Ваза с пятнадцатью подсолнухами

Несмотря на то, что Минхо обещал его прикрывать, а Сынмин вшил жучок в подкладку его пиджачка, Чонина трясло похлеще, чем от лихорадки дэнге. Да, это все очень мило: Минхо будет сидеть в забегаловке напротив, изображая человека, которому нечем больше заняться и некуда больше пойти, кроме как тусоваться за стойкой со стаканом холодного американо и жирным майонезным сэндвичем, а Сынмин даже специально заказал этот супер-компактный жучок и самолично размашистыми стежками зафиксировал его под полой пиджака Чонина, гарантируя, что, если вдруг что-то пойдет не так и разговор примет рискованный оборот, они тут же его вытащат. Это все прекрасно. Но что если… И тут фантазии Чонина не было предела. Что если Чон Чонгук обо всем догадался? Что если он не настолько тупой, как думал Чонин все эти годы? Что если он выманил его своим фальшивым дружелюбием, а на самом деле его ждет засада с молодчиками из Чамчви или, и того хуже, с палачом Ким Тэ? А даже если сам Чонгук ни о чем не догадался, кто гарантирует, что его любовник все еще в неведении? Может, Чонин вообще переписывался не с Чонгуком? Может, это все план? Если там будет засада, он даже пикнуть в этот пресловутый передатчик не успеет и Минхо не успеет ничего предпринять. Не будет же он палить через целую улицу. По правде говоря, для Чонина Минхо в этой ситуации выполнял роль группы поддержки, нежели действительно мог обеспечить его безопасность. Да, Минхо-хен научился стрелять и деловито запихнул за пояс пистолет Хенджина, надев поверх чудаковатую накидку, делавшую его похожим на факира, но что толку от пистолета посреди улицы. Назначая встречу в людном месте, Чонин рассчитывал тем самым обезопасить себя, но теперь ему уже не казалось, что это была хорошая идея. Чонин пришел на место встречи немного заранее, чтобы успеть убедиться в том, что Минхо видит его, и проверить, работает ли жучок. Он заказал двойной американо со льдом, вежливо отказался от сахара и сиропа и полез в карман, проверить телефон, на который тут же пришло сообщение от Сынмина: «Тебе бы чайку ромашкового сейчас, от кофеина только нервы расшалятся». Все хорошо, значит, передатчик работает. В этот же момент он услышал почти над самым ухом: — Ой, Чонин-и! Ты уже здесь? Давно ждешь? — Чонгук опустился на стул напротив, радостно блестя на Чонина своими круглыми глазами. От неожиданности Чонин не удержался и огляделся по сторонам, в ужасе готовый наткнуться взглядом на палача, но никого не было. Чонгук действительно пришел один. — Чонгук-хен! Нет, сам только пришел! Я даже не заметил, как ты подошел! Быстро нашел адрес? — Да, все хорошо. Здесь очень миленько, — Чонгук осмотрелся, сложив локти на столе и приподняв плечи. Чонин даже не успел толком осмотреться, поэтому мог только промямлить неловкое «Ага» и с облегчением выдохнуть про себя, когда подошла официантка и принесла ему его американо. — Ты что-нибудь будешь? Здесь вкусные… — Чонину нужно было хотя бы немножко производить впечатление завсегдатая, раз уж по легенде это кафе было популярно среди студентов, поэтому он бегло огляделся и, зацепившись взглядом за сезонное предложение, выпалил, — вафли! Видишь, сколько можно положить начинки? На постере красовалась гора фруктов, крема и цукатов, из-под которой едва виднелись кончики мягкой квадратной вафли. — Да, выглядит здорово! — кивнул Чонгук, быстро изучая изображение. — Нуна, можно нам две такие вафли, как на картинке? — тут же лучезарно улыбнулся Чонин. Милая официантка, которая только что спасла его, поднеся кофе, казалась неожиданно самым близким и безопасным человеком, и Чонину хотелось, чтобы она как можно старательнее обслуживала их столик, словно этим могла уберечь его от беды. Девушка расплылась в ласковой улыбке и поклонилась. — А Вы желаете чего-нибудь попить? — обратилась она к Чонгуку. — Колу, пожалуйста, — отозвался