увидят, придут и протянут ладони

У Игоря в квартире ужасная духота. Они развешивают сиротливо мокрые насквозь носки и Сережину свисающую жалким комком пряжи шапку на углу шпарящих вовсю древних батарей. Для джинсов место находится только на кухне – и Олег отпускает мрачную шутку про то, что Игорь точно их на мороз выгонит без сожалений, если придет и без штанов увидит. Чая в громовском доме не находится – только странный растворимый кофе, больше похожий на порох, ради странного эксперимента сложенный в симпатичную баночку. – Я чувствую себя неловко, – сообщает Сережа весело. Они устраиваются на диване после обеда, состоящего из сомнительного кофе из одной чашки – второй у Игоря просто нет – и странных бутербродов – ломоть колбасы вместо хлеба и колбаса сверху – и смотрят в грязный потолок, подложив руки под головы. – Это какой-то хаос, скажи, Олеж? Сюрреализм. Были бы на нас хотя бы штаны… Олег фыркает: – На войне как на войне, Серый. А мы с тобой в эту войну зачем-то ввязались, да? Сережа придвигается к нему ближе. Олег дурацким громовским кофе пахнет и сигаретами: – По самые уши. Я не жалею – просто чтобы ты знал, Волков. У Игоря в квартире просто невыносимые часы. Они тикают так громко и уверенно, будто выкурить пытаются непрошеных гостей. Выслуживаются перед хозяином. Олег не выдерживает и пяти минут, проведенных в попытках поддержать уютную тишину. Закрывает лицо руками, подвывает тихонько в ладони. – Они могут заткнуться хоть на минуту? Я как будто на тикающей бомбе лежу. Сережа смеется, перекидывает через грудь Олега руку – под локтем колотится и стучит громче чертовых часов: – Когда у нас будет своя квартира, в ней не будет никаких доисторических часов, обещаю. Только модерн, только новые технологии. Олег молчит мгновение сосредоточенно – этого мгновения хватает, чтобы Сережа успел пожалеть. Увлекся? Может, и не хочет Олег никакой «их» квартиры. Разойтись после выпуска, как в море корабли, вот и все. Олег разворачивается под его рукой решительно, и Сережа, почти утонувший в им самим сочиненной панике с головой, чувствует горячие ладони на своей спине. – А что в нашей квартире будет? – спрашивает Олег странным голосом, чужим и низким. – В нашей с тобой, Серый. – Кухня, – сообщает Сережа. У него самого голос садится вдруг. Олег закрывает глаза, касается подушечками пальцев открытого участка кожи на чужой спине, между копчиком и краем футболки. – Навороченная такая. Для тебя. Чтобы ты мог готовить то, что любишь, а не то, что нам предписывает меню в столовке. – А еще? – ладонь Олега скользит под футболку медленно, вдоль позвоночника, и Сережа задыхается на слове. Никаких побегов на этот раз, Волков? – Кабинет для тебя. Да? Это «да?» не совсем про кабинет – Сережа слышит ясно. Или хочет слышать – какая разница? – Да, – говорит он тихо. Олег открывает глаза – свои невозможные, красивые глаза – и целует Сережу в шею. – Да, конечно. Джинсы на громовской батарее делаются какими-то совершенно дубовыми – с первого раза не влезешь. У Сережи горит шея от поцелуев, когда он плотно запирает дверь в квартиру Игоря и кладет осторожно ключ в почтовый ящик. Ждущий за спиной Олег вытягивает сигарету из тощей пачки, смотрит на нее задумчиво. – Мы, наверное, должны поговорить? – спрашивает он неуверенно. – Давно должны вообще-то. Еще с весны. Я просто… мысли не очень формулирую, Серый. Они у меня все дурацкие какие-то. Я бы хотел красивее тебе все… это объяснить. – Может, без разговоров и лучше? – отзывается Сережа тихо. Крышка громовского почтового ящика заедает, скрипит издевательски в руках. Знаем мы эти разговоры. «Сделаем вид, что ничего не было?» «Не хочу нашу дружбу рушить». Олег склоняет голову набок, поднимает брови: – Это как же? Тебя все устраивает, что ли? То, что мы в какой-то неопределенности уже полгода барахтаемся? Сережа хлопает поддавшейся наконец крышкой ящика с грохотом – звон по всему древнему подъезду. Олег даже не морщится. – Устраивает. Если поговорим – все только хуже станет. Оно же всегда так обычно. – А если не станет? – ослепительная декабрьская белизна питерского двора бьет в глаза, Олег рядом щелкает зажигалкой. – Такой вариант в твоем уравнении был? Хуже становится даже без этого «поговорим». Олег пускает Сережу ночью под одеяло, обнимает привычно – крепко – но целовать не тянется. У него выражение лица задумчивое, отстраненное даже в неверном снежном свете из окна над кроватью. Сережа виноватым себя за это чувствует, но отступать поздно – он слушает мерный стук волковского сердца и молчит.