Год, которого не было

       — Ты скоро.       Лелиана едва заметно кивает в знак приветствия и вновь опускает взгляд на распечатанное письмо.        — Вестник сказал, что ты послала за мною, — отвечает Нелл, оглядываясь в поисках стула.       Тонкая бумага шуршит змеиной шкурой, под потолком скребутся вороны, и неверные тени их крыльев мешаются с жаром свечей, искажают очертания, обращая знакомые черты в измождённый лик мученицы.       Как тогда, в их общем не-сне.       А может, всё куда проще, ведь мысли и планы тайного канцлера охватывают не только Убежище. Малая деревня у подножия Морозных гор и могучий Редклиф, Неварра и скрытый масками белокаменный Орлей, жаркая Антива и, быть может, даже берега моря Нокен… Впору тронуться рассудком.       «Я — там, где мои люди, мои глаза, мои стрелы и мои клинки. Я не могу сопровождать вас в походах, ибо это свяжет меня и ослепит», — сказала как-то Лелиана Вестнику, и он лишь склонил голову, понимая. Порой Нелл кажется, что они понимают друг друга без слов.        — Донесение из Каринуса, — поясняет Лелиана, кивнув на письмо. — Дориан Павус не связан с венатори.       Ну конечно, она не могла не проверить. То-то Вестник выглядел таким счастливым.        — Дориан оставил родину… по иным причинам, куда более печальным и прозаическим.        — Он не враг нам, и это главное, — пожимает плечами Нелл. Дориан — смелый и благородный человек, а ей нет дела до чужих горчащих болью тайн.       Со своими бы разобраться.       Вороны беззвучно разевают клювы, глядят неподвижными чёрными глазами прямо в душу. Как те две птицы вечность назад.

