словно на твоем небе недостаточно умирающих звезд

Дней, когда Тарталья посещал ночные клубы, было не так уж и много. Каждый раз Чайльд ходил туда со своими знакомыми и, не смотря на широкую от уха до уха улыбку, которая, словно приклеенная, сопровождала его всю ночь, после возвращения домой он устало падал на кровать и жалел свое потраченное впустую время. Это отличное место для того, чтобы найти кого-то на один раз, но в этом не было ничего интересного. В баре было относительно тихо и спокойно. Освещение, напоминающее золотые блики заката, и алкоголь, щедро дарящий ощущение расслабленности, могли заключить любого уставшего после тяжелого дня человека в свои теплые объятия. И Тарталья первое время добровольно тянул к ним свои руки. Он может позволить себе сидеть посреди недели в начале первого в богом забытом баре с не самой лучшей и вполне возможно разбавленной выпивкой, выбирая кого следующим потопит поцелуем в губы. Благодаря своему естественному очарованию, времени на то, чтобы научиться мило хлопать ресницами, дарить свое ложное полное внимание и пьяно смеяться над каждой нелепой шуткой, ушло ничтожно мало. Он поворачивается и едва заметно наклоняется, чтобы оказаться еще ближе к парню с черными короткими волосами, запахом водки и кучей серебряных цепей на тонкой шее. Не смотря на его явное желание выглядеть старше, было заметно, что тот совсем недавно окончил школу. Удивительно, насколько увлеченным банальным рассказом о битниках казался в этот момент Чайльд. Его глаза полны фальшивого блеска, но все равно завораживают как оптический хрусталь. Тарталья улыбается, когда нужно, постепенно увеличивает частоту своих «случайных» касаний, задает много личных вопросов (список которых уже давно стал стандартным) и использует смущающее «дорогой» или «милый» в своих обращениях. Мужчина, сидящий дальше за барной стойкой, горько усмехается себе в стакан, слыша очередное милое прозвище. Тарталья никогда не запоминает имена. Вскоре брюнет поднимается, его рука слишком развязно ложится на чужую талию, а сам он что-то с хищной улыбкой шепчет на ухо старшему. — Не задерживайся, — тянет Тарталья, многозначительно улыбаясь в ответ. Чайльд провожает игривым взглядом отлучившегося парня и совсем тихо облегченно вздыхает, как только он пропадает из виду. Студент залпом допивает содержимое своего стакана. — Что-то новенькое, — добродушно комментирует мужчина. — Сегодня у меня подходящее настроение для таких парней как он, — объясняет Чайльд, беззаботно пожимая плечами. Он даже не поворачивается, чтобы увидеть своего собеседника. У него глубокий и низкий голос, глаза с оттенком медового виски и до безумия изящные кисти рук. Тарталья ненавидит тот факт, что он никак не может выбросить эти образы у себя из памяти. — Мальчиков? — уточняет Чжун Ли, поднимая брови с наигранным удивлением. Ответом на вопрос служит громкое фырканье Тартальи. — Может быть, — все равно зачем-то задумчиво тянет он. — Но, знаешь, я думаю, что ты тоже вполне подойдешь. Парень впервые за вечер смотрит на него, высоко подняв подбородок. Холод его улыбки мог сковать льдом адское пекло. Чжун Ли тихо смеется, опустив взгляд в стакан. Он кивает скорее самому себе, делает маленький глоток алкоголя и отдает деньги бармену. На рукавах его легкой коричневой рубашки остались белые разводы от мела, а на руке были недорогие, уже изрядно потертые часы, которые мужчина носил скорее для удобства. Если присмотреться, можно увидеть едва заметный прокол в ухе. — Хорошего вечера, Тарталья, — вежливо прощается он. Чжун Ли засовывает руку в карман своих брюк и оборачивается, неспешно направляясь к выходу. — Не могу пожелать того же. Он неосознанно сжимает кулак с такой силой, что в нижней части внутренней стороны ладони остаются четыре четких красных следа в виде полукруга. Тарталья неизменно и так хорошо играет на чужих нервах, но почему-то каждый раз видя в ответ снисходительную улыбку, чувствует себя побежденным.