тот, как-то рассеяно оглядываясь и не замечая недоуменного взгляда. Сложнее всего было дождаться вафель. Разговор, хоть и по всем параметрам подходивший под характеристику «приятельский», больше напоминал Чонину допрос. Сложно вспомнить что-то, чего ты не знал, поэтому каждый раз, когда вопросы Чонгука затрагивали темы, которые они с Сынмином не проработали, приходилось отчаянно импровизировать. К счастью, они додумались накануне пойти сделать несколько фото напротив главного входа, а благодаря симпатичной мордашке Чонина пара студенток даже сама подошла сфотографироваться с ним, так что у него были и фотографии у дверей вуза, и совместный снимок с подставными одногруппницами. В то же время, когда подошла очередь Чонина расспрашивать старшего о том, как ему жилось после ухода в армию, он едва мог сдержаться от язвительных комментариев по поводу того, что ложь — один из смертных грехов. Чонгук-хен явно многого недоговаривал и, очевидно, тоже подготовился к разговору. Возможно, не знай Чонин, кем на самом деле сейчас являлся его хен, он бы даже не сумел отличить правду от вымысла. Он говорил что-то о «большой международной компании» и о том, что устроился в нее благодаря связям, которыми обзавелся в армии. — А тот мужчина, который был с тобой? Твой коллега? Или начальник? — Чонин постарался спросить как можно более непринужденно. — А ну, он… — кажется, этот вопрос поставил Чонгука в больший тупик, чем Чонин ожидал. По сравнению с тем, в каком настроении Чонгук пришел на встречу, сейчас он выглядел все более и более подавленно, весь как-то сжимаясь и скукоживаясь, что выходило у него плохо из-за раздавшихся плечей и крепкого торса. — Мы живем вместе. Видимо, чтобы произнести это, Чонгуку потребовалось собрать всю волю в кулак. Какая досада, что как раз-таки в этой информации Чонин уже, считай, не нуждался. И все же пришлось делать удивленное, обескураженное, максимально ошарашенное лицо: — Что? Хе-е-ен! Как же это?.. — Чонин-и, многое произошло, многое изменилось с тех пор, как я покинул обитель, — то ли виновато, то ли раздраженно, с какой-то смиренной скорбью выдавил Чонгук. А Чонин вдруг почувствовал, как непривычно закипает изнутри. «Сожалеешь? Раскаиваешься? На жалость давишь? Это в твоем-то положении? Твои друзья пострадали что ли? Твои хены теперь живут с такой болью? Сколько лет назад ты мог остановиться?» В какой-то момент Чонгук положил телефон на стол, и у Чонина затряслись поджилки от мысли, что дело движется к развязке. Нужно только дождаться, когда Чонгук отойдет в туалет или помыть руки, а дальше вопрос пары минут. Но как только он изрек свое прискорбное признание, ему кто-то позвонил, и Чонгук сначала чуть не подорвался на месте, но затем, видимо, прочитав имя контакта, тихо опустился обратно и, немного отвернувшись, понизив голос, ответил на звонок, предварительно кивнув Чонину в знак извинения. Тот только замахал руками, подтверждая, что все в порядке, и тут же сделал вид, что изучает меню. До него доносились только обрывки коротких фраз, типа «М, да, хен, вот как? Понял», «Я заскочил взять кофе по пути назад», «Да, скоро уже буду дома, все хорошо», «Завтра? Конечно, смогу!», «Ясно, хорошо, да, хен, все в порядке, спасибо». Когда он закончил разговор, то, кажется, посмурнел еще больше. — Извини, Чонин-и. Думаю, мне уже пора идти! Хорошо посидели, буду рад еще встретиться! — А? Уже? Ну ладно, — Чонин немного опешил, но делать было нечего. Он кивнул на прощание, проводив поспешно покинувшего кафе Чонгука взглядом. — Желаете оплатить счет? — возникла из ниоткуда миловидная официантка. «Вот же мерзкий хен! Хен он вообще или не хен? Убежал, не заплатив, а младшему отдуваться!» — Чонин злобно зыркнул на входную дверь и со вздохом вытащил резиновый кошелек в виде пончика, молясь, чтобы там хватило на две вафли с XXXL-топпингом и напитки.

