Я ни в чём себя не vinyl

Саша не верит в жертвенность и просит друзей перестать говорить: «Васе так повезло с тобой, вы обязательно вывезете». Раковских хотел бы думать, что с ним повезло всем и каждому. Но в какой-то момент он начинает сторониться гудящей толпы, игнорируя выставленные вперёд пятюни. И сам себя путает – теперь ему кажется, что перестанет быть с Медведевым, только если тот совсем что-то радикальное делать начнёт – ну, продавать наркотики или насиловать детей. Раковских жаловался парню, что эмоций в их отношениях – кот наплакал, обвинял в нетусовочности и грозился уйти к тому, кто будет на одной волне. Потом снова и снова находил Женю, сталкиваясь с ним горячими лбами то в общественном транспорте, то в баре, то в спальне на тусовке богемщиков, которые читали мрачные стихи, пили много вермута, и, судя по всему, ели стекло. Богемское. А потом и сам превратился в кота – не в плачущего, а того, который домашнится и клубочится. Костя решил устроить совместный просмотр старинного песенного конкурса, в которым победили «Битлы». Нужно было видеть, как эти двое мигом превратились в некое подобие футбольных болельщиков. И обнимались исступлённо. И как будто перешли на «ты» по-настоящему именно в тот момент. У Саши с Женей на двоих морозно-каштановые кудри, чиркающие огнём глаза-зажигалки и смех, которым можно созывать народные собрания. Не серебряный колокольчик, в общем. Они всегда за любой кипиш, но в перформансы их не берут – там нужны прямоволосые и прямоходящие. Зато у островка богемы в их квартале лучшая группа поддержки в едином и очень радостном лице Раковских и Сидорова. Отношений с блестящебрекетным построить не удаётся – он оказывается замечен с Мишей Кострецовым, сначала в эстетском спектакле, а потом на улице – шли в обнимку, в свободных руках держа луну и солнце из сияющего цветного картона. С Васей они обнимаются, жмутся друг к другу щеками и блаженно улыбаются. Пропагандируют кошачью любовь прямо на лестничной клетке. Уж неизвестно доподлинно, зачем именно Медведев в последнее время наведывается в диспансер, но, похоже, ему там какие-то любовные таблетки дают. Не виагру, а что-то, что возносит над повседневностью не плоть, но душу. - И кто он..а…они? – сбивчиво спрашивает Раковских, считывая двойное дно во взгляде, который вот-вот и станет бездонным. Но пока остаётся стеклянным. Красивым. Но скоро Саше надоедает играть в «разрешите докопаться». Пушкин варит кофе с сиропом блу кюрасао, поглядывая на парня завлекающе, из серии «признайся, захотел». И Раковских мутузит чашку за чашкой, а потом в нём просыпается певческий талант, и он репетирует новоиспечённый хит, схватив Ливси и хлопая его передними лапками друг об друга: «я назову планету именем твоим, планета будет называться просто Пушкин Константин». Костя появляется из-за угла комнаты как гоп-стопщик-интеллигент, откидывает сашину вуаль волос и целует в первый раз. Дотронуться до губ Раковских – всё равно что пригубить коктейль из бокала с сахарной каёмкой.