***

Их переписка в основном состоит из коротких и довольно редких сообщений, где они договариваются о времени. Как и ожидалось, никаких других тем для общения они не затрагивали. Если, конечно, грязные разговоры во время секса вообще можно было назвать общением. Когда злость и обида на Кэйю отошла на задний план, Дилюк старательно пытается убедить себя в том, что он охладел к нему. Как можно испытывать какие-либо чувства к человеку, которого он совсем не знает? В конце концов, знания о расположении родимых пятен и давних шрамов на чужой смуглой коже не такие уж ценные, как внимание и ответы на хотя бы самые банальные вопросы. Обычно Альберих пишет ему после занятий и, если это не мешает планам Дилюка (а зачастую это как раз-таки идеально вписывается в его распорядок дня), он соглашается. С появлением графика тренировок свободного времени становится меньше, но до появления семинаров оно все равно было в достатке. Телефон лежит экраном вниз и неприятно вибрирует на поверхности обеденного стола, на секунду прерывая разговор их компании. Дилюк проверяет уведомления, стараясь и дальше внимательно слушать своих друзей. Он хмурится, когда видит новое сообщение от Кэйи, невольно бросая взгляд на столик, за которым тот сидел с другими членами студенческого совета. — Привет, — здоровается брюнет, мгновенно привлекая к себе все внимание. Он неловко переминается с ноги на ногу и старается выглядеть непринужденно, но его нервная улыбка лишь вызывает желание успокаивающе похлопать того по плечу. Парень был среднего роста и из-за легкой сутулости казался еще ниже. Острые ключицы, четко выступавшие под натянутой кожей, еще сильнее подчеркивали его худобу. Тарталья опускает голову и шепчет короткие ругательства, которые Дилюк сидевший совсем рядом мог с трудом разобрать. Чайльд довольно быстро меняется в лице и, на первый взгляд, очень дружелюбно улыбается подошедшему парню, что заставляет Рагнвиндра впервые задуматься о том, как хорошо этот человек умел подстраиваться под ситуацию. Он извиняется перед Розарией и своим соседом, а потом, несильно обхватив чужое предплечье, уводит брюнета к выходу из столовой. Дилюк еще какое-то время наблюдает за их напряженным разговором, но, быстро утратив к этому интерес, снова отвлекается на свой телефон и печатает ответ. Как только Рагнвиндр отправляет сообщение, Кэйя оборачивается в его сторону и они всего на секунду встречаются взглядами. Альберих вовлечен в разговор с другими студентами, у него расслабленное выражение лица, голова склонена вбок, и лишь слегка скошенный угол зрения и губы, дрогнувшие в загадочной улыбке, выдают его заинтересованность в чем-то другом. Сердце Дилюка пропускает несколько быстрых ударов, после чего ему начинает казаться, будто температура воздуха резко поднялась слишком высоко для и без того жаркого дня. За такое короткое время перед ним уже начали вырисовываться плюсы и минусы их с Кэйей «отношений», но такие мимолетные взгляды, заставляющие чувствовать себя так, словно они делят безумно важный секрет на двоих, определенно нравились Рагнвиндру практически наравне с долгими, глубокими поцелуями за закрытыми дверьми. Розария выглядит скучающе, уже в привычном жесте подперев голову рукой и практически гипнотизируя остатки своего холодного травяного чая. Между ними повисает неловкая тишина, ведь они впервые остаются наедине, и Дилюк начинает судорожно придумывать темы для разговора. — Один из тех парней?.. — начинает первокурсник, после чего задумывается на минуту, словно пытается подобрать слова. — С «проволокой во взгляде»? Девушка не может сдержать тихого, короткого смеха, вспоминая их с Тартальей первый разговор при Дилюке. Она пожимает плечами и загадочно отвечает, вновь находя взглядом двух парней: — Как знать. — Что это вообще значит? — Скажем так: у него безумно плохой вкус на парней. Тарталья относится к тому типу людей, которые при виде надписи «открывать здесь» на упаковке полностью ее проигнорируют, из-за чего потеряют половину содержимого, но все равно будут делать так снова и снова. Дилюк понимающе кивает. Объяснение Розарии, как всегда, было несколько уклончивым, и Рагнвиндр подозревает, что это вызвано нежеланием обсуждать личную жизнь своего друга с кем-то посторонним, поэтому больше ничего не спрашивает, несмотря на растущее замешательство. Тарталья возвращается и оживляет своим присутствием непринужденные разговоры за их столиком. Наблюдая за веселыми выражениями лиц своих собеседников и посмеиваясь с очередной абсурдной шутки, брошенной Чайльдом, Дилюк все равно не может выбросить из головы усталые и печальные глаза своего соседа, которые он тайно замечал несколько раз глубокой ночью.