***

      Два исполинских чёрных ворона влетают в окно их с Мерриль спальни глубокой ночью — в отсветах молний, похожих на копья, в глухом рёве беснующихся далеко внизу волн.       Они хлопают крыльями и мечутся под потолком, напуганные не то грозою, не то злым киркволльским штормом, но то воем демонов по ту сторону Завесы.       Звери ведь чуют Тень вернее иного чародея.       Подорвавшийся с лежанки Сверчок дыбит шерсть, лает яростно, будто не глупые птицы перед ним, но смертный враг.       Непрошеный страх рвётся наружу, скребёт холодными когтями под просторной сорочкой. Там, где сердце.        — Кыш, проклятые! Не будет предвестников гибели в моём доме, и слово моё верно!       Как будто мало фанатиков, похищений, издевательств Мередит! Что ещё уготовил Создатель проклятому им городу и его Защитнице?!       Страх становится яростью, а ярость — готовым сорваться с пальцев камнем.        — Нет, ма венан, прошу тебя, нет!       Мерриль лихорадочно хватает её за руки своими, бледными, тонкими и горячими ото сна. Взгляд у неё воспалённый, как в предболезни, но вместе с тем полный небывалого, благоговейного счастья. Будто Себастьян перед ликом Андрасте.       Мерриль во все глаза смотрит на расположившихся на стойке для оружия птиц — и откуда только взялись такие огромные? В окрестностях Киркволла подобных отродясь не было.        — Ма венан, ты же тоже видишь их, ма венан? — горячечно шепчет Мерриль, вновь оборотясь к ней. — Хранитель Тайн наконец услышал мои молитвы! Я думала, что он глух или смеётся надо мною, но он всё это время… проверял меня, всё глядел, не отступлюсь ли я от мудрости и тайны, им дарованной, не откажусь ли от моего зеркала!        — О чём ты говоришь?        — Прошу тебя, ма венан, это знак! Мой бог благословил меня! — Мерриль плачет и смеётся, осыпая её лицо поцелуями. — Пойдём со мною завтра к Расколотой горе! Тот дух… всё ещё там, и он поможет восстановить зеркало!        — Любовь моя, ты не хуже моего понимаешь, что демоны… Должен быть иной путь.        — Что мне демоны, ежели со мною благословение моего бога… и ты! Прошу тебя, пойдём со мною!       Она замирает, будто слов и чувств в её груди становится слишком много, и неотрывно глядит на Нелл. Будто боится, что сказала лишнего, открыла то, что на сердце, что Нелл немедля оттолкнёт её, как оттолкнули сородичи.        — Я должна вернуть Народу… его зеркало, — едва слышно повторяет Мерриль, прижав ладони к груди, лишь вертит в отчаянии тяжёлое волчье кольцо, сидящее на её пальце слишком свободно — по мужской руке, верно, ковалась, хоть и не по человечьей. Нелл не единожды предлагала отдать кольцо на подгонку Бодану, но Мерриль всякий раз упрямо мотала головой: «У нас так… не принято. Кольцо Хранителя священно, это как скипетр для вас иль корона, и не гномьим да людским кузнецам…». И замолкала виновато, поднимала глаза, будто выискивая в лице Нелл гнев.       Нелл не гневалась — понимала. Хранительница Маретари изгнала наследницу из своего клана, посчитав недостойной и опасной. Не из её любящих рук приняла Мерриль символ долийской власти — но из кривых окровавленных пальцев дюжего головореза, прижавшегося к скале на Рваном берегу. Кольцо он носил и вовсе на мизинце. Выторговывая себе жизнь у «милосердной монны», он сперва похвалялся истреблением целого дикарского клана: «У вождя ихнего свирепого с самой его нечестивой руки снято, вашсветлость! Колечек таких во всей Марке днём с огнём не сыщешь. Возьмите ради Создателя, но отпустите!». После, разглядевши средь наместничьего отряда долийку, побелел лицом, крича что-то о своём добром дядюшке, что отыскал диковинное кольцо в гниющей медвежьей туше в лесу близ Рощи Гиланнайн. Где-то за их спинами ещё шёл бой — то стражники Авелин расправлялись с разбойничьей ватагой, наводившей ужас на окрестные деревни. А впереди, за уступом, ревело и клокотало Недремлющее море, скалило клыки-волны. «Давай сюда, живо», — приказала Нелл, и кольцо торопливо легло ей в ладони — тяжёлое, горячее, липкое от крови. Хранимая им Тень тоже пахла великой кровью и великой смертью, лесом и тёмной магией, звериным ликованием и болью поражения. «Силой отнято и кровью оплачено», — тихо сказала тогда Мерриль, не сводя гневных глаз с убийцы. Тоже, верно, прочитала Тень. «Что ж, тогда в расчёте», — кивнула Нелл, обрушивая камень под его ногами.        — Поверь, ма венан, прошу тебя, — шепчет Хранительница-без-клана. — Ты… нужна мне.       В груди зреет неясное тяжёлое предчувствие, но Нелл крепко обнимает возлюбленную, устроив голову у неё на макушке:        — Неужто я могу иначе? Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.       Вороны тяжело поднимаются в воздух, растворяясь в искрящей молниями лиловой ночи, и в их хриплом грае Нелл чудится торжество.       Тогда Нелл ещё не знает, что людские приметы окажутся вернее долийских, и что жестокий вороний бог — чтобы он ни обещал Мерриль, какими бы тайнами ни манил — плату возьмёт великой кровью.       И что плата эта окажется напрасной — не то лесной бог разгневался присутствием людской женщины, кровь от крови завоевателей, не то оскорбился слишком малой жертвой.       А может, он был всего лишь демоном и не собирался помогать вовсе.

