Год, которого не было

       — Понимаю, — серьёзно кивает Лелиана, помолчав, а после переводит взгляд на висящий у стола портрет.       Нелл помнит его. Подаренный матери кем-то из льстивых вельмож — в первые дни восстановления ею титула — этот портрет почти три года занимал почётное место в бесконечной галерее портретов рода Амелл.       На «Зове сирены», увёзшем её из горящего Киркволла, портрет оказался случайно, вместе с тиарами и браслетами Нелл, притащенными в порт славным верным Боданом. «Это всё, что я смог унести на себе, монна Хоук! На кого ж вы нас оставляете!» — причитал добрый слуга, вцепившись пальцами в драгоценную раму красного золота. Раму эту — громоздкую, безвкусную, украшенную рубинами и гербовыми мабари — Нелл продала в первые месяцы смуты. Кажется, в Тантервале.       А портрет остался — напоминанием, призраком, безумной надеждой.       Теперь он у Лелианы. Ей нужнее.        — Я даже не успела с ним попрощаться, — говорит вдруг Лелиана, и губы её дрожат. Как в ту ночь у «Покусанного дворянина», где её перехватила Нелл. Она и сейчас помнит бледный свет из окон таверны, жёлтый лик луны и туман с запахом мокрой псины. Помнит свой стремительный шаг к скрытой плащом знакомой фигуре и безумное, отчаянное, глупое, показавшееся прыжком в бездну: «Вы любили… нет, любите моего кузена, и вы показались мне хорошим человеком. Я хочу всё исправить».        — Иногда я малодушно спрашиваю себя, — продолжает Лелиана, справившись с собою, — почему Зов забрал его, а не Огрена, Блэкволла или, — она едва заметно морщится, — Великую чародейку? Быть может, озаботься мы поисками лекарства ранее… всё было бы иначе.       Она горько закусывает губу.        — Всё было бы иначе, — эхом повторяет Нелл.       Мятежники не пришли бы в Ферелден.       Круг бы не пал.       Не было бы голода, бесчинств и разрушений.       Может, не было бы Бреши.       Впрочем, они не могут знать наверняка.        — Сделанного не воротишь.       Нелл не отвечает, вновь покосившись на портрет.       Раньше ей казалось, что даритель, желая польстить матери, нарочно заставил художника придать Железному Канцлеру фамильные черты Амеллов, но она ошиблась.       На прочих портретах, не раз виденных ею в Ферелдене, был тот же лик, те же черты — мелкие, острые, хищные, с печатью благородства и вырождения разом.       Оно и немудрено, ведь Амеллы редко смешивали свою кровь с прочими ещё в те далёкие времена, когда Киркволл звался Эмериусом.       До того, как змеи на их гербе перекинулись в хищных птиц, магия из гордости обернулась позором, а родовое имя перестало быть шипящим.       Наверное, поэтому сухощавый белокурый мужчина с прозрачными голубыми глазами и недоброй улыбкой похож на них куда более Нелл с Карвером, в которых много отцовой стати — могучей, широкой, вольной, грации не северной ядовитой змеи, но кровного мабари или большого медведя из южных лесов. Тяжёлый карий взгляд и массивная челюсть у них тоже отцовские да южные, не тронутые дыханием Города Цепей.       «Ферелденская кровь сильнее оказалась, так ведь, Юнелла?» — говорила ей мать не то с радостью, не то с капризной детской обидой, а имя наследнице дала всё же амелловское, родом из политых кровью седых времён.       До той темницы в Виммарских горах Нелл тоже считала отца ферелденцем, а после… «Что ещё ты прятал от нас, папа?» — хотелось ей закричать тогда. — «Какие тайны унёс с собою к Создателю, о чём не сумел поведать в смертный час? Отчего тебя нет рядом со мною?»        — Дайлен тоже грызёт прядь волос, когда нервничает, — улыбается вдруг Лелиана — тепло, искренне, будто девчонка из лотерингской церкви. — Вы обязательно поладите, вот увидишь.       Нелл прогоняет непрошенные воспоминания и улыбается тоже.        — Он не писал больше?        — Ты узнала бы первой, — качает головой Лелиана. Она выпрямляется в кресле и поправляет лиловый плащ, словно закрываясь. — Но я хотела поговорить с тобою об ином.