***

Когда Кэйя открывает дверь, Дилюк впервые за долгое время видит смущение на его лице. Альберих хватает его за запястье и быстро затаскивает в комнату. — Не думал, что ты сегодня придешь, — говорит он и в подтверждение своим словам проверяет время на телефоне. Иногда ребята из волейбольной команды слишком не вовремя проявляют интерес к Дилюку. На самом деле, понять, что Кэйя уже никого ждал, было достаточно легко: множество раскрытых на определенных страницах книг, распечатанных статей и тетрадей с заметками на цветных стикерах были хаотично разбросаны на рабочем столе и кровати. Комната освещалась только желтоватым светом настольной лампы и тусклым свечением экрана ноутбука. Стоял легкий запах кофе, из-за которого Рагнвиндр заметил полупустую зеленую чашку на подоконнике. Старшекурсник начал быстро освобождать место на кровати, небрежно скидывая свои вещи на прикроватную тумбочку. Дилюк старался запомнить этот домашний и уютный образ растрепанного парня с выбившимися передними прядями, которые тот старательно пытался заправить за ухо, и футболкой с большим вырезом, который так удачно открывал вид на острые ключицы. В этот самый момент, когда они даже не начали прикасаться друг к другу, Рагнвиндр понял, что хочет попробовать что-то новое. Он хочет попробовать Кэйю. Альберих снимает с себя футболку и не глядя бросает ее на стул. Она с большим трудом удерживается на спинке. Не смотря на то, как непривычно видеть идеальную комнату парня, в которой никогда не было и намека на бардак, в таком состоянии, все, на чем может сосредоточиться Дилюк – слишком низко опущенные штаны, пояс которых находился прямо под тазовыми косточками. Собственная футболка Рагнвиндра безразлично оказывается на полу, он измеряет расстояние между ними двумя большими шагами и припадает губами к ямке между ключицей и шеей. Старший кажется сбитым с толку, изначально ожидая поцелуй, и только подтверждает это удивленным вздохом, когда Дилюк проводит языком по теплой коже. Сегодня Кэйя непривычно рассеянный, каждое его движение – спокойное из-за усталости. Дилюк не знает, в чем дело, но все это в результате дарит ему податливое тело в его руках, что не может не заводить еще сильнее. Пальцы младшего проникают в чужие штаны и он разрешает себе обхватить ладонью задницу Альбериха. На нем не было нижнего белья и почему-то от осознания этого, Дилюк ведет себя непривычно самоуверенно. Он настойчиво целует Кэйю в губы и одной рукой приспускает его штаны. Старший стонет прямо в рот Рагнвиндру, когда неожиданно упирается в край стола. Дилюк медленно обводит колечко мышц кончиком пальца, после чего хмурится, когда его запястье грубо перехватывают. — Нет, — слабо выдыхает Кэйя. Рагнвиндр пробует высвободить руку, но крепкая хватка только усиливается, едва давая пошевелиться. — Почему? Я хочу тебя. Он даже не подозревал до этого самого момента, что будет настолько сильно огорчен отказом. Но смятение на лице старшего оставляет маленькую надежду внутри него живой. Дилюк слишком быстро и рвано водит сухой левой рукой по члену Кэйи. Он тихо шипит, но не двигается. Это ощущается как самая невозможная, подкашивающая ноги смесь удовольствия и боли. Внезапно становится как-то пусто и холодно без чужих касаний, из-за чего Альберих едва удерживает разочарованное, умоляющее хныканье. — Или я уйду, — ставит условие Дилюк. Он опирается своими ладонями о стол по обе стороны от бедер Кэйи и немного наклоняется, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Альберих ищет намек на шутку на его лице и нервно смеется, когда не находит. Его загнали в угол. Первокурсник отстраняется, чтобы уйти, а Кэйя необдуманно останавливает его, вновь обхватив чужое запястье. Он мысленно благодарит плохое освещение за возможность