Я ни в чём себя не vinyl

У Васи нет интересной работы, любимого человека, он разучился веселью без алкоголя и радости без таблеток. По первому компоненту счастья они с Сашей рискуют сравняться, если Раковских сейчас провалит миссию, возложенную на него Лёшей. Нет, вообще в этой буйной кудрявой голове с недавних пор замаячила мысль, что можно быть и с Медведевым, и с Сидоровым, создать полиаморный чат на троих и подключить выгодные подписки на онлайн-кинотеатры. Но рисовать проекции не стоит, даже если в этом деле ты художник-фотореалист. Абстрактных полотен, впрочем, тоже лучше не создавать. Раковских уже интересно узнать, кто такой этот живой Пушкин, который пока видится ему кем-то вроде Гэтсби – тусовочка так прожужжала ему уши насчёт Кости, что Саша начал чувствовать себя заправским пасечником. Говорят, испытания продлевают чувства – не обязательно романтические, а боль заставляет двигаться вперёд. Но сейчас это затруднительно – снегодождь, который свалился на непокрытую голову как…снегодождь, насквозь промочил рюкзак. - Что сделано, то сделано, надо думать, как дальше быть, - бормочет новоиспечённый курьер под нос меметичную фразу, глядя на размокшие, разбрюзгшие деньги на квартиру. Собственница принимала только наличные, банковские карты презирала, хотя отдала добрую часть жизни микроэлектронике, делая чипы для «безжизненного куска пластмассы». На паспорт, который превратился в некое подобие фигового листка, Раковских даже смотреть не хотел. Хорошо, что Квашонкин намертво запаковал пластинку, а то ему как историку пришлось бы восстанавливать её по виниловым черепкам – в какой-то момент парень рюкзак вообще выронил, от отчаяния, видимо, и по нему танком прошлась тележка рандомной бабушки. Печеньки тоже целы – видимо, примотаны к музыкальному носителю. Опоздавший на час Саша звонит в дверь пушкинской квартиры. Вася отправляет нюдсы, на которых целует распятье, человеку, который Денис по имени и знаку Зодиака. Костя замирает в дверном проёме, разминая затёкшие мышцы – Виртувианский человек в вишнёвом халате. Внешность у мужчины аристократическая – таких долго рассматривают, а потом рисуют, не боясь, что крутиться начнёт. Вертлявый Саша делает нелестные выводы о себе, ненароком сравнив себя с Пушкиным и вздыхает. Хозяин квартиры считывает в этом вздохе всю скорбь курьерского народа. Озирается на приветливо скрипнувшую форточку, распахнувшуюся, как ставни в передаче «В гостях у сказки» и разворачивается снова к этому промокшему, и, как он надеется, всё-таки говорящему, спаниелю. - Здравствуйте. Первый день? – нарушает он отдающую хрупким стеклом тишину, понимая, что от шмыгающего носом и копошащегося в рюкзаке Саши не добиться приветствия. - Да я Лёше вызвался помочь. Так-то я не работаю особо нигде. Вот накопил на квартиру, точнее, на то, чтобы её снимать, а ему за вертушками стоять, вот и… - Всё-всё-всё, я понял, - примирительно утрамбовывает мужчина ладонями воздух, - проходите, не стесняйтесь. Стильные и недешёвые, судя по всему, очки, придают костиному взгляду некую гипнотичность. Но то ли в их стёклах отражается облепихово-медовый абажур, озаряющий мягким сиянием прихожую, то ли в пушкинских глазах правда живёт светлячок. Мужчина делится этой своей галантностью и уютностью, но скромно, потому что хорошего понемножку. Переставая чувствовать себя как паж перед королём, Саша устремляется за хозяином на кухню. - Вы же так продрогнете, - отвлекшись от распаковки, Костя поднимает глаза на курьера, - давайте-ка чая с чабрецом, будете? Пока Раковских отхлёбывает чудный травяной напиток, Пушкин улыбается своим мыслям, крутя в красивых и анатомически нереальных руках заветную пластинку. - О, и печеньки передал! – мужчина ещё больше оживляется, но так по-тихому, почти мурлыча. За спиной раздаётся странный грохот, но крутые парни не смотрят на взрыв, так что он надкусывает кокосовую сдобу и придвигает тарелку к сашиному месту. Через пару минут трапезы и бесед ни о чём и обо всём, Раковских начинает поглядывать на часы. - Уже поздно, я пойду, - кокетливо передёргивает плечами тот, отчего любезно предложенный Пушкиным плед