***

Феликс постучал скорее в шутку — обычно никто не стучал, прежде чем войти в кабинет Бан Чана — и опустил ручку. Чан сидел за столом, что-то просматривая в компьютере, но, когда вошел Феликс, он остановился и сложил руки в замок, взглядом приглашая того пройти. Около стола стоял Чанбин, но при виде Феликса он переместился на диванчик. Атмосфера была какой-то непривычной, тяжелой, несмотря на солнечный день, и Феликс растерялся. Такая атмосфера говорила только об одном: Бан Чан чем-то недоволен. Раз здесь Чанбин, значит, он достаточно недоволен, чтобы обсуждать это со своим ближайшим соратником. Но так как нет Минхо, вероятно, это не что-то, что необходимо срочно выносить на повестку для всех. — Что-то случилось, хен? — серьезно спросил Феликс. Его приподнятое настроение тут же улетучилось. — Есть несколько вещей, которые меня беспокоят, Феликс, — начал Бан Чан. — Но сначала я хочу убедиться, что ты понимаешь, о чем я. Скажи, какую главную ошибку ты допустил в Пхохане? Лицо Феликса вытянулось, но вдруг в глазах загорелось неожиданное оживление, словно спустя несколько месяцев жизни в чужой стране без знания языка, он, наконец, услышал родную речь. Он весь как-то оправился, выпрямившись, и, опустив взгляд чуть ниже глаз лидера, твердо произнес: — Я не обсудил свои действия с вышестоящими заблаговременно. — Какие действия? Феликс быстро зыркнул на Чана и снова опустил взгляд. Нет, его лицо не смягчилось и ничто не указывало на то, что он шутит. — Наказание крысы, — отчеканил он. — А еще? На этот раз Феликс поднял уже почти растерянный взгляд. — Соглашение с другими бандами. — Я надеюсь, ты понимаешь, почему такое поведение неприемлемо? Мне не нужно это объяснять или спрашивать тебя? — Я понимаю. Не нужно. Я больше так… — Феликс осекся. — Этого не повторится! — Хорошо, — наконец, голос Бан Чана чуть смягчился. — Впредь сообщай обо всем, что узнаешь, и не выкидывай больше такой фигни самовольно, понял? — Понял. — Вот и молодец, Ликси! — Бан Чан удовлетворенно улыбнулся, но Феликс все еще стоял по стойке смирно. — Можешь идти. Если все всё поняли, то я рад. Феликс поклонился и направился на выход. — А, стой! — Бан Чан вышел из-за стола и подошел к Феликсу, положив руки ему на плечи и с силой сдавив их. — Если еще чем-нибудь накидаешься, пусть даже нашим товаром, — сдам в наркодиспансер, уяснил? — Да, хен. Бан Чан кивнул и похлопал Феликса по плечу, выпроваживая из кабинета. Подождав немного, Чанбин несколько раз хлопнул в ладоши: — Ну ты, конечно, настоящий босс! Почему все мои друзья резко стали прожженными мафиози? — Если, чтобы избежать таких сюрпризов от него в будущем, нужно вести себя так, то у меня не остается выбора, — Бан Чан опустился напротив на диванчик и потер брови пальцами. — Хорошо, что ты смог поговорить с ним на понятном ему языке, — Чанбин потянулся вперед и похлопал лидера по плечу. — Знаешь, чем дальше, тем больше мне кажется, что среда, в которой он рос, наложила на него гораздо более глубокий отпечаток, чем мы думали. Я имею в виду, как на человека. А теперь, после того, что случилось, это как бы проснулось и вот: имеем режим «так точно, босс!» — Эх, Бинни, хотел бы я, чтобы было так, как ты сказал! Так мы хоть как-то сможем держать его в узде. Но теперь я не могу отделаться от мысли, что, когда он уехал с молодчиками из Чамчви, он выкинул что-то подобное, но не рассчитал силы, и его вырубили, — Чан яростно потер загривок. — Думаешь, если бы он выкинул что-то подобное, его не грохнули бы на месте? — Без прямого приказа не грохнули бы. — Да уж, дрессируют они их на совесть, нечего сказать. Сонбэнимы. Чан хмыкнул.