скрыть смущение, вызванное собственными поступками. — В таком виде? — нагло улыбается Альберих, бросая многозначительный взгляд на внушающую выпуклость в штанах Дилюка. Пользуясь минутной заминкой, Кэйя касается его губ и уверенно ведет парня к кровати. Почему-то этот поцелуй, вопреки уже не такой явной горечи от кофе, оставляет на кончике языка сладкое, приторное послевкусие. Кэйя упирается ладонями в плечи Дилюка, заставляя его сесть на край кровати. Он слабо подчиняется. Его глаза широко распахиваются, когда Альберих опускается на колени, обхватывает зубами ширинку на джинсах и тянет ее вниз. К своему удивлению, Рагнвиндр сам помогает избавиться от оставшейся одежды, будучи слишком зацикленным в этот момент на стоящем между его разведенных ног парне. Старший слишком показательно и медленно проводит языком по всей длинне, после чего отстраняется. Иногда это было просто смешно – то, с какой легкостью он заставлял Дилюка чувствовать себя вознесенным только для того, чтобы потом безжалостно утащить его на самый низ. — Я разрешу тебе доминировать над собой, если это то, чего ты хочешь, — спокойно говорит он, сразу же заглатывая половину. Он двигает головой всего раз, после чего с громким, характерным звуком выпускает член изо рта. — Но с некоторыми ограничениями. Невесомое касание подушечек тонких пальцев между его ягодиц служит негласным объяснением. Рагнвиндр прикрывает глаза и тяжело вздыхает. Это была самая настоящая иллюзия подчинения, но, даже прекрасно осознавая это, Дилюк собирался воспользоваться этим. Он запускает пальцы в голубые волосы и грубо притягивает к себе. Кэйя даже не пытается спрятать победную улыбку перед тем, как обхватывает губами головку. То, как нахально Альберих смотрел на него из-под своих длинных светлых ресниц даже в такой ситуации, просто раздражало. Кэйя двигает головой, заглатывая лишь половину. Он помогает себе правой рукой, в то время как левая совсем легко и скорее неосознанно сжимает нежную кожу на бедре Дилюка. Насколько неправильным было считать парня с такой порочной красотой и трагедией в каждом касании самым настоящим и изысканным творением Эдема? Ощущение чужого пальца возле своего входа приводит Рагнвиндра в себя, но он не двигается. — Кэйя, убери руки. Голос Дилюка звучит холодно и уверенно, а слова – не как просьба. Приказ. От младшего не скрылось, как начал ерзать на полу Альберих в попытке получить хоть каплю трения, когда тот параллельно с этим послушно убрал руку. — Эту тоже, — сказал Дилюк, взглядом указывая на ладонь, которая обхватывала его член. Альберих покорно заводит руки за спину и затуманенными глазами смотрит на парня перед собой, продолжая стоять на коленях. В один момент все самые смелые подростковые фантазии стали явно, и Рагнвиндр до ужаса боится утонуть в этом чувстве. Дилюк проводит большим пальцем по влажным из-за слюны губам Кэйи и с восхищением наблюдает за тем, как он берет его в рот. Этого мало. Рагнвиндр хватает старшего за волосы на затылке и подталкивает продолжить начатое. Стоит отдать Альбериху должное – ему почти удалось скрыть то, как тяжело работать без руки и опоры. Все, что сейчас у него есть – это Дилюк, который направляет его во всех действиях. Рагнвиндр постепенно наращивает темп и, сделав достаточно глубокий толчок, упираясь головкой в стенку горла, начинает переживать. В глазах Кэйи стоят слезы, а по подбородку безобразно стекает слюна. Его стон отдается приятной вибрацией. Первокурсник на мгновение перестает дышать от внезапного осознания: Альбериху безумно нравилось то, как с ним сейчас обращались. Дилюк продолжает глубоко толкаться и чувствует, что если так продолжится, он не протянет долго, поэтому он слишком резко дергает Кэйю назад. Он наклоняется и грязно целует