немного сползает с ключицы. - Да ладно вам, - мягко улыбается меломан, - неплохо же сидим. Отказывать не хочется, тем более, дома он вживую на такую битловскую чёлку не посмотрит. Квашонкин с Долгополовым решают объединить совместные усилия и отправляются на концерт в посёлок городского типа. У второго даже получилось найти клуб, где на полу не валяются шприцы. А вот апероли шпритцы там вполне себе котируются. Улыбнувшись на прощанье зрителям обоих полов с каре в широких брюках, воссоединившийся тандем решает переночевать в местном хостеле. Кровати они сдвигают. Лёша смотрит на Сашу, наконец, приземлившему спину и остальные значимые части тела на плотный матрас. Матово-молочная кожа при немного странном светодиодном освещении кажется ещё более бледной, а Долгополов – совсем юным. Зелёные блики от фосфорисцирующих звёздочек на стене (кто их туда понаклеил только, хотя спасибо, что не жвачки) добавляют инопланетности. Рыжий вспоминает, что на паре по культурологии им рассказывали о стандартах красоты одного из малочисленных народов. Там ценилась кожа оттенка тонкого льда - совсем такая, как сейчас у его маленького арт-директора. Лёша придвигается ближе, проводит большими пальцами по щекам и скулам, согревает своего ледяного мальчика. Вдоль линии роста ресниц проступают слёзы о чём-то своём, высечению которых поспособствовал ещё и виски с ананасом. Музыкант лежит тихо и сам не замечает, как этот юноша бледный со взором горящим начинает целовать его в глаза как родного, ложится сверху, прикусывая зубами мочку, вызывая желание легонько провести ногтями по спине, которому Квашонкин подчиняется. - Санька, Санечка, Санюша, - захлёбывается тот в глухой радости, - как я долго тебя ждал, - он нащупывает руку и целует костяшки, - как соскучился… - Лёш, - он переворачивается, переплетает пальцы и поднимает глаза на рыжего, - спой мне… I'm gonna pack up my pain, I been a keepin' in my heart, I'm gonna catch me the fastest train, And make me a brand new start. Долгополов еле слышно сопит и крепче прижимается к рыжему, пока тот гладит его по голове и пропускает сквозь длинные пальцы начавшие отрастать пряди. Квашонкину определённо нужен соавтор для написания пособия «Как быть с Сашей». Вот и Пушкин вовремя нарисовался. Костя слушает на кухне песню о боли, сердце и поезде, пока курьер преодолевает лестничный пролёт, чтобы попасть под ещё более оглушительный снегодождь, чем был до визита к новому знакомому. - Душ сегодня принимать не буду, - заключает Раковских, в чьей голове сейчас играет кристально чистая и звонкая Майя Кристаллинская: А за окном то дождь, то снег, И спать пора, и никак не уснуть. Всё тот же двор, всё тот же смех, И лишь тебя не хватает чуть-чуть. «Ребята, прикиньте, тут есть радио!» - шутит он у себя в голове про свою же голову, такой рекурсивный юмор. Все Саши морозятся одинаково, нет, морозятся не в плане пропадают с радаров, а испытывают на себе капризы погоды. И Раковских выглядит сейчас как существо нечеловеческое. Долгополов, к счастью, возвращается к реалистичному облику по чуть-чуть. - Давай, маленький, - Лёша ласкает лопатки парня мягкой мочалкой. У геля для душа нотки имбиря, и в задорном взгляде Квашонкина сейчас тоже есть что-то пряное. Долгополов выгибается ему навстречу, льнёт грудью и целует влажно-влажно и тепло-тепло. - Ты мой хороший, - полушепчет рыжий, улыбаясь в поцелуй, позволяя безмолвно смотреть на себя, не ожидая красноречия, потому что сейчас Саша хочет касаться, через память рук воспроизводя то, что было между ними. То, что обязательно ещё будет. - Кот! – полухрипло кричит Раковских на дрифтанувшую машину. Чуть не оказавшийся под колёсами бенгалец включает фары, грозно смотря на курьера. - Надо же, чистый какой, - удивляется Саша, наклоняясь к питомцу, - вряд ли уличный. Усатый всё ещё смотрит на него недоверчиво, но всё же решается пару раз щекотнуть усами. - Чей же ты? – Раковских проформы ради чешет подбородок с подрастающей щетиной, а потом замечает ошейник и бирку. И подсвечивает смартфоном, мягко придерживая за загривок. - Не может быть! На бирке значатся координаты пушкинского дома.