Год, которого не было

       —… рший пришлёт ещё шпионов, но я найду их всех. Всех, слышишь!       Лелиана говорит, и соловьиный голос её срывается до горячего исступлённого шёпота, будто пред церковным алтарём.       Если Кассандра некогда была карающим мечом Церкви, то Лелиана — её незримой смертоносной тенью.       Лелиана верно служит Создателю и Невесте Его — душою и телом, стремительным кинжальным лезвием и ядом, запрятанным в перстень, горячей молитвой и тихим шорохом вороньих крыл.       Ночным росчерком плаща и обманчиво-мягкой улыбкой.       Чужим сорванным криком в застенке.       Нежным перебором струн лютни.       Метким выстрелом из лука зачарованной драконьей кости, взятого не добром, но по праву силы.       Тайным знанием, цена которому — жизнь.        — Найду и вызнаю всё, что ведомо им.       Глаза её прозрачны и холодны, будто навек застывшие источники и водопады Морозных гор.       Наверное, отвергший Мерриль повелитель тёмных долийских тайн был бы рад такой жрице, но Лелиана родилась от иного народа и избрала себе иного бога.       Как и Нелл.        — Солнечный Трон тоже отбрасывает тень, — говорит Лелиана, поймав её взгляд, и губы её кривятся в упрямой горькой улыбке, похожей на натянутую перед выстрелом тетиву. — Но его больше нет. Её Святейшества Джустинии нет тоже. Ты знаешь, что твой Андерс был куплен северянами?       Слова её падают обломками гибнущей церкви, отдаются в ушах грохотом колдовского взрыва, оседают человеческим пеплом в сердце, и Нелл несколько мгновений просто стоит, не веря.        — Мы с ним никогда не были близки, — наконец отвечает она, чувствуя, как губы её тянутся в жалкой усмешке нищего, пристыженного собственной наготою. Это тоже её вина. Не доглядела, не спросила, не приняла во внимание. Не нашла верных слов, как и всегда. — Мы оба не хотели в клетку, оба были еретиками, а потом он спас моего брата. На этом всё.        — Я не виню тебя, — поправляется Лелиана, обхвативши себя руками. — Откуда тебе было знать? Но они завербовали его сразу же после седьмого побега из Цитадели Кинлох. Или даже раньше.        — Кто «они»? Старший?        — Скорее всего, да. Семена войны взращивались им не один год. Сейчас — настало время жатвы.       Нелл молча усмехается. Кем бы ни был Старший — могущественным северным магистром, архонтом или почти богом — он никуда не торопился. Просчитывал, взвешивал, стягивал силы, заключал союзы и копил довольствие, неспешно собирал нити в своих пальцах, хищных, жадных и — отчего-то Нелл помнит это — когтистых, нечеловечески длинных, словно искажённых в насмешку над изначальным замыслом Создателя. А собравши — дёрнул за все нити разом, и Тедас содрогнулся, забился в агонии, уступая новому миру — упорядоченному хаосу, рождённому волей гениального безумца.        — Киркволл не был началом войны, верно? — говорит Нелл враз севшим голосом. — Он стал лишь первой видимой её частью.       Подобно плавнику древнего исполинского чудовища, что, голодное и пробудившееся, неумолимо поднимается из чёрных океанских глубин — вверх, сквозь толщу воды, в мир, посмевший перемениться и забыть его.       Лелиана с болью качает головой.        — Видимой тебе — но помнишь, как встретили тебя владетели Вольной Марки? Видимой Её Святейшеству Джустинии — но императрица и великий герцог предпочли её словам охоту на золотого льва.        — Что говорит Вестник? — хрипло спрашивает Нелл.        — Что из-за войны балы в столице проводятся реже, а в Оствике теперь не достать модных туфель. И что эта шахматная партия останется за ним, — Лелиана едва заметно улыбается, и её взгляд чуть теплеет. — И я хочу верить ему, как верила Дайлену. Он тоже не допускал и мысли о том, что Мор возьмёт верх над живыми, и платил за то сторицей, он не жалел ни себя, ни вверенных ему, и я готова была обратиться рядом с ним тьмою, дабы в этом мире оставался свет. Осуждаешь? — осекается она вдруг, будто разглядев что-то в лице Нелл, тянет углы рта вверх, вскидывает голову — искрят в полумраке рыжие локоны, похожие на пламень церковной свечи.        — Может, и осудила бы, — тихо говорит Нелл, поднимаясь тоже. — Если б сама сумела прогнать рогатых варваров добрым словом да молитвою. А сейчас… не смею.       Лелиана кивает не то устало, не то благодарно. И произносит, помолчав:        — Давно хотела спросить: как ты решилась? Да, у тебя уже были золото и титул, было имя, но, случись всё иначе, тебя не спасла бы даже королевская кровь.       Должно быть, на лице Нелл отражается непонимание, потому что Лелиана терпеливо продолжает:        — Знаю, Дайлен… тоже, но он, видит Создатель, уже был Стражем и Гасителем Мора, да и Ферелден — не Киркволл, сама знаешь. Но вот ты… — она замолкает, переведя дыхание, слегка хмурится, будто разгадывает хитрую мозаику из тевинтерских катакомб. — Утром ты проснулась Защитницей, а могла бы проснуться в кандалах или с клеймом на лбу. Или — не проснуться вовсе. Скажи мне, Нелл, что было на сердце и в мыслях у наизнатнейшей дамы Города Цепей, что принародно применила чёрное колдовство?       Нелл вздыхает, плотнее закутавшись в плащ:        — Я… не думала об этом. Они пришли в мой город и объявили его своим. Они убили многих людей. Хороших людей. Собирались убить ещё больше, а выживших обратить в рабов, — слова даются с трудом, застревают в горле, царапают нёбо каменной крошкой. — Не в рабов даже — в пускающий слюни скот. А я могла помешать.