***

Когда Феликс вышел из кабинета Бан Чана, его бросало то в жар, то в холод, колени подгибались, предплечья немели, а сердце невыносимо заходилось. Бан Чан только что был так похож на его отца… Отец Феликса — «Господин Ли», как называли его все, кого Феликсу доводилось видеть открывающим рот в присутствии главы, — как и полагается человеку его статуса и рода деятельности, редко проявлял излишние эмоции. Излишними, само собой, были эмоции, которые могли бы выдать слабости главы, в существовании которых многие и так давно начали сомневаться. А может быть, он просто разучился чувствовать что-то вроде радости или нежности после того, как пережил все, с чем столкнулся на своем долгом пути к вершине? Обычно его лицо было холодно-сосредоточенным, немного хмурым или, наоборот, ровным, как гладь горного озера, но почти никогда не отражало даже непрекращающуюся внутреннюю борьбу. В том, что она велась, Феликс не сомневался: каждый день в огромной империи отца что-то шло не по плану, кто-то допускал фатальные ошибки, кто-то предавал, где-то обстоятельства складывались не в лучшую сторону, где-то в расчеты закрадывалась неточность, и каждая оставленная без внимания трещинка грозила превратиться в гангренный нарыв, поэтому отец всегда был настороже. Не мог не быть. И то, насколько невозмутимым он предстает перед окружающими, было одним из незаменимых атрибутов его власти. Каким голосом он говорит, как строит фразы, как смотрит на собеседника — все это имело лишь одну цель: подчеркнуть непререкаемость его могущества. Когда Феликс был совсем маленьким, отец практически не уделял ему внимания. Тогда это не было рационально — беззащитный ребенок в любом случае зависим от родителя, здесь нет необходимости подчеркивать свое положение. Когда же господин Ли решил, что пора начинать знакомить сына с делом его жизни, его ждало приятное удивление: пятилетний Феликс смотрел на него восторженными круглыми глазищами, трепеща в непонятном восторге, и внимал каждому слову. Это вполне удовлетворяло Ли-старшего, но Феликс никогда не получал какого-либо подтверждения того, что отец им доволен. Впрочем, ребенка это не расстраивало. Он быстро нашел объяснение такому холодному отношению: так папа проявляет любовь, ведь от тех, кого он «не любит», даже могил не оставалось. Феликс боготворил отца. Он научился понимать его, как никто другой. По малейшему движению бровей, малейшему колебанию голоса, по длине интервалов между словами, когда он говорил, Феликс мог безошибочно определить, в каком настроении его величественный родитель. Но понимал он так же и то, что подле отца для него места нет. Господин Ли верил в личную преданность больше, чем в кровные узы, поэтому, даже введя сына в курс дел и внимательно следя за тем, чтобы тот прилежно познавал законы их мира, он никогда не упоминал о том, что прочит Феликса в наследники. Даже люди в окружении его отца начали поговаривать о том, что неровен час, господин Ли огорошит всех новостью о передаче бразд правления Феликсу, и надо скорее заручиться хорошим расположением чада главы, чтобы не остаться не у дел. Феликс это видел и решил продолжить оставаться удобным сыном. Он подыграл отцу, показывая всем в ближнем круге, что милый курносый ребенок превратился в разболтанного потаскуна, который кочует из VIP-комнаты