его прежде, чем успеет уловить удивление в его глазах. Альберих неуверенно кладет свою ладонь на затылок парня, углубляя поцелуй. Единственная позиция, в которой Рагнвиндр мог представить себе возможным иметь контроль над Кэйей и дальше – сверху. Они никогда раньше не пробовали этого, но Дилюк пытается затолкнуть свое смущение подальше, когда с помощью предоставленной смазки растягивает себя сразу двумя пальцами. В этот момент Альберих оставляет легкие поцелуи на груди и плечах младшего парня. Это заставляет Рагнвиндра чувствовать себя увереннее. Кэйя сильно прикусывает нижнюю губу и до побеления костяшек сжимает свои кулаки, которые практически невесомо касаются талии нависшего над ним Дилюка. Было видно, каких усилий ему стоило сдерживаться, когда первогодка медленно ввел в себя головку. Рагнвиндр не спешит, давая себе время привыкнуть, потому что в такой позе угол проникновения еще глубже, чем обычно. У старшего немного худощавое телосложение, но бывшие занятия спортом оставили на нем свой отпечаток в виде едва заметных очертаний кубиков пресса, на которые первогодка невольно засматривается. Его взгляд падает на место, где их тела соединяются и его член соприкасается с подтянутым животом Альбериха, и он без стеснения рассматривает это немного дольше, чем стоит. Когда Дилюк начинает двигаться, ища нужный угол и подбирая удобный для него темп, он ловит первый громкий стон Кэйи своими губами. Рагнвиндр находит опору в чужих плечах, а старший парень опускает голову, обдавая горячим дыханием после каждого тяжелого выдоха молочную кожу на груди. Дилюк аккуратно обхватывает пальцами подбородок, но Альберих продолжает упорно смотреть вниз. — Посмотри на меня. Дилюк знает, что позже будет ненавидеть себя за то, что сам подтолкнул их к зрительному контакту во время секса, потому что прямо сейчас он начинает наивно забывать о том, что между ними ничего нет и не будет. Рагнвиндр разрешает себе обвинять во всем чистые голубые глаза напротив ровно до тех пор, пока все не закончится. Желание борется с посторонней в этих отношениях нежностью. Рагнвиндр двигается быстро и уверенно, с его рта срываются короткие и тихие стоны, и, даже если он уже давно отвел свой взгляд в сторону, Кэйя продолжает смотреть. Младший начинает задыхаться, когда Альберих насаживает его на свой член и глубоко толкается вверх, потому что это так хорошо. Старшекурсник размазывает выступившую смазку по длинне Рагнвиндра и быстро двигает рукой. Желание одновременно толкаться в кулак и опускаться на член разрывает его. Если закрыть глаза, то можно представить, что на месте пальцев, плотно обхватывающих его, находится Кэйя. Они кончают практически одновременно, Дилюк отчетливо чувствует в себе пульсацию члена Альбериха и протяжно стонет. Когда он начинает приходить в себя, замечает на лице напротив несколько белых капель, по которым проводит пальцем. Его глаза расширяются, когда он наблюдает за тем, как Кэйя все слизывает. Дилюк обессиленно падает на свободную половину кровати и тяжело дышит. Альберих снимает презерватив и, завязав его, лениво оставляет на полу, продолжая лежать на своем месте. Они оба потные и выглядят как самое настоящее воплощение созвездий, ставших на свои места. — На секунду мне показалось, что я умру, — выдыхает Рагнвиндр, не особо заботясь о том, как глупо это могло звучать. Вмиг накатила сильная сонливость. Кэйя тихо и хрипло засмеялся: — Так вот почему это называют маленькой смертью. Альберих все же поднимается и уходит в ванную, оставляя на какое-то время Дилюка в одиночестве. Из-под тяжелых век его взгляд случайно зацепляется за оставленные Кэйей заметки на тумбочке, которые он зачем-то пытается разобрать даже при таком плохом освещении. — Дилюк, — предупредил