словно на твоем небе недостаточно умирающих звезд

Когда парень с волосами цвета спелой пшеницы медленно наклоняется к нему за поцелуем, Кэйя в ужасе отталкивает его. Подросток никогда не выглядел так, словно у него были какие-либо проблемы с самооценкой, напротив – иногда со стороны он казался слишком самоуверенным. Но сейчас Альберих сам с трудом узнает себя в том напуганном, покрасневшем мальчике с гулко стучащим сердцем в груди. Ему двадцать, у него огрубевшие после нескольких лет игры на гитаре подушечки пальцев и впечатляюще много классической литературы на полках. Кэйе пятнадцать, он делает свои первые успехи в волейболе и у него едва хватает времени и мотивации на чтение. Они были классическим примером параллельных прямых, которые никогда не должны пересечься, но почему-то в середине лета звезды пристально наблюдают за синеволосым подростком, который хочет принять и ответить на этот поцелуй, но так сильно боится облажаться. — Я попробую еще раз, — тихо говорит парень, невесомо касаясь ладонью чужой щеки. Дайнслеф спокойный, умный и заставляет Альбериха искренне смеяться. А еще этот парень бессовестно ворует первый поцелуй Кэйи под светом уличного фонаря, но тот вовсе не против, даже если это кажется до безумия неправильным из-за их большой разницы в возрасте. Плевать он хотел на общество и чужое мнение, когда бабочки в животе приятно щекочут его внутренности и ему так сильно хочется жить. Дома Кэйю серьезно отчитывают за опоздание, но он не может унять счастливой улыбки, засыпая в своей постели и все еще чувствуя касание чужих губ и теплоты длинных пальцев, переплетенных с его собственными. «Ты никогда не целуешь меня первым». Это было безобидное шутливое замечание, но оно, словно кофейный осадок, плотно заседает в голове Кэйи. Они встречаются уже неделю и достаточно много времени проводят вместе, но подросток по-прежнему стесняется проявлять какую-либо инициативу. Ему кажется, что то, как отчаянно он всегда отвечал на любое касание, уже говорило больше, чем нужно. Именно поэтому, крепко прижимая к груди одну из книг Дайнслефа на автобусной остановке, подросток решает действовать раньше, чем все накопившееся сомнения сожрут его изнутри. Кэйя притягивает к себе парня, одной рукой обхватив воротник его футболки. Он стоит на носках и пользуется чужой заминкой, проникая языком в рот. Альберих забегает в нужный автобус прежде, чем сталкивается с общественным осуждением, и прежде, чем его парень может что-то сказать. Теплая улыбка и чужой взгляд полный обожания, который он увидел сквозь пыльное окно общественного транспорта, становятся самыми лучшими и хорошо оберегаемыми воспоминаниями в его сознании.