***

       — Мы с Вестником почти не сомневались, — соглашается Лелиана, убирая письмо в стопку прочих. Она зябко поводит укрытыми лиловым плащом плечами, будто прогоняя что-то из мыслей. Что-то, что должно забыть, как кошмарный сон. — В конце концов, именно Дориан помог нам одолеть… это. А вот с прочими сложнее, — она закусывает губу, вновь уставившись на бумаги. — Мои люди сбиваются с ног. Нам удалось обезвредить агентов Старшего, но на их место могут придти новые. Милый балагур-пекарь. Девчонка, починяющая платье, — её холодные синие глаза неподвижно следят за снующими по двору людьми. Оценивают, взвешивают, выбирают. Будто и не люди перед нею вовсе, а товар на прилавке торговца. — Мальчишка-подмастерье может однажды отравить твой посох, а любой из новоприбывших магов — оказаться смертником. И второго шанса у нас не будет.        — Считаешь, что Вестник поторопился? Ты же тоже помнишь, ты должна понимать…        — Не считаю, — в голосе Лелианы звучит усталая грусть. — Просто я порой спрашиваю себя… Скажи мне, Нелл. Ты — честная и храбрая женщина, ради спасения своего города ты пожертвовала всем, что имеешь, и ты знала, что будешь презираема и гонима. Так ответь мне, моя подруга и сестра — есть ли в этом мире хоть кто-то, кому ты доверила бы эту силу? Не искусилась бы магией времени сама, не обернула бы её во зло?       Нелл горько усмехается:        — Мне такие люди неведомы. А моих собственных ошибок амулетом не исправить.

