Разрывая земные цепи

      Музыка отдается в ушах, под закрытыми веками пульсирует красно-фиолетовый свет. Слишком громко, слишком ярко, слишком горячо.       Антон тяжело дышит, жмурится и сильнее впивается пальцами в чужие бедра. Губами — в мягкую, сладковатую кожу у основания шеи. Стонет хрипло, толкается всем телом вперед, вжимая в стекло. Оно прочное, это уже давно выяснили и не раз проверили на практике.       Сережа любит вот так, у окна. Когда кто угодно может увидеть, если поднимет голову.       Ответный стон над ухом подтверждает: да, очень любит. А отросшие ногти, покрытые черным лаком, больно впиваются в шею, говоря: хочет еще, и прямо сейчас.       Антон ведет одной рукой выше и резко тянет пояс халата. Узел развязывается, ткань легко соскальзывает с бледного тела — которое отчаянно выгибается навстречу. С губ срывается непонятный звук, похожий на рычание.       Сережа, как всегда, ничего не носит под халатом.       А еще он нетерпеливо хватается за пуговицы на черном пиджаке Антона, и тот реагирует мгновенно: перехватывает его руки за запястья, заводит наверх, прижимает к стеклу и впервые с момента, как вошел в квартиру, смотрит Сереже в глаза.       У того взгляд шальной, поплывший совсем, голубой радужки почти не видно за расширенными зрачками, да в этом свете ее и нельзя было бы различить.       — Стоять.       Его самого переебывает тем, как низко и хрипло звучит собственный голос. И это при том, что у него-то на такое не стоит — ему бы слушать мягкий, чистый баритон, напевающий в самое ухо. Разумовскому же явно пришлось по вкусу, но виду он старается не подавать, губу прикусывает едва ли не до крови и упорно смотрит прямо в глаза, не мигая.       — Скажи, как ты хочешь сегодня, — выдыхает Антон, коротко облизнув губы. — Быстро, пока я спрашиваю.       В ответ раздается сиплый смех, глаза блестят весело и пьяно — не от алкоголя, Сережа выпить еще не успел. Он подается вперед, снова оказываясь совсем близко, но не касаясь по-настоящему. Чертовка.       — Хочу, чтобы ты не спрашивал, — полушепотом, с чувством, горячо дыша словами прямо в кожу на скуле. — Хочу, чтобы взял прямо так, не снимая своей шикарной одежды. — Сережа коротко лижет кожу на подбородке и перемещается на другую сторону; Антон всё это время не дышит. — Хочу, чтобы трахнул прямо здесь и прямо сейчас, без подготовки и без…       Он не договаривает — Антон, хоть и предпочитает более нежный и вдумчивый секс, уловил мысль. Поэтому халат, и без того держащийся на честном слове, летит на пол бесформенным комком ткани. Антон сильнее сжимает одной рукой тонкие запястья Сережи — оба как раз помещаются в ладони, — а второй подхватывает бедро и закидывает себе на пояс.       Он знает — и видит, — как Сережу ведет от этого контраста: он полностью обнажен и открыт, тогда как партнер с ног до головы закован в одежду. И не в какую-нибудь — в обтягивающий черный костюм, черные же массивные кроссовки, крупную цепь на шее и по нескольку колец на пальцах каждой руки.       Одну — ту, что сжимала изящную ногу — приходится отнять от Сережи, чтобы расстегнуть ширинку и освободить уже колом стоящий член; а потом быстрым движением пробежаться точно между раздвинутых ног, срывая с покусанных губ новый стон.       Антон на секунду тормозит.       — Марго, — командует вполголоса, точно зная, что электронная помощница услышит. — Включи наш плейлист для секса.       — Включаю! — весело отзывается та, а в следующую секунду по телу Сережи пробегает дрожь.       Точно с первыми аккордами вступления.       Антон хмыкает ему в шею, прикусывает пару раз, постепенно подбираясь губами к уху (а пальцами — ко входу).       — Ты представляешь его пальцы? — шепчет, не сдерживая ухмылку, и проникает внутрь сразу двумя. Сережа трепещет, дышит кое-как, хотя еще минуту назад демонстрировал чудеса выдержки. — Он так умело управляется со струнами… Представь, как легко он играл бы на тебе.       Стон оглушает. Хотя казалось бы — не в первый раз.       Антона самого пробирает, не столько музыкой, сколько эмоциями Сережи. Еще бы, слушать акустическую запись и точно знать, какие пальцы ее исполняли. Вспоминать, как ласково они держат гитару, как легко лежат на грифе и как умело изгибаются, зажимая аккорды и цепляя струны… И представлять, как все то же самое они делают с твоим телом.       Антон замечает, что у Сережи закрыты глаза и блаженно приоткрыт рот, и решает не отвлекать его от фантазий — а напротив, подпалить их.       Поэтому принимается осторожно разминать левой рукой запястья и ладони, а правой — активнее разрабатывать Сережу внизу, и плевать, что тот просил без подготовки. Антон уверен, что Олег не стал бы причинять боль.       Он продолжает шептать на ухо, мельком радуясь, что несколько дней не брился — наверняка Сережа с ума теперь сходит.       — Слышишь, как быстро меняются ноты? Соло-гитара — сложный инструмент… Но ты сложнее, правда? А он бы всё равно справился, он же профессионал. Разложил бы тебя на кровати… или прямо на сцене после репетиции, когда все уйдут… Или нет, он бы отвел тебя к своему байку, — Сережа выдыхает шумно, и Антон самодовольно улыбается, продолжая, — и нагнул тебя над сиденьем. А потом стал бы очень… долго… изучать… Пока ты не начнешь умолять. А ты быстро сдашься, верно?       — Сд… Сда… — бормочет тот невнятно, и, когда Антон чуть притормаживает, вдруг выдыхает ему в ухо, тоже шепотом: — Сдавайся.       Тело обдает горячей волной, как из огнемета.       — В твоей войне… ничья, — продолжает, нагло облизывая ушную раковину. Не пытается петь и даже в ритм едва ли попадает, просто шепчет слова, но и этого оказывается достаточно, чтобы в мозгу закоротило. — И я прошу, возвращайся.       Антон, издав гортанный рык, ведет бедрами вперед и одним движением входит, припечатывая Сережу к стеклу. Сережа.       Именно в этот момент композиция, которая играла фоном, а это была минусовка какой-то песни — Антон без вокала их не всегда различает, — завершается. На несколько секунд комната погружается в тишину. И эта тишина больно давила бы на уши, если бы не громкие шлепки тела о тело. Если бы не хрипы и поскуливания Сережи — Сережа — и тяжелое дыхание Антона.       Брюки сползают, Антон чуть шире расставляет ноги и заодно пристраивается еще удобнее, отпускает наверняка затекшие запястья и подхватывает второе бедро, сжимая кончиками пальцев упругие ягодицы.       Следующая песня снова начинается с соло-гитары, и Сережа не стонет даже — хнычет беспомощно и как-то отчаянно. Антон вмиг понимает, в чем дело, сразу прижимается к голому плечу, ведет губами вдоль ключицы — не целует, просто ведет — и прикусывает тонкую косточку. Одновременно он ускоряет движения и сильнее сжимает ладони.       Это, должно быть, срабатывает — ощущение колючей щетины на шее и горячей хватки на заднице выбрасывают из головы Сережи ненужные мысли, помогают прочувствовать именно этот момент. Тот заламывает брови, принимается стонать совсем коротко и высоко, активно подмахивает бедрами — он на грани, и Антон снова отпускает одну руку, чтобы на этот раз переместить ее на член Сережи.       Сережа.       Начинается песня, приятный и сильный голос наполняет комнату.       Антон утыкается в чужое плечо и тоже прикрывает глаза. В лицо лезут слишком длинные волосы, да и в целом, ему куда сложнее представить на месте партнера… того, кого действительно хотелось бы. Он-то от Олега отличается разве что ростом, но в такой позе и это незаметно.       — Представь, — шепчет через силу, — как хорошо он обхватил бы тебя своей ладонью. Как… Как сильно. Немного грубо, наверное, у него же должны быть мозоли на кончиках пальцев, да?..       Сережа согласно мычит что-то и — кончает, хотя Антон был уверен, что ему оставалось еще с минуту. Он замирает, стараясь подавить недовольное сопение и не показать свое разочарование.       Но Сережа быстро всё понимает. Медленно вдыхает и выдыхает несколько раз, успокаивая пульс, а потом сам осторожно соскальзывает со всё ещё напряженного члена; Антон помогает ему опереться на ноги.       В следующий момент Сережа резко дергает его в сторону, разворачивает и впечатывает бедрами в стол. Антон от неожиданности даже не пытается сопротивляться. Потом с него так же ловко стягивают сначала пиджак, затем бадлон — серебряная цепочка падает на оголенную шею, вынуждая вздрогнуть, — а затем и брюки вместе с бельем и кроссовками.       Антон и моргнуть не успевает, как остается перед Сережей таким же голым, в одних только украшениях. Отчего-то это смущает, а когда начинается второй куплет, он и вовсе, по ощущениям, краснеет до самых кончиков ушей.       Сережа хищно ухмыляется, наклоняясь вперед, вынуждая Антона практически лечь на локти, потом проходится широким прикосновением языка от соска до изгиба шеи — выбивая весь воздух из легких, — прикусывает мочку уха и томно протягивает:       — Знаешь, чем отличается оперное пение от эстрадного?       Антон машинально мотает головой — хотя он знает, конечно, он знает, они это уже обсуждали однажды, и тот секс получился, кажется, самым горячим из всех, которые у них были. А потом Антон еще очень долго мастурбировал на тот разговор и те мысли, каждый раз заканчивая через жалкие минуты.       Сережа облизывает второй сосок и переходит к другому уху.       И влажно выдыхает:       — Положением гортани. — Он опускает ладонь вниз и игриво пробегается по стоящему члену Антона, но вместо того, чтобы обхватить посильнее или сжать у основания, он неожиданно заводит руку ниже. А сам продолжает: — Для оперы горло расслабляют… Чтобы оно было максимально открыто.       Сережа легко проводит пальцами между ягодиц, а Сережа из колонок завершает песню одной долгой и громкой нотой. Наверное, Антон мог бы кончить прямо сейчас, если бы его не дернули за плечо, одним движением переворачивая на живот.       Он, честно говоря, не планировал такого расклада — но особо готовиться всё равно нет необходимости, они же буквально вчера…       Мысли распадаются на атомы, потому что Сережа, не медля, входит двумя пальцами и сразу попадает ровно в нужную точку. Прислоняется горячей грудью к напряженной спине и говорит где-то над затылком:       — Он поет оперу, ты же знаешь. Но даже если бы не пел… У него очень и очень разработанное горло. И я уверен, он бы с удовольствием тебя порадовал, прежде чем взять.       Антон никогда не научится улавливать, в какой момент они меняются местами. Почему-то кажется, что он, на самом деле, никогда не бывает в их паре ведущим. Даже когда он трахает Сережу, даже когда делает это грубо и, казалось бы, всё контролирует — это происходит лишь потому, что Сережа позволяет забрать контроль.       И в любой момент может вернуть его себе. Совсем как сейчас.       Они оба лишь играют роли, а на самом деле…       Впрочем, на самом деле всё ещё сложнее, и это последнее, о чем Антону хочется думать в тот момент, когда он чувствует горячий член, наполнивший его за пару коротких движений. Дыхание перехватывает, перед глазами вспышки, а в ушах — желанный голос, поющий что-то про оригами.       Только после нескольких движений в такт мелодии до Антона доходит, что это за песня. И его накрывает. Он уже не может контролировать себя — скулит и стонет, как сучка. Как всего пять минут назад стонал под ним Разумовский.       