***

Алый цвет волос Дилюка напоминал ярко горящий огонь, в котором он мог бы с легкость сгореть от стыда, если бы его сознание не было настолько затуманенным. Не стоило соглашаться пить с Тартальей и его друзьями. Они разделили на троих уже две средние бутылки соджу и прямо сейчас Чайльд тянется, чтобы открыть новую. Рагнвиндр был единственным человеком в компании, который рос на домашнем отцовском вине и должен был произвести впечатление своей стойкостью к воздействию алкоголя, но он с грохотом провалился. Тарталья ведет себя не громче обычного, а Розария становится совсем немного более разговорчивой. Они спорят по поводу того, к какому архетипу относятся их общие преподаватели. — Сайрус определенно развлекатель, — заявляет Чайльд, после чего откидывается на стул и скрещивает руки на груди, выглядя при этом как самый самоуверенный человек в помещении. — Потому что он часто ведет себя, как идиот. — Если он недолюбливает тебя, к слову, как большинство преподавателей, то это не делает его идиотом, — закатывает глаза Розария, а затем настаивает: — Тренер! Сегодня Розария выглядела до невозможного уютно: ее длинные прямые волосы были заколоты сзади, несколько передних прядей обрамляли вытянутое лицо, а выпитый алкоголь оставил на щеках легкий румянец. — Дорогая, мой тип личности – развлекатель, поэтому, поверь, я знаю, о чем говорю, — спокойно отвечает Тарталья, складывая руки в замок перед собой на столе. Девушка раздраженно мотает головой и пытается сдуть мешающую прядь волос с лица. Когда Розария прикрывает глаза, на ее кожу падает тень от длинных ресниц, и Дилюк считает, что это по праву можно считать произведением искусства. По ее лицу можно было сказать, что она осталась неубежденной доводимыми аргументами, но с одной вещью была определенно согласна: Тарталья – идиот. Рагвиндр слушает их с до смешного максимально сосредоточенным и серьезным выражением лица, хотя его мысли по-прежнему крутятся вокруг одного синеволосого парня. Единственный вывод, к которому Дилюку дает прийти его состояние: у Кэйи определенно было самое холодное сердце за всю историю человечества. Если оно вообще существовало, конечно. — Мне срочно нужно пообщаться с нормальными людьми, — массирует виски Розария, а потом, заметив кого-то знакомого у выхода, подходит поздороваться. Дилюк чувствует легкую тошноту и головокружение, но все равно не отказывается от предлагаемого Чайльдом нового стаканчика соджу. Он разом опустошает его и кривится от того, как сильно алкоголь обжигает горло. — С тобой все в порядке? — спрашивает его сосед, вопросительно изогнув бровь. Парень поворачивается, полностью сосредоточив свое внимание на первокурснике. Дилюк утыкается лбом в стол и вздыхает. — Он назвал меня тупым, — бормочет Рагнвиндр, даже если остатки его мозга, отвечающие за восприятие информации, понимают, что Тарталья спрашивал вовсе не об этом. Он пьян и ему нужно было это куда-то деть. — Кто? — спрашивает Чайльд и наклоняется ближе, словно готовится услышать самый большой секрет, выглядя при этом весьма озадаченным. — Самый прекрасный парень в мире, — нечленоразборно отвечает Дилюк. — Если он так сказал, значит, вряд ли его можно считать прекрасным, — мягко изрекает Тарталья, слабо улыбаясь и мотая головой. Тон его голоса в этот момент напоминал снисходительного взрослого, разговаривающего с маленьким ребенком. Рагнвиндр даже не пошевелился. — Розария, ты считаешь Дилюка тупым? — громко обращается старшекурсник к вернувшейся девушке. Будь Рагнвиндр в этот момент не таким пьяным, он бы его ударил. Она хмурится, прикладывая палец к подбородку. — Ну, если только в определенных ситуациях, — задумчиво тянет Розария. Все, что может сделать в этот момент Дилюк – устало простонать и спрятать лицо между своих сложенных на столе рук.

