брови к переносице, ему физически невыносимо принимать тот факт, что его учитель, его руководитель, его старый добрый друг будет защищать это чудовище. — Да блять! — взрывается он, ударяя кулаком по столу.       Антон тяжело вздыхает и теряется, не зная, что ему делать, как успокоить, как утешить мужчину. Сейчас он переживает только за него. — Арс, — робко произносит он, сочувственно смотря в синюю бездну, в которой ярость плещется напополам с отчаянием, и понимает, что словами ничем здесь не поможет, поэтому осторожно кладёт свою ладонь на побелевшие костяшки сжатой в кулак руки. Обхватывает другой, мягко разжимая кулак, держит крепко, проводя подушечками пальцев по синим венам, и наклоняется, чтобы невесомо поцеловать запястье.       Арсений замирает, чувствуя, как гнев постепенно отступает перед волной нежности и трепета. Он зарывается пальцами в русые пряди, мягко поглаживает их, ощущая теперь лишь безграничную благодарность и усталость. Антон уже легче, спокойнее выдыхает, ложась щекой на поверхность стола, поддаваясь ненавязчивой, медитативной ласке.

***

      Что такое суд, насколько это ответственное мероприятие, никто не осознаёт ровно до того момента, пока тяжёлая дверь с длинными стальными ручками не закрывается на замок за спиной, и возле неё не встают двое полицейских, как два непоколебимых стражника, перекрывающих путь к отступлению.       Здесь другой воздух. Пахнет деревом, бумагой и чем-то старинным, немного затхлым. А изображение словно пропустили через фильтр «сепия» — только коричневые, бледно-жёлтые, серые и чёрные оттенки, никакой тебе яркой цветокоррекции «Часа суда» или пафосного американского лоска. Это российский суд с его советским наследием. Серость, строгость, душность и бюрократия. Миллионы людей прошли через это место, как через чистилище, на пути в персональный ад. Здесь кричали, заламывали руки, проливали слёзы, заходились в приступах чистого безумия, умоляли о пощаде, проклинали, насмехались и молча умирали внутри. Здесь рушились судьбы. Поэтому каждый сантиметр этого пространства наполнен вполне осязаемым отчаянием.       Ни одной, даже мимолетной улыбки не проскальзывает на лицах присутствующих. Истцы сидят с бесцветными уставшими лицами. Прокурор, лысеющий дядька средних лет, в строгой синей форме перелистывает документы. Справа от него сидит Арсений в графитовом костюме и делает пометки в записной книжке. Рядом ему тихим голосом что-то докладывает ассистент Александр, неприметный худощавый парень в очках, с которым Антон познакомился пару недель назад в офисе Попова. Сам Шастун сидит рядом с Серёжей прямо за группой истцов — обманутых вкладчиков, вложивших свои кровные в строительство нового жилого комплекса в одном из районов Москвы, но так и не получивших жилье ни в обещанный срок, ни спустя ещё три года.       По левую сторону зала, мирно сложив сцепленные руки на коленях, в тёмном, болотного оттенка костюме сидит обвиняемый Иван Денисович Марцевич. За ним почти незаметной фигурой, как безликая тень, расположился сын Алексей, а рядом — адвокат стороны защиты. Павел Алексеевич бросает трудно читаемый взгляд, который Антон охарактеризовал бы как беспокойный и заинтересованный, на Арсения. Но тот намеренно игнорирует присутствие коллеги так долго, как только может.       Помимо них зал наполнен родственниками пострадавшей стороны, бизнес-партнерами Марцевича и толпой репортеров. Предприниматель настоял на том, чтобы процесс был открытым, что не внушало Арсению оптимизма, поскольку только уверенный в своей победе человек пошёл бы на такой шаг. Хотя подобный ход вполне мог быть блефом или попыткой оказать давление на сторону обвинения.       Двери с громким треском отворяются вновь. В зал в чёрной длинной мантии заходит женщина лет пятидесяти с острыми чертами лица и цепким взглядом. Под мышкой она несёт серую папку, перевязанную бечевкой. Движется по проходу стремительно и плавно, так, что мантия мягко колышется за её спиной. Все присутствующие поднимаются со скамей, как будто сейчас должен прозвучать гимн России. Но ни гимна, ни фанфар не раздаётся. Только стройные шаги каблуков и шуршание ткани.       