Тот, словно всё поняв, опять наклоняется над ним, замедляясь и впиваясь коготками в выпирающие лопатки.       — Услышал, да? — шепчет, тоже шепчет, и вот сейчас, когда Антон не видит его лица, не чувствует длинные пряди и не слышит голоса, он так легко может представить…       Еще один жалобный стон срывается с губ. А Сережа — Сережа… — прижимается губами к шее прямо под линией роста волос, совсем вдруг замедляется, почти замирает.       Чтобы под припев продолжить двигаться мягко, мучительно медленно и очень, очень глубоко.       — Каждой клеткой, — одними губами синхронно с песней, — и до вздоха.       Антон жмурится — и на секунду ему кажется, что всё — правда. На секунду фантазия сливается с реальностью, и он чувствует такие правильно нежные прикосновения к себе — снаружи и внутри — и слышит напевающий прямо в ухо голос:       — Я сгораю в твоем теле…       Еще несколько движений. Так правильно, так сладко. Ноги совсем разъезжаются, руки беспомощно хватаются за край стола, а с губ летят уже не стоны — хрипы. Ему нужно совсем чуть-чуть, совсем немного…       — Позови меня, — едва слышно сквозь пронзающую до мурашек музыку. — Позови его.       — Сережа, — послушно шепчет Антон, и его тело как будто пронзают тысячи маленьких иголок. — Сережа!..       Он заканчивается одновременно с песней. В затуманенной голове мелькает глупая мысль, что одновременно с ним. Но с Сережей — своим, Разумовским — точно одновременно.       Они лежат прямо так, на столе, пока начинается следующая песня, но всё тело слишком быстро затекает. Сережа поднимается первым и командует Марго отключить музыку — и правильно, на еще один заход их уже не хватит.       Антон с трудом поднимается на локтях и осторожно выпрямляется, надеясь, что завтра у него не отвалится поясница. Он бросает:       — Марго, свет на ночной режим.       — Уже!       И действительно, свет за секунду приглушается до слабой сине-фиолетовой подсветки. Сережа хмыкает откуда-то с другого конца комнаты.       — Ты ж мой стесняшка.       — Ну извините, — беззлобно фыркает Антон, наконец нормально вставая, и оглядывается в поисках своего халата. Видит только Сережин, так и брошенный у стекла, и идет за ним, чтобы поскорее накинуть на себя хоть что-то. — Не у меня здесь кинк на публичность.       Сережа, продолжая хихикать, подходит к нему с двумя бокалами мартини, протягивает один. Сам он уже нацепил на себя другой халат, черно-золотой. Антон только глазами хлопает, забирая бокал.       — Ты, блин, после двух разов — и то резвее меня. Откуда столько энергии?       В ответ ему хитро подмигивают, но ничего не говорят. Вместо этого Сережа дефилирует обратно к барной стойке, приваливается к ней боком и, уставившись куда-то вдаль за панорамное окно, флегматично выдает:       — А всё-таки жизнь — несправедливая сука.       Антон тяжело вздыхает, отпивает из своего бокала и идет туда же, чтобы встать рядом. Сидеть-то обоим пока некомфортно.       — Ну, знаешь, я стараюсь ценить то, что имею.       — Это завуалированное признание в любви, дорогой? — томно тянет Сережа, запрокинув голову, но оба сразу же смеются. Знают, что он в шутку.       — Нет, ну серьезно. — Антон делает еще один глоток, задумчиво глядя на огни ночного города. Ловит взглядом огонек за огоньком. Тьфу ты, опять одни песни Лазарева в голове. — Мы оба могли бы быть простыми фанаточками и в лучшем случае получить автограф и фотку на память. Или вообще никогда не увидеть их вживую. А мы с тобой видим их по несколько раз в неделю!       — Так-то оно так, — нехотя соглашается Сережа. — Только я-то больше с Серегой общаюсь, продюсер, как никак, а ты в эти моменты остаешься за дверью. Или у меня за спиной — не обижайся.       — Да брось. И всё равно, знаешь… — Он вздыхает. — Лучше так, чем совсем ничего.       Молчат несколько минут.       — Но он мог бы хоть разок на меня посмотреть! — с чувством восклицает Сережа. — Один разок, я что, много прошу?! А там уж я бы нашел, как ему подмигнуть, и повод бы придумал, зачем мне гитарист понадобился… Да я постоянно только на него и пялюсь, Серега уже начинает волноваться за свою карьеру, а он!..       — Вот правда, — неожиданно заводится и Антон, — кто говорит о флирте там всяком, свиданках, чай-кофе-потанцуем?.. Мог бы просто заметить! Я что, пустое место?! Я тоже человек, в конце концов! Хоть бы раз поздоровался, когда я с тобой на встречу прихожу, или, не знаю, хотя бы посмотрел — пусть, как на пустое место, но на меня, а не сквозь! Я понимаю, конечно, что он привык, чтобы на него и девочки, и мальчики слюни пускали, но я всё-таки на шею не вешаюсь и даже за автографом не разу не подошел. А ты знаешь, как мне хотелось!..       Он замолкает. Видит краем глаза протянутый в его сторону бокал и, не глядя, легонько ударяет о него свой.       Выпивают залпом.       Несправедливая — это точно.       А самое забавное, что один известный певец и его скромный гитарист считают точно так же.

— х —

      Арсений замечает этот взгляд издалека.       Взгляд зеленых — отсюда не видно, но он знает — глаз полыхает, искрит и буквально раздевает догола, а еще он мутный, поплывший совсем. Взгляд человека, готового на всё, чтобы получить желаемое.       Арсений замечает его с большим сожалением, потому что этот взгляд направлен не на него. И ладно бы просто на кого-то другого, но из всех возможных людей — разумеется, на Сережу. Кто бы сомневался, блять.       Он усилием поворачивает голову и тоже смотрит на Сережу, который в этот момент продолжает говорить о новых песнях и примерной задумке для номеров под них, и Арсений укоряет себя за невнимательность. Он сейчас на работе, а значит должен сосредоточиться на деле.       Но когда ему в последний раз удавалось обводить Сережу вокруг пальца? Тот знает его, как облупленного. Друзья же. Сука.       — Арс, ты тут? Всё в порядке? — И смотрит еще так внимательно, как будто хочет заглянуть прямо в душу.       «Вот что ты хочешь там увидеть? Что я раз в жизни попытался отвлечься от тебя на другого симпатичного парня, а тот пялится на тебя так, словно хочет раздеть прямо здесь и опуститься на колени?»       Того парня, надо признать, Арсений видит далеко не в первый раз. Судя по черному от воротника до кончиков туфель костюму, по кобуре на ремне, да и банально по тому, как тот всегда ошивается тенью за спиной Разумовского, это его телохранитель.       Охраняет тело.       Сережа — Лазарев, конечно — как-то обмолвился, что охраняет во всех позах и на всех поверхностях. И сразу же поделился своими догадками, что на этом всё: Разумовский с подчиненным спит и даже полуофициально встречается, но больших чувств между ними, на его скромный взгляд, нет.       Сережа рассказывал об этом с нарочитым равнодушием. Как и о том, что у Антона — да, точно, Антон — наверняка есть кто-то еще.       Арсений тогда недоверчиво хмыкнул и теперь может сделать это снова, если кто-то спросит его, имеет ли Лазарев ко всей этой истории самое прямое отношение. Одно только то, как Антон на него таращится, а он сам показательно это игнорирует, говорит о многом.       Такое внимание никак нельзя просто взять и не заметить. И раз Сережа до сих пор ничего с этим не сделал — так или иначе, — значит за этим скрывается нечто большее.       — Да, порядок, — отзывается Арсений и криво ухмыляется.       Взглядом он пытается спросить: ты же видишь, ты тоже видишь, не можешь не? тебе нравится? хочется? кайфуешь от того, какой ты якобы недоступный?       Он до крови прикусывает на языке вопрос: ты же с ним спал, признайся? хоть раз? один единственный? ты же не мог не?       