***

      Потом, снова и снова возвращаясь мыслями в то утро, Нелл понимает, что чуяла беду всей душою, теми инстинктами, которые учат отступника покидать весёлую сельскую ярмарку за миг до облавы, а удачливого наёмника — уходить от боя с теми, кто ему не по зубам.       Ветер бушует до самого полудня, в навершии боевого посоха обнаруживается трещина, а бутыль с жидкой невидимостью как нарочно оказывается пустой.       Вдобавок Нелл, потянувшаяся за бутылью целебного зелья, пребольно царапает пальцы о статуэтку галлы, подаренную ею Мерриль когда-то. Бережно оструганная долийским мастером фигурка — одна из немногих вещей, которые Мерриль держит здесь, в их поместье. Будто и поныне считает его чужим.       Сама Мерриль, отправившаяся проверить зеркало и по пути прикупить вышедший лириум, прибегает, не помня себя от ужаса, без монет и без покупки.       Бросается к Нелл, жмётся раненой птицей, будто просит защиты: средь знакомых лиц в эльфинаже ей пригрезился мертвец. Обратившийся ко злу чародей из прежнего её клана, не то соперник, не то отвергнутый жених — Мерриль говорила о нём мало и неохотно, сквозь обиду, а Нелл считала себя не вправе неволить её.        — Это был он, ма венан, точно он! — испуганно шепчет Мерриль, и её колотит нервная дрожь. Ещё бы, она почти не спала целую ночь, да и в послештормовой холод выскочила босая и в одном только лёгком платье, что первым попалось ей под руку. Куда только смотрел старый Бодан? Куда глядела сама Нелл? Пора бы уж привыкнуть к тому, что гениальный исследователь, способный переменить мир, порою забывает переменить собственную рубашку. — Он вернулся с троп Фалон’Дина, чтобы помешать мне, он всегда меня ненавидел!        — С той стороны не возвращаются, — горько вздыхает Нелл, обнимая её. — Ты просто очень устала, любовь моя. Хочешь, не пойдём никуда? Попросим Бодана приготовить твой любимый суп из горных трав, согреем доброго вина и…       Мерриль вскидывается обиженным воробьём:        — Ты же обещала мне!       Чуя беду, липкую и тёмную, как скверна, Нелл не зовёт с собою ни Авелин, ни Себастьяна, ни Андерса — не место им там, в сокровенном Мерриль, не поймут они её, обругают, проклянут, ударят в спину, как били прочие.       Варрика не зовёт и подавно.       Не зовёт Изабелу, что после гибели Бетани стала ей почти сестрою.       Не позвала бы, верно, даже Карвера, и он смешно насупился бы, осерчав. Хорошо, что брат сейчас в Ферелдене.       Лишь Сверчок скользит за ними верной тенью, след в след, и мокрый песок скрипит под его лапами.       А потом у подножия Расколотой горы вырастает лагерь, алеющий парусами сухопутных кораблей.        — Клан… уже должен был сняться с кочевья, — растерянно оглядывается Мерриль. — Отчего они здесь?        — Спроси у своей Хранительницы, коль интересно — всё одно нам через них идти.       Демоны воют и скребут Завесу призрачными когтями — будто водят иглами по стеклу. Хочется заткнуть уши, хочется уйти и не возвращаться, но Нелл обещала.       В конце концов, Завеса тут и так не толще луковой шелухи.       Хранительницы в лагере не оказывается.        — Ушла к вершине ещё поутру, — говорит хмурый тощий старик с резными кинжалами на поясе. Кажется, его зовут Пайвелом. — Знамение ей было.       Наверное, могущественная долийская ведьма тоже почуяла истекающую злобой Тень. Или прочла судьбу в волчьих костях да звериных потрохах, как читала Мерриль намедни.       А может, ей тоже явился неупокоенный мёртвый чародей.        — Какое знамение?       Голос Мерриль кажется похожим на шелест волн.        — Ужель похоже, что мы станем отчитываться пред тобою? — выплёвывает молодой белокурый воин, заступая им дорогу. — Пред…       С его губ срывается ещё слово — незнакомое Нелл, но злое и брезгливое, зловонное, будто помои. Чужое, но до боли похожее на людские слова — из тех, что почтенные лорды и леди Верхнего города порой бросают в сторону обитателей «Цветущей розы».       Для своих сородичей Мерриль, связавшая судьбу с дочерью извечного врага, верно, пала даже ниже.       Злая северная кровь Нелл закипает гневом.        — Слушай, ты…        — Не нужно, ма венан. Он прав, — тихо говорит Мерриль, опустивши голову. И тянет Нелл за рукав мантии. — Просто пройдём и всё.        — Будет тебе, Фенарель! — примирительно поднимает ладони темноволосый долиец с луком за спиною, а после переводит взгляд на Мерриль. — Не сказала она ничего толком — мало ли дел у вашего брата Хранителя! Идите и вы, куда шли.       Они идут — двое чужаков и собака, и злые взгляды копьями втыкаются им в спины.       Идут к вершине, туда, где в утренней дымке скрылась Хранительница.       Она стоит перед статуей демона — толстопузой, гадкой и неправильно-пустой — и старческое её тело сотрясает дрожь, которую ни с чем не перепутать.        — На рассвете… Терон поведал мне, что ты вернёшься, дален, — скрипит она, не оборачиваясь, и голос её двоится, срывается, множится. — Поведал, зачем.       Наверное, будь здесь Каллен, он смог бы развоплотить демона.       Помог бы отважной женщине выстоять.       Каллена тут нет, а Нелл способна лишь на глупое:        — Не сдавайтесь, монна Маретари. Там, внизу, ваши люди. Что станется с ними, ежели вы…        — Я пришла сюда, чтобы защитить их от Мерриль, — шелестит Хранительница, в бессильи сжимая кулаки. Жилы на её морщинистой шее тянутся в мучительной судороге, будто старые корни. — Чтобы защитить Мерриль от демона. Я думала одолеть его, но я ошиблась. Бегите, пока можете!       Шея её ломается подобно сухой ветке, мышцы и сухожилия рвутся, выпуская наружу чудовищную тварь.