Женщина проплывает к своему месту во главе кафедры, как дементор над Чёрным озером, где её кивком головы встречает ранее пришедшая секретарь. Судья кладет папку на стол и замирает, внимательно вглядываясь в лица присутствующих. От её ледяного взгляда мурашки пробегают по спине. — Присаживайтесь. Судебное заседание объявляется открытым.       Присутствующие с нарастающим внутри волнением садятся обратно. Антон неморгающим взглядом впивается в спину Арсения. Сегодня мужчина не будет выступать, он присутствует здесь в качестве ассистента прокурора, поскольку дело перешло из гражданского иска в поле уголовной ответственности по статье мошенничества.       Следующий затем бюрократический порядок Антон пропускает мимо ушей, снижая восприятие реальности до минимума, будто здесь, в зале суда, находится лишь его оболочка, а душа — в спокойном, безопасном месте.       Всё длится крайне долго, сухо и ни на грамм не уменьшает внутреннего напряжения. Зачитываются даты, имена, проверяется явка участников, документы, озвучивается состав суда, предмет дела, права сторон в соответствии с положением гражданско-процессуального кодекса, сроки изготовления протокола судебного заседания и возможность подачи замечания.       В какой-то момент судья озвучивает возможность заключения мирового соглашения, на которое тут же реагирует адвокат стороны защиты. — Мой клиент готов заключить мировое соглашение со стороной обвинения, — уверенным жестом застегивая пуговицу пиджака, произносит Павел Алексеевич. — И гарантировать в ближайшие сроки выполнение изначальных условий договора, заключенного с группой истцов.       Антон слышит, как одна из вышеупомянутых истцов, женщина в чёрном платье с аккуратным пучком на голове, фыркает на слова адвоката и демонстративно отворачивается в сторону судьи.             Председательствующая уточняет у стороны обвинения, согласны ли они пойти на мировое соглашение, на что получает вполне ожидаемый категорический отказ. И этих людей можно понять. Будучи представителями среднего класса, они упорно шли к тому, чтобы обеспечить себе стабильную, комфортную жизнь. Кто-то впрягся в ипотеку, кто-то одолжил крупную сумму у друзей и родственников, кто-то продал с трудом накопленное, чтобы внести первый залог за долгожданный метры собственной жилплощади, и уже почти пять лет их кормят завтраками, держа в подвешенном состоянии. Всякому терпению приходит конец.       Судья устало вздыхает, сухими пальцами надевая очки в строгой железной оправе, и продолжает абсолютно бесцветным тоном, не поднимая взгляда с бумаг на столе: — Суд на месте определил начать рассмотрение дела по существу заявленного спора, — и в этот момент Антон понимает, что всё, что было до этого — лишь прелюдия, а настоящее судебное разбирательство начинается прямо сейчас.       Судья монотонно зачитывает заявление прокуратуры, предоставляет слово стороне обвинения, а после — стороне защиты. Ничего нового Антон не слышит. Прокурор настаивает на возмещении материальных убытков пострадавшим в полном объёме, а также о назначении уголовного наказания для обвиняемого. Сторона защиты все обвинения отрицает, ссылаясь на внешние обстоятельства, которые помешали бизнесмену выполнить условия договора в изначально намеченные сроки. И до чего изобретательны эти "внешние обстоятельства". Здесь и ковид, и условия непогоды, и забастовка рабочих-строителей и даже расторжение договоренностей с зарубежными подрядчиками из-за нынешней политической ситуации. И на всё это безусловно имеются железобетонные доказательства. Добровольский действительно не за красивые глаза возглавляет юридический факультет самого престижного ВУЗа страны. Марцевич во время речи адвоката улыбается довольным удавом, ни разу не шелохнувшись и не почесавшись от волнения.       