одного клуба в партер другого. Так он уберег себя от втягивания в подковерные интриги и спекуляции на тему своего положения преемника. Для всех он был богатеньким сынком без тормозов, для отца он был результатом физической близости, подтверждавшим, что его брак с дочерью отельного магната не был фикцией, и таким положением дел все были довольны. Пока однажды не случился «инцидент». Феликс проводил время, как обычно: выпил, потанцевал, выпил еще, переспал с кем-то, принял что-то, выпил еще, еще потанцевал, снова что-то принял, а очнулся, сидя на ковре рядом со столом отца. Перед ним на коленях стоял его наставник. Он не оправдывался, лишь перечислял свои ошибки, смиренно отвечая на наводящие вопросы господина Ли. Феликс плохо понимал, что происходит, голова звенела и кружилась. Он даже не был уверен, не снится ли это ему, и едва мог разобрать в словах наставника что-то наподобие «моя вина», «недостаточно», «должен был», но о чем именно шла речь, он так и не успел разобраться. Раздался выстрел, и наставник откинулся на спину, больше ни разу не шевельнувшись. Феликс еще никогда не видел, чтобы кто-то удостаивался чести быть убитым быстро и без мучений, да еще и руками самого главы. Позже ему объяснили, что в клубе Феликсу что-то подмешали, затем похитили и три дня держали где-то, наивно пытаясь шантажировать господина Ли жизнью единственного сына. Наставник первым сумел отыскать и вызволить Феликса, но вины за то, что ситуация приняла такой оборот, его расторопность не искупила. Когда Феликс услышал о том, что его безопасность оказалась настолько важна для отца, что тот не раздумывая избавился от человека, который служил ему верой и правдой многие годы, он испытал невыразимый трепет. И чем больше он об этом думал, тем хуже ему становилось. Желание ползать перед отцом на коленях и вылизывать навощенные носы его туфель казалось извращением даже Феликсу. Но пока фигура отца маячила поблизости, он не мог отгонять эти непотребные мысли. Тогда Феликс решил уехать из Австралии. Корея встретила его очередной попыткой похищения, приятным климатом, вкусной едой и непривычным форматом отношений, установленным Бан Чаном в убогом старом эллинге на отшибе Пусана. Феликс с интересом познавал этот новый мир, лишь отдаленно напоминающий его собственный, и думал, что сумеет приспособиться. И что он получил?.. — Не ту страну назвали Гондурасом! — Хенджин скрестил руки на груди. Феликс даже не заметил, когда он подошел. — О чем ты? — Бан Чан-хен отчитал тебя за безобразие в Пхохане? Может, думать надо было, прежде чем такое вытворять? — Откуда ты знаешь? — Феликс удивленно выпучил глаза. Он точно не рассказывал Хенджину и, по правде говоря, не хотел ему рассказывать. — Я же говорил, что мы с Чанбином нормально общаемся, — хмыкнул на это Хенджин. — Так что, тебя отчитал босс, а ты завелся? Безобразие какое! У тебя кинк на наказания? Как у тебя мог встать на Бан Чан-хена? Он же наш лидер! Наш благодетель! Феликс вспыхнул и, хватая Хенджина за предплечье, поволок прочь от двери кабинета Бан Чана. — Не хочу я с тобой мои кинки обсуждать! — фыркнул Феликс, скрещивая руки и демонстративно хмурясь. — Хорошо, можем не обсуждать кинки, — продолжил Хенджин уже серьезнее. — Но твой комплекс отца, мне кажется, обсудить стоит. Что думаешь? Тебя же беспокоит это?