***

— Не хочешь приехать? — неуверенно спрашивает женщина. — Мы так давно не виделись… — Да, я думал об этом, — врет Кэйя. У него не было совершенно никакого желания возвращаться домой. — Возможно, на следующих выходных. — Хорошо, — счастливо и неожиданно громко отвечает его мама, а затем немного тише повторяет: — Хорошо. Альберих прикусывает нижнюю губу, мысленно ругая самого себя за эту вредную привычку, и чувствуя себя при этом виноватым. Иногда ему становилось страшно от того, как легко и непринужденно ложь слетала с его языка. — Ты нормально питаешься? — Да, не волнуйся. Повисает неловкая тишина. Парень останавливается возле окна и начинает нетерпеливо стучать по подоконнику. Эмоции очередь редко брали верх над Кэйей, но во время таких разговоров он часто начинал суетиться и не знал куда себя деть. Спустя минуту они прощаются и, нажимая кнопку завершения вызова, Альберих чувствует сильное облегчение. Он оставляет телефон на прикроватной тумбочке, включает настольную лампу и садится за письменный стол, попутно включая свой ноутбук. Первым делом парень отвечает на сообщения Джин и организационные вопросы некоторых своих однокурсников, а затем садится за свою научную работу. Кэйя решает, что ответит на остальные сообщения позже. Спустя два часа работы, его стол превращается в гору из книг и заметок, его глаза начинают болеть, а виски – стучать от перенапряжения. На сегодня, пожалуй, хватит. Он начинает убирать и резко останавливается, широко распахнув глаза, когда кто-то с обратной стороны начинает дергать ручку его двери. Какого черта? Кэйя ждет еще какое-то время, надеясь, что этот человек уйдет или хотя бы додумается постучать, как делают все нормальные люди, но это не прекращается и только больше злит его. — Какого… — раздраженно начинает Кэйя, резко открыв дверь, но его тут же затыкают грубым поцелуем и проталкивают обратно в комнату. С него мигом вышибает весь воздух и, казалось, он учится заново дышать, жадно вбирая его через нос. Когда Альберих отходит от шока, он чувствует на чужом языке сильный вкус крепкого алкоголя и видит прикрытые глаза Дилюка. Он довольно прямолинейно отталкивает от себя младшего парня, оставляя свои руки на его плечах для сохранения дистанции. Ладони Рагнвиндра по-собственнически обхватывают чужую талию, и он выглядит искренне удивленным отказом. — Что ты здесь делаешь? — серьезно спрашивает Кэйя, хотя и понимает, что ничего не добьется от него в таком состоянии. — Я хочу тебя, — выдыхает Дилюк, обдавая своим горячим дыханием шею Альбериха. — Уходи, — холодно говорит старший. Он не просит, он приказывает. Кэйя хватает запястья Дилюка, убирая его руки со своего тела, но тот, кажется, не обращает на это совсем никакого внимания, продолжая оставлять на шее влажные поцелуи. — Ну же, трахни меня, Кэйя, — шепчет Рагнвиндр, прикусывая мочку его уха. Пользуясь шоком Альбериха, Дилюк освобождает одну руку и оттягивает резинку домашних спортивных штанов парня. В самом деле, что за хуйня? — Дилюк, — предупреждает Кэйя, но он полностью игнорирует его и начинает уверенно вести к кровати. Альберих оказывается зажатым между кроватью и Дилюком, когда тот садится сверху, начиная тереться об него. Кэйя не может ничего сделать, потому что младший был сильнее и больше него, поэтому он просто лежит, пытаясь придумать, как успокоить его. Рагнвиндр снова целует его и больно кусает за нижнюю губу, когда замечает, что старший парень не отвечает. — Пожалуйста, — хнычет Дилюк ему прямо в губы, практически умоляя, после чего совсем тихо повторяет куда-то в сгиб шеи Альбериха: — Пожалуйста… — Ладно, — соглашается Кэйя. Может, Рагнвиндр и был пьян, но он, кажется, искренне верит в это. — Будь хорошим мальчиком и подожди меня, я сейчас вернусь. Младший неуверенно кивает и садится на край кровати. Альберих дарит ему последнюю дерзкую улыбку перед тем, как уходит в ванную, тихо покрутив замок. Кэйя не уверен в том, сколько времени прошло, но он, обессиленный и уставший, засыпает на холодном полу, опираясь спиной о стену. Когда он просыпается, Дилюк крепко спит на краю его кровати. За окном уже начинает светлеть.

***

Дилюк с трудом открывает глаза, чувствуя себя безумно уставшим, несмотря на то, что он только проснулся. Во рту горький и противный привкус, из-за чего его тут же затошнило. Голова кружилась, даже если он все еще лежал в кровати. Безумно хотелось пить. Во всем общежитии, в каждой комнате был одинаковый ремонт, поэтому Рагнвиндр сначала был уверен, что разглядывал свой собственный потолок. Когда воспоминания прошлой ночи начали мелькать обрывками в его голове, он пришел в ужас. Кэйя сидел на другой стороне кровати, что-то печатая в своем ноутбуке и совсем не обращая на него внимания. У него опухшие глаза, глубокие синяки под ними и небрежно завязанные волосы, а на нем – растянутая серая футболка, спадающая на правом плече. Чувствуя себя донельзя паршиво, Дилюк все же разрешает себе мельком подумать о том, каким этот парень оставался красивым даже в таком состоянии. На прикроватной тумбочке не было ни воды, ни уж, тем более, каких-либо таблеток. Можно было подумать, что Альберих просто не успел, но младший был уверен, что он даже не планировал заботиться о нем сегодняшним утром. В какой-то мере это было справедливо. Рагнвиндр молча поднимается и дает себе немного времени, когда в его глазах резко темнеет. — Мы переспали? — спрашивает Дилюк, ненавидя то, как его голос дрогнул в этот момент. Он тихо покашлял и остался сидеть в том же положении – спиной к Кэйе. — Я ничего не сделал, — безэмоционально ответил Альберих. — Спасибо. В его словах не было и капли благодарности. Комната погрузилась в полную тишину всего на несколько секунд, после чего стук по кнопкам клавиатуры возобновился. Парень направился к выходу, мысленно отмечая отсутствие свойственного после секса дискомфорта. Когда его рука опустилась на дверную ручку, Дилюк остановился и снова посмотрел на Альбериха. Кэйа, видимо, ощутив это, глубоко вздохнул и незаинтересованно поднял на него глаза. Впервые в обоих взглядах одновременно сквозил мороз. — Потому что утром я бы жалел об этом, — тихо говорит Дилюк, неслышно прикрывая за собой дверь.