демоны ждут, ведьмы не спят

– Твою мать, – говорит Тимоха откуда-то из непроницаемой темноты спальни, очень четко и испуганно. – Твою ма… Лёнь, вставай, вставай, давай, что за… Олег замирает в дверях – не смог уснуть после чертовой Инквизиции, пришлось снова свалить на внеплановый перекур. Сонный Васек врезается ему в спину, ворчит. В спальне пахнет гарью, отчетливо и ярко, дым стоит в проходе плотной пеленой, будто все пацаны дружно дымили сижками посреди ночи, наплевав на запреты. А потом к неразборчивой, невнятной возне Тимохи между кроватями примешивается панический вопль Белякова: – Свет, свет, мать его, включите, кто-нибудь! Олег бьет по выключателю ладонью – пацаны один за другим садятся в кроватях, растерянные и заспанные, хлопают глазами. – Заткнулись все, – рявкает Старцев. Втискивается в комнату вслед за Олегом, запирает дверь. – Весь дом перебудите, тогда нам сегодня точно влетит. Что у вас там? Беляков вместо ответа скидывает с себя одеяло на пол, отбрасывает резким пинком, будто змею увидел. У него трясутся руки и ноги, а зубы отбивают торжественную чечетку. – Я его п-прибью нахрен, – выдает он наконец нервно, обхватывает себя руками, пока сохранивший более трезвый рассудок Тимоха с сосредоточенным видом зачем-то валяет несчастное одеяло по полу. – Я же мог… – Да ну не Разум это, – отзывается Тимошин неуверенно. Поднимает одеяло осторожно, разворачивает. Черное выжженной пятно на белом полотне пододеяльника угрожающе топорщится неровными краями. – Шутки шутками, но как бы он это провернул? Изолятор снаружи запирается, да и зажигалку придурок бы ни за что в руки не взял. Лёнь, ну херня это все-таки… Трясущийся при виде огня Разум и неудавшийся поджог Белякова в одном предложении. Гребаная Ночь Святой Инквизиции становится все безумнее. Старцев вздыхает раздраженно, когда Олег оборачивается к нему с мрачным недоумением: – Потом, окей? Об этом на свежую голову говорить надо, а моя трещит, жесть. Беляков затыкается, дрожит молча и зло, пока Тимошин беспомощно вертит его одеяло в руках, заглядывает под кровать растерянно, видимо, в поисках спрятавшегося поджигателя Разумовского: – Ну Лёнь, серьезно. Ну как бы он?.. – Как, как, – отзывается Юдин мрачно. Олег ловит его взгляд, прищуренный и хищный. – Как обычно.