***

      Нелл опускает голову на руки, в бессильи сжимает пальцами виски.       Она плохо помнит жестокую битву — пиршеством крови и камня, танцем поднятых мертвецов и громовой демонической поступи, грозным рыком Сверчка, вдруг перешедшим в визг.       Помнит, как после отдала раненому другу последние капли целебного зелья, как неумело врачевала его под стремительно темнеющим небом — ей, рождённой заклинать кровь и разрушать, светлая магия всегда давалась с неохотою.       Впрочем, Мерриль она не давалась вовсе.       Помнит, как оборотилась к Мерриль, застывшей над телом Хранительницы — отчего-то вновь вернувшим себе прежний облик — подобно скорбному изваянию.       Помнит злой окрик и нацеленные на них калёные стрелы.       «Клянусь Эльгарнаном, вы ответите за это!»       Помнит собственное «Назад, не трогайте её!» и угрожающе поднятый посох.       Что ещё она могла сказать разъярённым воинам, что застали окровавленных чужаков над телом своей предводительницы?       «Ваша Хранительница совершенно случайно стала одержима?»       «Мы больше так не будем?»       «Я присмотрю за Мерриль и обещаю, что отныне она будет плести лишь веночки из маргариток?»       Помнит, что было после.       Помнит, что единственный путь с горы пролегал через долийский лагерь.       Умей она обращаться драконом, подобно ведьме, что спасла их из объятых Мором земель, — расправила бы могучие кожистые крылья, унесла бы Мерриль и Сверчка прочь, под защиту городских стен, и тогда клан Сабре лишился бы только восьмерых.       Нелл не умела, и путь им пришлось пробивать темнейшей магией, что разила наверняка. Потому что они хотели жить.       Она помнит кровь, и камень, и жатву, и торжествующий вой демонов в чёрном дыму.       Помнит детский плач и две исполинские вороньи тени, танцующие в отблесках двурогой луны.       Помнит, как Мерриль долго сидела на чёрной от крови траве, как тёрла глаза, будто силясь проснуться, а потом сказала тихо, страшно, бесцветно: «Они… уже умерли. Все… умерли. Им не больно. Мой бог, он…» — она замолчала, переведя немигающий взгляд на воронов, что уже начали свой пир. — «А коли и нет, то я всё одно доведу начатое до конца. Мы… должны попробовать, ма венан. Их кровь, кровь Народа… заставит моё зеркало прозреть!».       Помнит, как Мерриль бросилась к ней в объятия, обхватив ледяными руками шею, как говорила что-то ещё, и зелёные её глаза были сухи и полны мрачной решимости.       «Не оставляй меня, не оставляй, прошу!» — шептала Мерриль, близкая и бесконечно далёкая в одночасье, а в ладони её чёрной каплей блестело обережное кольцо обещания, подобранное, верно, среди обломков и залитых кровью камней. — «Вот…мой дар тебе. Я никому и никогда… только тебе…».       У долийцев подарить подарок — всё равно что обручиться. Или обвенчаться.       Помнит собственное «Не оставлю» и холодный обруч кольца.       Помнит, что мёртвая кровь оказалась бесполезной, ведь чёрное колдовство порождает не жизнь, но её извращённое подобие.       Ветви и корни, рождённые из крови и кровью же кормящиеся.       Кадавры Квентина.       Изувеченное стекло, вспыхнувшее на призрачный краткий миг, но тотчас же пошедшее новыми трещинами.       Иногда Нелл кажется, что проклятое зеркало всегда было мёртвым, мёртвым, ненасытным и слепым, и что оно всегда будет стоять между ней и Мерриль незримой стеною, которую не разбить даже самыми могучими заклятиями.       После гибели клана Сабре эта стена стала лишь прочее — как и всякий камень, закалённый жертвенной кровью.        — Что бы ты исправила в первую очередь, если б можно было? — говорит вдруг Лелиана. Кажется, она давно уже смотрит на Нелл, сцепив руки перед собою. — Утопила бы киркволльское восстание в крови? Написала бы Дайлену? Вышла б на меня сразу после взрыва?       Нелл вздыхает и запрокидывает голову, силясь сдержать подступающие слёзы.        — Я не пошла бы с Мерриль на Расколотую гору. Я сберегла бы её народ.