демоны ждут, ведьмы не спят

– Там вода, – Олег слышит сам, как жалко у него дрожит голос, – слишком жалко для четырнадцатилетнего крепкого парня – но ничего не может с этим поделать. – В раковине. Много. В раковине в детдомовской ванной комнате засор – вода стоит почти до самого края, темная, мутная. Кто знает, что таится в глубине. Такая же непроницаемая темнота слепо смотрела на Олега в иллюминатор из-за борта отцовской парусной яхты. Сначала наяву – а потом в каждом повторяющемся вновь и вновь кошмаре. Олег любил воду – холодную и прозрачную гладь их северного питерского моря. Любил ходьбу под парусом – семейный спорт – отец больше всех гордился их членством в яхт-клубе, но мать все равно вязала морские узлы лучше. Олег любил воду. А потом вода Олега предала. – Он от душа хоть не шарахается? – одна из воспиталок в первом детдоме даже не заботится о том, что Олег вообще-то все слышит. Смотрит подозрительно – представляет, наверное, как тащит здорового грязного парня в душевую – хотя бы умыться, Волков! – а он упирается, зараза такая. – А то не хватало нам еще антисанитарию разводить. И так грязными замарашками все ходят. Соцработница с сомнением поглядывает на Олега тоже. Ей диагноз лимнофобия врач мягко и совсем общими словами разжевывает – водобоязнь. Вот и не уверена теперь, что отвечать. Олег помогать не собирается. Пинает мелкие камешки носком кеда мрачно, не поднимает глаз от земли. – Не должен, – решает наконец соцработница, подталкивает Олега в спину – ладонь жесткая и уверенная. – Верно, Олежек? Заберите его, заберите уже. В раковине стоит вода. А в воде… должно быть что-то еще. Что-то страшное. Что забрало родителей и хотело забрать его. Олег понимает – объективно, по-взрослому – что ничего там нет, в этой вонючей стоячей луже. Разве что чья-то слюна, или использованная зубная нитка утонула нечаянно. Олег понимает. Жаль, что не понимают его ладони, которые трясутся мелко и подло. Екатерина Николаевна не спрашивает. Сажает Олега в своем кабинетике за стол – вот, можешь почитать пока, комиксы из верхнего ящика, Ольга Борисовна – воспиталка-сменщица, та самая, которая «а он от душа не шарахается» – снова у кого-то конфисковала Черепашек-Ниндзя. А потом зовет старого дворника, мирно дремлющего в своем закутке, и они пробивают засор вдвоем. Олег успевает задремать – прямо на Черепашках-Ниндзя – положив голову на руки, когда Екатерина Николаевна наконец возвращается, с мокрыми до локтя рукавами и усталыми глазами. Олегу не дают сказать, что он виноват, простите, пожалуйста, я не хотел тревожить. Екатерина Николаевна по голове его гладит, совсем по-матерински, так, что завыть хочется, оправдывая фамилию. У нее на рабочем столе стоит семейная фотография – улыбчивый мужчина с проседью и детки-двойняшки. Ольга Борисовна в свои смены снимок всегда от себя отворачивает – завидует. – Иди, Олежек, поздно уже, – Екатерина Николаевна роется в ящике стола, достает что-то едва теплое, завернутое в промасленную салфетку. – Возьми, там пирожок. И комикс Юрику отнеси – это его – я Ольге Борисовне сама объясню. Иди, сынок. Олег очень по-взрослому давится слезами и зубной пастой, когда яростно проходится щеткой по зубам над тщательно прочищенной раковиной. Вода из ржавого крана течет совсем тонкой струей. Чтобы не набиралась. Чтобы никогда не набиралась.