Сережа явно читает в его взгляде что-то, но что именно — черт его знает, он же звезда, он умеет скрывать эмоции, когда хочет. Поэтому спокойно пожимает плечами и возвращается к разговору.       Арсений всё-таки собирает мысли в кулак и внимательно слушает, изучает референсы и наброски других дизайнеров, и лишь пару раз не удерживается — снова бросает взгляд на другой конец студии.       У музыкантов сегодня выходной, так что репетиции нет, зато есть продюсер, который притащил сюда же, в их неформальный офис, парочку пиар-менеджеров и теперь соловьем заливается о вариантах следующей рекламной кампании. И, разумеется, здесь есть его телохранитель.       Который оказывается пойман с поличным за уже не таким томным, но не менее заинтересованным взглядом на Арсения. А точнее, на его обнаженные лодыжки, сейчас выглядывающие между краем брюк и красными ботинками.       Вот это… вот это да.       Это уже интересно.       — …поэтому тут важно, чтобы было удобно двигаться, — продолжает тем временем Сережа. — Я еще поговорю с хореографом, уточню детали. Но ты понимаешь, да, условные джинсы не подойдут.       — Можно кожу, — задумчиво отзывается Арсений, не до конца уверенный, для чего и кому на самом деле это предлагает.       Сережа собирается ответить, но он перебивает:       — Слушай, отвлечемся на пару минут? Я спросить хотел.       — А. Да, хорошо… Кофе?       — Неплохо бы.       Они поднимаются с диванчика, на котором сидели, и перемещаются к кофемашине. Арсений почти физически чувствует на них обоих горящий взгляд, скрываемый очень и очень плохо.       Под шум машины и легкую фоновую музыку Арсений делает шаг ближе к Сереже, чуть наклоняется — игнорируя, как тот стрельнул глазами на его губы — и говорит вполголоса:       — Не хочешь позвать завтра Антона?       «Завтра» — это на закрытую вечеринку, посвященную новой коллекции Арсения, коллаборации с одним российско-канадским брендом. По крайней мере, так прописано в приглашениях; на деле же планируется типичное дружеское мероприятие без участия прессы.       Сережа вопросительно ведет бровью.       — Которого?       — Который телохранитель. — И на всякий случай едва заметно указывает головой в нужную сторону.       — И с чего ты вдруг…       — Ой, давай не сейчас. Я еще помню наш разговор о нем, да и ты видел, как он на тебя пялится? Поговорите об этом, кстати, он же палит всю контору.       Сережа непонимающе хмурит лоб, и — нет, Арсений определенно не хочет сейчас вникать в подробности и узнавать, какой конкретно вид имеет вся эта контора.       — Короче. — Он почти машинально поправляет воротник Сережиной футболки и старается не замечать, как от (не) случайного прикосновения к шее его кожа покрылась мурашками. — Не знаю, что там у вас. Но я сам бы с ним пообщался. Да и без контроля Разумовского будет проще, да?       Арсений подмигивает и отворачивается за напитком. Он-то, в отличие от кофе, совершенно не готов обсуждать это дальше. Не сейчас.       И явно не завтра.       Но, может быть, послезавтра… Утром, если всё сложится удачно хоть в каком-то из возможных раскладов…       Делая первый горький глоток, Арсений наблюдает, как Сережа телепортируется к Разумовскому и заговаривает с ним, как резко вскидывается Антон, приоткрыв рот в изумлении и хлопая глазами, будто услышал что-то совершенно неожиданное. Ну что за прелесть.       Арсений наблюдает, как Сережа начинает сиять мягкой улыбкой, как Антон едва заметно краснеет и тоже улыбается. И как Разумовский прикусывает губу, пытаясь спрятать ответную довольную лыбу.       Еще глоток.       Какая же редкостная бурда.       Арсений смотрит на всё это и не до конца понимает двух вещей: для кого разыгрывается весь этот фарс — и какой именно расклад завтрашнего вечера будет удачным лично для него.