***

Вспомнив, что им лучше не выходить за пределы территории фабрики и не светить лицом в городе, Феликс забрел в укромный уголок в конце коридора с подсобками, рассчитывая, что он находится достаточно далеко от обжитой части здания, чтобы никто из ребят не захотел их потревожить. Хенджин все еще ждал его объяснений. Феликс пристроился на груде строительных поддонов, Хенджин взобрался на них с ногами и, откинув голову назад, приготовился слушать. — Мой отец, на самом деле, удивительный человек, — немного неловко начал Феликс, и по голосу было понятно, что он уже оправдывается за свое чрезмерное восхищение, — по молодости его занесло куда-то в Латинскую Америку, в Колумбию что ли, ну ты же понимаешь, деньги нужны, работы нет, и они с другом решили махнуть туда, за океан, попытать счастья. Или нет, они сначала где-то в Бразилии были… Ну не важно. В общем, там ты знаешь, как вообще дела обстоят? — Нет. Как? — Ну там такое: правительства свергаются, бандитизм процветает, есть целые районы даже в самых больших городах, где власти вообще ничего поделать не могут… — А, как у нас, что ли? Феликс усмехнулся. Действительно, чем их заброшенная фабрика не район, где процветает бандитизм. — Ну да, вроде того. И там, хочешь, не хочешь — все одно: чтобы выжить, надо иметь зубы. И они к этому делу вроде как начали приспосабливаться, обзавелись оружием, драться научились, ну в общем, заматерели. А потом как-то — вот этого я так и не понял, на самом деле, — они очутились в Колумбии, причем в самых что ни на есть джунглях. Вроде как они повздорили с какими-то там товарищами, и те их выбросили в лесу, с парой автоматов, мол, ну, попытайтесь вернуться, если сможете… — тут глаза Феликса начали загораться нездоровым блеском. — И они, вдвоем, с парой автоматов и там, не знаю, тебе, наверное, виднее, сколько может магазинов в сумку вместиться, наткнулись на какое-то племя. Ну, им там, конечно, рады не оказались. А это племя, оно ушлое такое было, вроде как в лесу живут, так сказать, ешь бананы, жуй кокосы, а смекнули, что можно продавать тупым бледнолицым коку и развели там целые плантации. Ну и конечно, подумали, что два чужака с оружием, несомненно, пришли позариться на то, что принадлежит им. А мой отец и его друг, может быть, сначала ничего такого и не имели в виду, но когда на тебя бросаются с отравленными дротиками, тут как-то уже не до миролюбивых намерений… Я не знаю точно, что там случилось, но, насколько я понял из историй, которые ходят в нашем клане, они то ли положили целую деревню, то ли только старейшину. Так или иначе, с двумя автоматами они захватили власть над огромной, необъятной плантацией коки! Это буквально золотая жила! С этого они и начали подниматься, практически с самого начала, с организации производства, так сказать… Потом рассказывали, как он мотался туда-сюда из Латинской Америки в Австралию, подготавливал почву, чтобы остепениться… — голос Феликса смягчился в каком-то благоговейном умилении. — Почти в диких условиях выживал! Пока не подмял под себя полицию и власти, приходилось в необжитой глуши скрываться: то на западном побережье, а то даже и в самой пустыне! И про это время тоже столько ходит историй, а он ведь был тогда почти один, мало кто из тех времен остался… И ядовитые твари его кусали, и с лихорадкой он лежал, и без воды обходился, и кенгуру свежевал своими руками, ну а уж про то, как он потом разобрался с местными авторитетами, даже и рассказывать не интересно. Правда, тогда их с другом пути разошлись, и тут я тоже не знаю, почему это случилось. То ли между ними произошла какая-то размолвка, то ли они просто разделили сферы влияния. Отец изначально выбрал Австралию, а его друг решил обосноваться в Корее и подумывал о расширении сферы влияния в дальше в Восточную и Юго-Восточную Азию. Я не знаю, получилось ли у него, потому что вскоре их контакты сошли на нет и больше ничего не было слышно. Но это мне в основном рассказывал уже Засольщик, потому что он еще тогда курсировал между Австралией, Японией и Кореей и вроде как пересекался с его людьми. В смысле, с людьми друга отца. Вроде даже как с его помощником, с самим другом отца, конечно, не встречался. Не тот уровень. Но Засольщик вообще был помощником отца чуть ли не с самого начала. Когда было решено сделать целью Австралию, отец нашел его где-то на Филиппинах