Далее следует оглашение списка имеющихся у сторон доказательств. Антон нетерпеливо елозит на месте, упирая взгляд в спину Арсения. Серёжа замечает его волнение, коротко вздыхает и хлопает парня по предплечью руки, нервно сжимающей ткань серых брюк. Шастун переводит взгляд на приятеля и, встречаясь с его мягкой, спокойной уверенностью, медленно выдыхает, расслабляя напряженные плечи. — Какие-либо вопросы, ходатайства, дополнения по исследованным судом материалам дела у сторон имеются? — задаёт стандартный вопрос судья.       Арсений поворачивается в сторону прокурора, одаривая его выжидательным взглядом. Мужчина поднимается с места, держа в руках листок и заявляет судье о ходатайстве.       Председательствующая просит передать документ через судебного пристава, протягивая через кафедру длинную руку с тонким запястьем, виднеющимся из-под натянутого рукава чёрной мантии.       Бумага с лёгким шуршанием оказывается у неё в руке. Женщина привычным жестом поправляет съехавшие к кончику острого носа очки и внимательно вчитывается в содержание документа. На её строгом лице проскальзывает тень изумления, тонкие чёрные брови ползут к переносице. — Подсудимый, — слегка надломленным голосом обращается председательствующая к Марцевичу, — подтверждаете ли вы факт перевода денежных средств в размере ста пятидесяти миллионов двухсот тридцати восьми тысяч рублей на счёт компании ООО «Пегас» двадцать седьмого сентября две тысяча восемнадцатого года, что равняется сумме общего первичного взноса за право собственности жильцов ЖК «Восход», зафиксированного пятнадцатым августа две тысяча восемнадцатого года?       Взгляды всех присутствующих и хищные объективы журналистов устремляются в сторону бизнесмена. Марцевич едва уловимо сглатывает и расправляет широкие плечи, вопросительно глядя на своего адвоката. Павел Алексеевич сжимает губы в тонкую полоску и бросает в сторону Арсения прожигающий взгляд. Тот, в свою очередь, победно улыбается. А у Антона в груди расплывается облегчение вместе с ликующим теплом. — Ввиду новых обстоятельств, — максимально сдержанно выступает Добровольский, смотря увренно на председательствующую, — прошу у суда перерыв для обсуждения данного факта с моим клиентом. — Возражаю! — подскакивает прокурор. — Возражение отклоняется, — стальным тоном отрезает судья, и у Антона словно земля уходит из-под ног, и он с космической скоростью летит в ледяную пропасть, не успевая осознать произошедшее. — Судом объявляется перерыв на двадцать минут. Вам хватит этого времени? — обращается она к адвокату. — Да, ваша честь, — облегченно выдыхая, заверяет Павел Алексеевич. Раздаётся удар деревянного молотка и разносится эхом по залу, взрывающегося десятками разношерстных голосов, большая часть из которых — нескрываемое возмущение.

***

      Антон, как жаждущий путник в пустыне, ненасытно втягивает одну затяжку сигареты за другой. Хочется вырвать нервные окончания из бренного тела и растоптать в клочья, чтобы ничего больше не чувствовать. Не чувствовать страха, боли, гнева и отчаяния, захлестывающих с головой. В каком же цирке абсурда они сейчас участвуют! А главное — в роли кого? По всей видимости, клоунов, которым никто не сообщил заранее оговоренного сценария.       Ход с проверкой денежных транзакций Марцевича был действительно сильным. Но назвать это прямой уликой, бескомпромиссно доказывающей вину бизнесмена, язык бы не повернулся. Ставка была на реакцию судьи, а главной тактикой — переманить председательствующую на свою сторону. Вместо того, чтобы начать перекрестный допрос, который бы дал возможность прокурору надавить на Марцевича в обход защиты адвоката, судья предоставляет Добровольскому время для подготовки новой стратегии защиты. Поздно возмущаться и заявлять о недоверии к судебному процессу, хотя расклад сил, который изначально был не в пользу обвинения, стал теперь очевидным.       