Альберих. Рагнвиндр вздрогнул от неожиданности, потому что Кэйя передвигался слишком тихо, а его голос, на удивление, был полон сил. Дилюк поднял руки вверх в знак капитуляции и откинулся обратно на подушки. — Мне просто любопытно, что ты в этом находишь. Античная литература вызывала во мне слабый интерес в школе. Бесконечные войны, юношеский максимализм, размытые понятия верности, любви и семьи – это так и осталось вне моего понимания. — Ты хочешь сказать, что сейчас эти понятия более четкие? — спрашивает Кэйя. Он садится на край кровати и протягивает Дилюку влажное полотенце. Младший немного озадачен тем, что Альберих решил продолжить разговор. Он списывает все на сильную усталость парня и, возможно, его собственным неравнодушием к этой теме. — Античное мышление во многом отличается от нашего, поэтому оно так сложно для понимания. Многие мифы можно трактовать совершенно по-разному. Под другим углом даже юношеский максимализм, как ты выразился, сменяется наказанием за чужие грехи. — Не припомню такой заинтересованности в этом в школьные годы. Только после сказанного Дилюк испугался, что только разозлит Кэйю этим сравнением. Старший уже неоднократно показывал свою неприязнь к упоминанию своего прошлого. — Просто рано или поздно вся литература приводит к истокам, — уклончиво ответил он, пожимая плечами. Рагнвиндр осознанно засматривается на изысканный профиль парня, отмечая про себя как удачно и мягко тени ложатся под каждым изгибом его лица. На самом деле, когда Дилюк впервые случайно узнал из чужого разговора о выборе Кэйей факультета филологии, он сильно удивился, потому что это никак не вязалось у него с образом активного, яркого и громкого подростка, которым тот и являлся. Если это еще служило объяснением такого обильного количества древнегреческой литературы для ссылок в научных статьях и другого рода работах по его специальности, то многое по-прежнему вызывало вопросы. — Но ты должен согласиться, что боги – самые худшие родители, и это утверждение вовсе не размытое, — говорит Дилюк, удивляясь бесследно пропавшей усталости. — Да, довольно дерьмовые, — неожиданно соглашается Альберих. На его губах появляется кривая усмешка.

***

Иногда Кэйе кажется, что он проводит в доме Дайнслейфа намного больше времени, чем в своем собственном, но каждый раз, когда он переступает порог и садится на автобус, он осознает до чего это абсурдное ощущение. Постепенно уход чувствуется как что-то невыносимо тяжелое, опадающее на самое дно души и отравляющее изнутри ожиданием. Они обсуждают прочитанные книги до смешного поверхностно, но Альберих все равно находит для себя что-то интересное в их бессмысленных дискуссиях. Кэйя невинно посмеивается над наличием двух романов Джона Грина в шкафу Дайнслейфа и спустя какое-то время узнает, что, на самом деле, он прочитал всего несколько произведений классической литературы, а его любимый автор – Стивен Кинг. — Я хочу выглядеть интеллектуалом в глазах окружающих. Никому ни за что не рассказывай о том, что ты здесь узнал, — с напускной серьезностью говорит парень, закрывая ладонью рот звонко смеявшемуся подростку. Их лица находятся настолько близко, что еще немного – и они запросто соприкоснутся кончиками носа. В этот момент две пары голубых глаз заключают негласную и нелепую договоренность, которая каким-то образом придает их секрету необычайной значимости. Это была красная нить, которая еще сильнее и плотнее затягивалась узлом вокруг их запястий. В среднем на прочтение относительно небольшой книги у Кэйи уходит пять дней. Многое зависело от написания и уровня восприятия информации, но все равно невозможно было сказать, что подросток читает слишком медленно. Альберих прячет книги Дайнслейфа на самом дне своих полок в тумбочке и читает