и… Ну ведь скажи, это поразительно? Как он покорял людей — что какие-то полудикие племена, что вполне цивилизованных головорезов, что нахохлившихся чинуш… Феликс еще долго пел оды своему отцу, рассказывая, словно сам был очевидцем событий, все истории о том, как закалялся характер великого и непогрешимого «Христофора Ли». Как он с той же размеренной методичностью, что и при создании своей империи, добился руки дочери одного из богатейших людей Австралии, который вскоре скончался от сердечного приступа, оставив все наследство молодой чете Ли. Как он раз за разом выживал после коварно спланированных покушений, одно из которых произошло прямо в день свадьбы, в здании сиднейской оперы, но отец даже не подумал прервать торжество, а уже на следующий день головы киллера и заказчика висели насаженные на двухметровые рога черепа водяного буйвола над въездом в одну из резиденций, оформленную под ранчо. — Он это сделал, чтобы маму не расстраивать, они в ту ночь ночевали в летней резиденции, в бунгало на берегу… Романтично, правда? — Да уж… — кажется, Хенджин поежился. — Ты никогда не рассказывал про свою маму. — А, ну… Она погибла. На нее тоже было несколько покушений после того, как она вышла за отца. Одно было удачным. Почти. Водитель успел развернуться, но оказать помощь не успел. Умерла от потери крови. Так мне рассказывали. Мне было четыре, кажется. — Извини. Феликс мотнул головой. — Во-о-от, а потом… Долгий рассказ, все больше задевавший за живое по мере того, как Феликс начинал описывать события, которые видел собственными глазами или в которых принимал участие, начал утомлять его. Его энтузиазм не угасал, даже наоборот, становился каким-то чрезмерным. Он рассказывал о том, с каким удовольствием водил за нос приближенных отца, делая вид, что ничего не смыслит в делах наркоимперии, как они постепенно начали возмущенно фыркать и закатывать глаза, когда речь заходила о единственном сыне господина Ли. Но Феликсу их мнение было глубоко безразлично. Так было даже удобнее и, чего уж греха таить, безопаснее. В умении отца выбирать себе надежных соратников он не сомневался, но мало ли, как жизнь может повернуться, вон, даже его лучший друг в конце концов пропал с радаров по непонятной причине. — На самом деле, отец никогда не говорил мне напрямую, доволен ли он моим поведением, но, опять же, понимаешь, обычно если он недоволен — это долго не длится. Я имею в виду жизнь, ха-ха, так что, видимо, ему нравилась — говорить прям нравилась как-то даже неловко — нравилась моя игра. А и еще! Он один раз мне сказал «И ты смотри, слишком не шалопутничай!» Чувствуешь? Чувствуешь?! — глаза Феликса горели. — Это довольно ласково, правда? Он мне это сказал, когда разобрался с какой-то шлюхой из нашего же борделя, которая сливала про нас информацию… Ой, в смысле, с этим, работником борделя в общем, — Феликс виновато посмотрел на Хенджина, который только покачал головой. — Ну в общем, чтобы я аккуратнее себя вел с такими людьми... — Оно и видно. Феликс виновато вздохнул. Как бы он ни хотел, обходить такие вещи стороной не получалось. — Ну да, а после того, как меня похитили, я тем более чувствовал себя очень виноватым. — И поэтому решил махнуть в Корею? — Ну да. Ты же знаешь, отец даже не сразу заметил, что меня нет. На самом деле я думал, может, удастся найти друга отца. Мне казалось, что Корея маленькая и я легко найду его. Думал, может, это его порадует. Ну или он разберется с ним, если тот его действительно предал. — Ты думал, что справишься лучше лазутчиков своего отца? — усмехнулся Хенджин. — Да! Да, думал! Да, да! Я был таким самоуверенным, да! — вдруг распереживался Феликс, бросая отчаянные взгляды по сторонам, словно извиняясь перед отцом, которого здесь не было. — Ладно, поздно уже, я пойду. — Куда? — Пойду проветрюсь. Да, Феликс помнил слова Бан Чана о том, что нужно сидеть и не отсвечивать. И слова о том, что впредь нужно предупреждать о своих планах. Он также помнил его угрозу, предостерегающую Феликса от употребления наркотиков. Но эмоции взвинтились неожиданно резко. Ему вдруг стало одиноко, грустно, безысходно, и, главное, выбираться из этого состояния остервенело не хотелось. Хотелось наоборот окунуться в свою вязкую тоску с головой и достать руками дно. Феликс закинулся несколькими изъятыми «Астрами» и направился прямиком в «Экзодус».