Невесёлые мысли прерывает чье-то внезапное присутствие. — Огонька не найдётся? — банальщина, от которой челюсть сводит, но, поняв, кто стоит рядом, Антон безропотно подносит зажигалку с горящим пламенем к зажатой между зубов сигарете парня.       Лёша прикуривает, не разрывая зрительного контакта, и в его карих глазах узнается игривый огонёк Лолы. Парень проходится оценивающим взглядом по фигуре Шастуна, и его лицо озаряется сдержанной ухмылкой. — Я не злюсь, — спокойно поясняет он, выдыхая сигаретный дым. Антон кидает на него удивленный взгляд. — Честно говоря, — продолжает Алексей с отрешенной улыбкой, — если бы ты просто предложил мне свой план, я бы его поддержал, — и снова глаза в глаза. — Папочка мне всю жизнь испоганил, я же его главное разочарование. Поэтому я рад, что кто-то встал ему поперек горла. — Да прям таки, — горько усмехается Шаст. — Уже понятно, чем всё закончится. — Да, сейчас мы не можем их раком поставить, — глубокомысленно отзывается Лёша, делая очередную затяжку и медленно выдыхая терпкий дым, — но палец в жопу точно засунем, чтобы помнили, как мы их всех на хую вертели.       Брови Антона взмывают вверх, и через секунду его охватывает приступ дикого смеха, вместе с которым всё напряжение покидает уставшее тело. Да, сегодня они проиграли. Но это не значит, что борьба была бессмысленной.

***

      Выступление Добровольского о косвенной природе представленных стороной обвинения улик и доказательств Антон слушает как через толщу воды. Не прячась в раковине в глубине спокойных вод, а просто принимая неотвратимость и неизбежность надвигающегося цунами. Беспокойно только за Арсения, зарывшегося пальцами в копну темных волос на затылке. Так сильно хочется обнять его, прижать к теплу своего тела и, зарывшись носом в загривок, до щекочущих мурашек на спине прошептать: «Всё хорошо, это уже неважно. Ты молодец, сделал всё, что мог. Я ужасно тобой горжусь». Но эти чёртовы пять метров кажутся непреодолимой вечностью.       Судья и секретарь удаляются в совещательную комнату, и через каких-то полчаса, председательствующая выносит вердикт — невиновен. Возмущение, негодование, презрение, любопытство и ликование — со всех сторон зал суда взрывается бурей эмоций. И только двое чувствуют непреодолимую усталость и сожаление. Антон сидит неподвижно, уперев взгляд в самого дорогого человека в этом опостылевшем месте. Арсений роняет голову на сцепленные ладони, мечтая провалиться сквозь землю, но чувствует лишь утешающие хлопки прокурора по плечу и прожигающий взгляд любимого человека, которого он снова подвёл. Смелости, чтобы повернуться и встретиться с этим взглядом, у него нет.       Серёга тихим хриплым голосом сообщает, что подождёт их в машине, и бесшумной тенью покидает зал. Антон сквозь суетящуюся толпу истцов прорывается к скамье на первом ряду и мягко прикасается кончиками пальцев к поникшей спине. Наклоняется к уху, чтобы прошептать: — Поехали домой.       Арсений поднимает голову и прожигает в сердце юноши дыру взглядом полном вины и сожаления. Антон прикусывает щёку изнутри, сгорая от собственного бессилия и долбанных условностей гомофобного общества, в котором невозможно открыто проявлять свои чувства. Он садится на корточки и крепко обхватывает теплой ладонью напряженное бедро Арсения. — Хватит, — одним этим словом Антон пытается передать очень многое — хватит себя корить, хватит беспокоиться о том, чего уже нельзя изменить, если вообще было можно, хватит упрямиться и не признавать поражение, хватит здесь сидеть и дышать удушающим, спёртым воздухом, оно того не стоит. — Прошу, — добавляет он, готовый уже полностью сесть на колени, обхватить стройные ноги руками и умолять, пока тот не вырвется из оцепенения.       Но Арсений, к счастью, отмирает. Выдыхает уставше, коротко сжимает ладонь на своём бедре и тут же её отпускает, медленно поднимаясь с места. Антон встаёт следом, и они молча покидают зал судебного заседания.