только тогда, когда находится дома один. Просто потому что не хочет никому объяснять, где он их берет. Подросток очень бережно относится к каждой взятой у парня вещи. Он оставляет на полях заметки карандашом и надеется, что когда-то при прочтении Дайнслейф обратит на них внимание. Это останется навязчивым или приятным напоминанием о нем, когда если их пути разойдутся. У его парня замечательная мама, и Кэйе очень стыдно за то, что они врут ей, что подростку уже шестнадцать. Альберих редко смущался, но чуть позже он приходит к выводу, что эта семья наделена какой-то сверхъестественной способностью с легкостью обескураживать его, казалось, одним своим присутствием. В хорошем смысле, разумеется. Дайнслейф целует его грудь и оставляет небольшие засосы в невидных местах, когда они остаются одни. Обычно сразу же после этого он дает Кэйе одну из своих футболок и они смотрят посредственные боевики или играют в видео-игры. Однажды во время этого парень фотографирует его. Альберих краснеет, разглядывая собственное фото, и еще долго предпринимает отчаянные попытки удалить его с чужого телефона. Старший часто играет ему на гитаре и обещает когда-то научить его, а Кэйя просто боится облажаться перед ним. Именно перед ним. Он никогда не прикасается к музыкальным инструментам парня и всегда тихо смеется над его ужасным пением, обнимая того со спины. Постепенно Дайн заменяет собой любое значение слова «дом». Иногда они целуются слишком быстро, рвано и страстно, а их тела прижимаются до безумия отчаянно. В момент, когда все начинает заходить дальше, Кэйя в ужасе останавливает их. Дайнслейф не скрывает своего разочарования, но слабо соглашается. До определенного момента. — У меня есть свои потребности и, если ты не будешь ничего делать, мне придется найти кого-то другого. Они впервые ссорятся по-настоящему, потому что Дайнслейф начинает давить на него и не всегда подбирает правильные слова. В конечном итоге это становится главным толчком к тому, чтобы Кэйя переступил через себя. Альберих впервые в жизни напивается, чтобы заглушить стресс и неловкость, показывая свое голое тело и отдавая частичный контроль над ним другому человеку. Дайнслейф неодобрительно косится на подростка, покупая ему алкоголь, но обещает следить за его состоянием. Кэйя не чувствовал ничего, кроме стыда, боли и легкого жжения после. — Тебя никто не трогал здесь до этого? — Нет. — Даже ты сам? — Никто. Дайнслейф дарит Альбериху белые лилии, а он немигающим, пустым взглядом долго рассматривает длинные темно-зеленые стебли в чужих руках. «Я не знал, какие тебе нравятся». До этого самого момента Кэйя и сам не задумывался об этом, потому что мальчикам обычно не дарят цветы. Он задумывается над тем, чтобы выбросить их или отдать другому человеку, потому что страх открытия не только своей ориентации, но и отношений с парнем, старше него на несколько лет, перед семьей сковывал тело и вводил подростка в самое настоящее и жуткое оцепенение. Но ему удается незаметно пронести цветы домой. Лилии живут ровно неделю в шкафу Кэйи в одолженной у Дилюка вазе. В один из нечастых ночных разговоров по телефону Дайнслейф ломается и хочет узнать о травмах Альбериха в ответ. Чувствуя себя разбитыми и опустошенными после тяжелого диалога, они признаются друг другу в любви ровно в четыре утра, засыпая после этого со смешанными чувствами. В последний день лета Кэйя дарит свою девственность парню с золотом в волосах и чистым безоблачным небом в глазах, потому что ему слишком сложно выражать свои чувства словами, но даже вопреки этому их все равно было бы недостаточно. Он забывается ровно настолько, что вместо обещанной, честной половины, отдает всю свою душу в руки человеку, который никогда не клялся, что будет ее бережно защищать.