***

       — Ворота потеряны!       Крепость наместника захвачена, но на улицах города, обращённых в каменные ловушки, всё ещё идут бои.       Звон мечей теряется в дыму и пламени.       В безъязыком рычании саирабазов и ржавом лязге их цепей.       Стремительный серый блеск кунарийских копий становится алым.       Алое на песке, на стенах, на сутане мёртвой церковницы, прижимающей к груди потрёпанный томик Песни Света.       Слово Создателя не остановит тех, кто пришёл убивать.       Их нельзя убедить.       Им нельзя взмолиться.       Их можно только уничтожить.       Нелл не знает, когда именно гнев, ярость, бессилие становятся магией — тёмной, страшной, разрывающей всё на своём пути.       И когда боль гибнущего Города обращается её болью, помноженной многократно.       На развалинах горящего порта?       После быстрого скупого объятья с братом?       На ступенях лестницы в Верхний город — каменных лепестках, напоенных кровью вековой и кровью ещё не остывшей?       Пахнет железом, пылью и развороченным нутром.       У воинов Пар Воллена серая скальная кожа и острые драконьи рога, а ещё они выше и много сильнее даже самого могучего из людей.       Но они тоже смертны.       Кровь тоже кипит и пенится в их жилах, вспарывая изнутри, будто мясницкий нож — бычью тушу.       Нелл вскидывает горящий багровым посох, сплетая новое проклятие.       Снова, и снова, и снова.        — У нас всё получится, ма венан.       Сверчок следует за ними по пятам, и с клыков его капает кровь.        — Мы должны… пробиться к крепости наместника, — выдыхает Авелин, вытирая со лба пот. — Пока не стало слишком поздно.       Багряное солнце скрывается за громадой камня, похожее на пылающий глаз, а предвечерний морской ветер не приносит облегчения — он жжёт и жалит кожу, сушит потрескавшиеся губы, бросает в лицо трупную вонь.       У ворот Верхнего города они снова попадают в засаду.        — Там, на стене, ещё твари! — успевает выкрикнуть Себастьян, натягивая тетиву королевского лука.       Стрелы его быстры, они прошивают грудь варварского копейщика горячим заговорённым золотом, но кунарийское копьё оказывается быстрее.       Брошенное уже-мертвецом, оно летит прямо в голову Нелл, рассекает горячий воздух… а потом ударяется о вытравленный в сильверите храмовничий меч.       Каллен.       Он кивает ей, опуская покорёженный щит.       Встаёт рядом — не тюремщиком, но рыцарем, ожидающим приказа.       Её приказа.       Ждут его и безусые дворянские сынки, лишь недавно взявшие в руки меч. Их родители там, в крепости, в заложниках у рогатого ублюдка, решившего обратить непокорный город в обломки.       Ждут уцелевшие стражники и ждут бойцы «Клинков».       Ждёт пожилой храмовник с окладистой бородою.       Ждёт хрупкая темноволосая женщина в бедняцком платье, тяжело опираясь на боевой посох, и с её рассечённых запястий капает кровь.       Нелл хочется смеяться — неужто для того, чтобы храмовник и отступница встали рядом, Создателю нужно было напугать их камеком да жестоким учением Кун, отнимающим имя, достоинство, волю?       Ждёт булочник и ждёт оборванный обитатель эльфинажа.       Над крепостью наместника вспыхивает изогнутая лиловая молния саирабаза.       Там ещё идёт битва.       Там ещё есть, кого спасти.       Нелл скалится, покрепче перехватив посох.        — Все, кто может держать оружие — за мной! — кричит она, задрав подбородок к неостылому небу и спёкшимся крапинам ранних звёзд. — С нами Создатель!       Собственные слова звучат глухо, странно, будто со стороны, скальным эхом и рокотом ярых волн, рыком демонов и отчаянной мольбою разом.       Голосом вечного Города, что пережил многих владык и многих богов, но остался собою.       А те, кто заложил первые его камни, и поныне сдерживают рогатых дикарей в одиночку.        — Если Киркволлу и суждено пасть, то не сегодня! Не под сапогами завоевателя! Вперёд!

***

       — Вот как, — Лелиана не то удивляется, не то раздумывает. — Знаешь, в одной из наших баллад пелось, что ты повела за собою людей подобно Пророчице и что сам Создатель направлял тебя. Правда, — она качает головой, сложивши руки на груди, — в той балладе посох в твоей руке стал праведным мечом.        — Понимаю. Не я первая, не я последняя.       В полустёртом лике Андрасте, глядящей с витража — горечь и вселенская скорбь.