***

      Когда кажется, что самое трудное позади, и уже можно покинуть здание суда, чтобы внутри уютного салона машины уехать прочь от этого места, от этого невыносимо тяжёлого дня, в просторном холле с высокими белыми колоннами в греческом стиле, копиями античных статуй и дорогой мраморной мозаичной плиткой на полу Арсений и Антон натыкаются на Добровольского. Тот, перекинув через предплечье пиджак, сразу замечает их и расслабленной походкой приближается к мужчинам, останавливаясь в метре от них.       Сначала просто молчат. Антон наблюдает за их немой дуэлью взглядов. Паша, наконец, не выдерживает и коротко усмехается. — Извиняться не буду. Мы оба знаем, что на моём месте ты бы поступил точно так же. За исключением некоторых обстоятельств, — адвокат косит недвусмысленный взгляд в сторону Шастуна. — А я тебя разве в чём-то обвинял? — спокойно парирует Арсений.       Паша снова усмехается, глядя себе под ноги. — Не бери это, как свой личный провал, — продолжает Добровольский после небольшой паузы. — Это дело ты бы не выиграл ни в одном суде. — То, что этот куплен, я понял… — Нет, ты не понял, Арсений, — возражает Павел Алексеевич, становясь на шаг ближе к парням. — Дело не в деньгах, — понижая голос, поясняет адвокат. — Это распоряжение сверху. — Сверху? — Попов хмурит в недоумении брови. — С какого верха? — С самого верха, Арсюш, — брюнет сглатывает, осознавая, наконец, в насколько крупную игру они все тут ввязались. — Ты всё правильно понял насчёт того, что поставляет «Пегас», только не понял, кому. Так что мой тебе совет, дружище, — Паша хлопает его по плечу, сжимает пальцы и внимательно заглядывает в голубые глаза, — больше в это дело не суйся и забудь, как страшный сон. Тебе ещё дочь воспитывать, и за этого парня, — он переводит взгляд на Антона, — ты теперь тоже несешь ответственность.       Арс коротко кивает, давая понять, что услышал его. Паша облегченно улыбается и убирает руку с плеча приятеля. — Шастун, — весело обращается он к парню, — рад за тебя, что удалось досрочно пройти судебную практику, но если через неделю не сдашь доклад по семейному праву, пойдёшь на пересдачу, мой хороший. — Павел Алексеевич, ну… — Давай, бывай, — Добровольский коротко хлопает парня по плечу, подмигивает Арсению и, расправляя по пути пиджак, натягивает его на руки и плечи, покидая здание суда.

***

      Они неспешно идут по парковке вдоль рядов дорогих автомобилей. Небо затянуто тяжелыми пасмурными тучами, обещающими скорое выпадение снега. Промозглый ветер раздувает лёгкие зимние куртки, но холод пока что не чувствуется. — Дай сигаретку, — просит Арсений, протягивая руку и останавливаясь в нескольких метрах от Серёжиной машины.       Антон тормозит следом и достаёт из кармана куртки пачку Blue Winston, передавая её вместе с зажигалкой мужчине. То, как Арсений зажимает между бледных, слегка потрескавшихся губ сигарету, чуть скругляет плечи, поджигая её зажигалкой, а блики огня играют на его впалых щеках, делает глубокий вдох, поглощая едкий дым, прикрывая от удовольствия глаза с длинными черными ресницами, а затем, держа сигарету между большим и указательным пальцем, отстраняет её от лица и медленно выдыхает в сумрачную прохладу, смешивая сизый дым с горячим паром изо рта — всё это видится Антону произведением искусства. И вот это — весь этот человек с каждым его жестом, мелкой привычкой, неуловимым изяществом и очевидной красотой — вот что по-настоящему имеет значение.       