***

– Почему Инквизиция? Васек смотрит на Олега с сомнением, выдыхает пафосно дым через нос и совсем не круто закашливается. – Ты че, всю ночь об этом парился? Не совсем. Но ляпнуть, что до утра мучала совесть, наверное, будет еще более стремно. Солнце светит так бессовестно ярко в лютый январский мороз, что смотреть больно. Олег переминается с ноги на ногу на утоптанном добрым десятком ног пятачке в курилке за детдомом и смотрит меланхолично, как краснеют от холода костяшки голых пальцев. – Да говори уже как есть, че тянешь. – Хрень это, – сообщает Васек после паузы. – Пацаны мишень на Серегу повесили и отрываются. – За дело? – спрашивает Олег хмуро. Сигарета прогорает быстро – паль какая-то – обжигает кончики пальцев. Он сам не знает, почему так рьяно пытается выяснить, правда ли слухи про крысятничество Разума. Чтобы самому точно не попасться, да, именно так. Васек пожимает плечами. У него одежда смешная для питерской зимы – летняя джинсовка поверх теплого свитера, значки какие-то нацеплены. Не Олегу осуждать – сам вон в кожанке выперся на мороз и доволен. – Да кто ж знает. Стукач он. Что пацаны ни сделают ему – сразу доносит воспиталкам, и потом каждому нагоняй. Им же там все равно, кого в изолятор пихать, хоть Серегу, хоть того же Белякова. Олег хмурится, сбивает налипший снег с кед о кирпичную стену: – За такое просто темную обычно устраивают. Что так пафосно-то – Инквизиция? И что за хрень с Беляковым ночью случилась? Васек закатывает глаза: – Да мутная история там, Волчар. Раньше не трогали его так уж сильно. Это в последний год у пацанов проблемы после стычек с Серегой появились, они и злятся. Тимоха вот неделю назад со стула в столовке грохнулся после того, как учебник Разумовскому порвал. Тысяча лет этим стульям – а тут ножка подломилась. Вот и с Лёнькой вчера… Непонятно вышло, кто-то же поджег? – Так Разум же поджег, – Олег фыркает. Истерическая теория звучит еще хуже, чем идея со Святой Инквизицией. – Из запертого изолятора, ты сам слышал. Ты вообще видел, как он при виде свечей трясся? Я бы больше поверил, если бы он Белякова придушил просто. Васек ухмыляется. – Да тут с каждым из них так происходит, поэтому и подозревают чуть что, – он смотрит на бычок в пальцах с сожалением, кидает в снег мрачно, вторую из пачки тянет. – Они Разумовского заденут – потом сами в передряги попадают. И не поймешь, то ли сам Серега подлянки делает, то ли тут похлеще чего. Но такое фиг кому скажешь, не поверят. – Что, например, – похлеще? – хмыкает Олег с мрачной насмешкой. Завелся с ничего, черт, главное, палку не перегнуть. – Если рыжий, значит, ведьма? Значит, на костер? – А ты быстро, – Васек фыркает, тычет пальцем в сторону Олега обвиняюще. – Защищать Разума начал. Долго не продержишься, учти, были уже такие. Защищать начал. Черт. Олег ведет плечом неуютно, январский мороз вдруг чувствуется под плотной кожей куртки отчетливее в стократ: – Нет, это… Разумовский вылетает из-за угла, скользит по утоптанному снегу – дурацкая шапка с помпоном набекрень, на куртке не хватает пуговиц, рюкзак висит на одной лямке. Как подгадывает момент, когда про него говорят. Олег чуть дымом не давится, и Разумовский поднимает на него растерянный взгляд. – Олег, – у него веснушки на щеках горят ярче румянца от мороза, и в глазах опять это несчастное, затравленное выражение. – Олег, я не… В новом детдоме его называют Олегом всего два раза. Первый – директор, Петр Дмитриевич, когда «ну что, Олег Волков, я твою характеристику читал, давай в этот раз без фокусов, сынок, договорились?». Второй – тоже он. «Ну как ты тут, Олег Волков, дружок, прижился? – и, не дождавшись ответа. – Вот и славно». Волков, Волк, Волчара. Безымянный. Олег остался в прошлом. Олег остался дома. Олег остался в предыдущем приюте, с Екатериной Николаевной и ее заботливыми руками. И вот теперь сумасшедший рыжий Разумовский внезапно устанавливает свой рекорд по произнесению имени Олега в минуту. – Олег, я правда… Трижды. Васек даже курить перестает. Замирает с сигаретой у рта, смотрит – как индийский сериал. Олега хватает только на глубокомысленное: – Чего тебе? – Че, Разум, думал, не догоним? – Беляков с бандой выныривают из-за угла, раскрасневшиеся, запыхавшиеся. Довольные, как охотничьи псы, загнавшие лисицу. – Черт, Волчара, зачетно, что ты тоже здесь. Первый можешь гниду приложить, заслужил. Разумовский захлопывает рот, подбирается, рюкзак к груди прижимает. У него варежки на руках – смешные, почти детские. Все с теми же глупыми фиолетовыми совами. А глазищи дикие. Олег смотрит хмуро – они с Беляковым не друзья, в искреннюю радость от встречи сложно поверить: – Что за кипиш? Юдин делает шаг вперед из-за спин приятелей, крошечные бегающие глазки кажутся еще мельче под низко нахлобученной грязной шапкой: – Тебя Демидовна ищет, Волков, – наказывать будут. Придурок наш рыжий с потрохами тебя сдал. Васек сует руки в карманы, подходит неторопливо: – Конкретнее, Тох. Волчара Разума вообще не трогал, за что тут сдавать? Юдин машет рукой неопределенно – то ли на Разумовского, то ли за мерзлый забор куда-то, на ледяной залив: – За Инквизицию, пацаны. Решил, сволочь, что Волчаре еще не попадало, непорядок. У Олега холодеет спина неприятно – не от грядущего наказания, от воспоминаний. «Донесли на тебя, Волков. На тебя и твое неподобающее, отвратительное поведение. А Екатерина Николевна-то, взрослый же человек…» Разумовский выпрямляется под его пристальным взглядом, бросает рюкзак прямо в снег. У него во взгляде мелькает что-то дикое – светлое и пронзительное. – Сдал, да? – уточняет Олег хрипло. Хрустит пальцами в кулаках, и Разумовский смотрит на них сосредоточенно. – За то, чего я не делал? – Да, – отвечает Разум неожиданно резко. Будто и не было этих виноватых «Олег, Олег». Будто ему теперь вообще не страшно. – Сдал. Ты стоял и смотрел. Чем ты лучше них? Олег молча бьет его под ребра – по лицу нельзя, снова донесет, а так хоть откреститься выйдет, следов-то нет. Ребра у Разумовского птичьи совсем, кулаком пересчитать можно. Дергает вверх за ворот дряхлой куртки, не давая согнуться пополам. Пацаны Белякова орут довольно, Васек молчит – не подбадривает, не оттаскивает. Свобода действий тебе, Волков, полная, твори что хочешь. А потом Демидовна появляется из-за угла – в огромной дубленке на искусственном меху, со сжатыми плотно губами. – Волков, – рявкает она. Олег переводит взгляд на воспиталку с трудом, возле его пальцев под воротом свитера заполошно стучит пульс на шее тяжело дышащего Разума. – Разумовский, ты тоже. Устроили балаган, гладиаторские бои. Прекратить. Олег отпускает противника, вдох глубокий делает – успокоиться, остыть, и так позволил яростным призракам прошлого взять верх. Разумовский рядом осторожно подбирает свою глупую шапку с рыхлого снега. Больно ему, морщится. В рыжих волосах кое-где мелькает въевшаяся чернота от сажи – не смыл до конца. Почему-то Олег цепляется за эти черные прядки взглядом. – Живо за мной, – командует Демидовна со вздохом. Тоже устала, не только они. – Оба.