Арсений вдруг хмурит чёрные брови, напрягаясь всем телом. — Антон Андреевич… — бархатным басом раздаётся за спиной. Антон разворачивается и видит широкую фигуру Марцевича в компании не менее габаритного телохранителя. Бизнесмен внимательно всматривается в лицо парня, держа руки в карманах брюк. — …Шастун, — заканчивает он так, словно не фамилию произносит, а вызывает для вручения премии. — Чего вам..? — не успевает закончить Арсений. — У меня плохая память на имена, — игнорирует присутствие адвоката Марцевич. — Но на лица, особенно такие дерзкие и упрямые, — улыбается он кончиком губ, — память хорошая. Вы с ней похожи.       Антон сжимает руки в кулаки и стискивает челюсть, что не остаётся незамеченным от цепкого взгляда предпринимателя. Марцевич делает пару шагов навстречу парню, Арсений тоже дёргается, но Антон поворачивается к нему и одними губами произносит: «Не надо», после чего возвращает тяжёлый взгляд на бизнесмена. — Ты можешь не верить мне, но я не трогал её. Какую угрозу мне представляла эта девчонка? Сам подумай, ты видишь, на что я способен. А Рылеев, глупый несчастный человек, который по своей инициативе захотел выслужиться. Но ты не беспокойся, о нём я уже позаботился, — тише продолжает он, а у Антона воздух из лёгких выбивает, как будто тяжёлым сапогом ударили в солнечное сплетение. — Из тюрьмы он не выйдет. Живым уж точно. — Что… вы? — «из-за меня? из-за меня?» — стаей диких пчёл вертится у парня в голове и жалит в самую подкорку, отключая связь с реальностью. — Дело не в тебе, малец, — обжигающе хладнокровно произносит Марцевич. — Чтобы другим неповадно было. Не люблю самодеятельность, — цинично выдаёт он, отряхивает невидимые пылинки с идеально начищенного рукава пиджака и молча разворачивается, оставляя Антона в эпицентре невыносимых, противоречивых чувств. — Антон, — Арсений осторожно прикасается к его плечу, но тот ничего не чувствует и не слышит. Стоит замершей статуей посреди пустынной парковки и не моргает. — Антон! — громче добавляет он, треся парня за плечо.       Антон переводит на него стеклянный взгляд, из его глаз несутся потоки слёз, но их парень не замечает, не чувстует. Он слабо поднимает руку к Арсению, чтобы оттолкнуть или обнять — непонятно, но его ладонь трясётся и обессиленно падает, повисая вдоль туловища. Арсений сгребает парня в охапку, крепко прижимая к себе. Голова Антона падает ему на плечо. Всё его тело сотрясает судорога, но ни единого всхлипа, ни единого стона не раздаётся. — Антош, хороший мой, — успокаивающе шепчет мужчина, гладя юношу по спутанным волосам и вздрагивающим плечам, — всё хорошо, я с тобой, рядом, слышишь? — целует в горячий висок и плевать трижды, если кто-то увидит, сейчас остро надо, просто необходимо. — Мы сейчас сядем в машину, солнце, и поедем домой. Я тебе чай заварю чёрный с бергамотом, твой любимый, и мы туда добавим кучу ложек сахара. Если хочешь, прям в сахарнице чай заварим. — Что ты несёшь? — шмыгая носом, глухо произносит Антон. Арсений облегченно вздыхает — реагирует, уже хорошо. — А потом, знаешь, уедем куда-нибудь. Поедем, куда захочешь, подальше от этого болота. В задницу доклад Добровольского. Я тебе его сам напишу. — Правда напишешь? — Антон отрывается от его плеча, спешно смахивая влагу с щёк тыльной стороной ладони. — Напишу, — ярко улыбается Арсений, все ещё держа любимого за плечи. — Поехали.       Арсений поправляет пальцами прилипшую ко лбу русую чёлку и они не спеша направляются в сторону машины. — А наполеон закажем? Ну, к чаю, — осторожно предлагает Антон. — Антош, серьезно? Столько сахара… Попа не слипнется? — Кто ей даст слипнуться то? — усмехается парень. — И то верно, — подхватывает с лёгким смешком Арсений, улавливая впереди за лобовым стеклом фигуру прикорнувшего друга. — Закажем столько, сколько захочешь, — заключает он, стуча костяшками пальцев по окну со стороны водителя.