***

Разумовский закатывает рукава своего дурацкого свитера до острых локтей, деловито погружает руки в мыльную воду. Взбитая пена цепляется за выступающие косточки на его веснушчатых запястьях, тает медленно. Олег старается смотреть на эти запястья – на эту пену. Никак не на ведро, полное мутной воды. Разумовский через плечо на него косится, когда пауза слишком затягивается. Он на коленках сидит на полу у ведра, с двумя неровно обкромсанными тряпками в руках. – Чего встал? – спрашивает мрачно. – Я твою часть коридора мыть не буду. Можешь хоть еще раз меня ударить. Олег морщится, разжимает кулак – на ладони остаются красноватые полумесяцы, сам не заметил, как стиснул: – Не собираюсь я об тебя руки пачкать. Глупая фраза. Как из второсортного боевика. И ситуация глупая. Он один в пустом коридоре. Со своим главным страхом в грязном ведре и – очевидно – с главным треплом детдома. В чертовщину с ведьмовскими способностями Разума Олег верить не собирается. Во-первых, что за чушь? Во-вторых, то же самое. И в-пятидесятых, если спросят. В колдовство Олег перестал верить в десять лет, когда ему не пришло письмо из Хогвартса. Разумовский фыркает невесело, кивает на ведро: – Ничего, потом отмоешь. Неужели отомстить не хочешь? – Зачем ты это сделал? – спрашивает Олег устало. – Стукачество – дело последнее. Если злишься, мог бы просто один на один позвать. – Стукачество – дело последнее, – повторяет Разумовский эхом. Поднимается с коленок, смотрит на Олега печально – между бровями горестная складочка, глаза огромные. – А толпой на одного – это какое по счету дело? – Смотря на кого, – Олег огрызается машинально – побольнее сделать, уколоть – кусает себя мысленно за язык крепко. – На кого-то, может, и первое. Нафига он опять. «Смотря на кого». Что бы сказали родители на это. Что бы сказала Екатерина Николаевна, всегда радовавшаяся, когда ее «детки» защищали, а не шпыняли безжалостно друг друга. Разумовский толкает его первый – мыльными руками и явно вполсилы. Он больше расстроенный, чем разозлившийся, но Олег от неожиданности реагирует привычно. Толкает в ответку куда сильнее – за него тут же цепляются крепко, как утопающий за соломинку, тянут с собой. Позади Разумовского ведро с мыльной водой. Один шаг – и позади споткнувшегося Разумовского ведро уже катится, звеня, и вода разливается в узком темном коридоре мутной лужей. Они падают в эту лужу с размаху – Олег осознает, когда мыльные брызги попадают на язык. В горле горчит от мыла, в глазах щиплет от соли. Разумовский поднимается на локте прямо в луже. У него плечо все мокрое, свитер липнет к худому телу, и рыжие пряди волос с левой стороны совсем темные от воды. – Не реви, – говорит он ехидно – слова Олега в ночь Инквизиции повторяет. – Подумаешь, мыло в глаз попало. Ты же большой мальчик. Куда ни взгляни – везде вода. Вода, вода посреди темного коридора. Олег шевелит рукой заторможенно, как в заезженной пленке. Мутная поверхность лужи под его ладонью разбивается на миг, потом жадно тянется к коже снова. Там где-то должен быть пол, под этой лужей. Дурацкий линолеум, который их с Разумовским заставляют отмывать в качестве совместного наказания. В щербинках, в грязных следах от ботинок, надежный, намертво приклеенный к бетону. Олег отчего-то не может этот линолеум нащупать. Под водной гладью нет дна. Его тянут из лужи наверх за плечи без предупреждения – Разумовский. Уже не ехидный – испуганный. Веснушки на белом лице совсем светлые, Олег пялится на них тупо, пытаясь нормально дышать. – Давай, – говорит Разум твердо, его голос как сквозь вату доносится. – Вдох, Олег. Вдох, выдох. Олег дышит послушно, пока плотный ком подкатившей тошноты ворочается в горле неуютно. Надо же было так глупо попасться. ...Сколько ж его бить теперь придется, чтобы не болтал всем подряд? – Мне эти вдохи-выдохи никогда не помогали, кстати, – сообщает где-то близко Разумовский с нервным смешком. Ему бежать бы, пока Олег не пришел в себя окончательно, пока с совестью не договорился о том, что сейчас вот точно можно. Но нет, сидит рядом на коленках – чертову лужу собой загораживает – и по плечу гладит осторожно. Будто не уверен сам, что Олег не извернется и кусаться не начнет. Опасения надо оправдывать. Олег дергает плечом, чужую руку сбрасывает молча. На «отцепись» и «расскажешь кому – прибью» дыхания не хватает. Разумовский понимает и сам. Сжимает губы в тонкую линию, отодвигается – руки в защитный замок на груди: – Я сам тут уберу. Можешь в туалете отсидеться пока. Если Демидовна с проверкой придет – скажу, что ты тряпку отмываешь. Они мокрые оба насквозь, нахохлившиеся, как воробьи. Сидят друг напротив друга в пустом коридоре – то ли драться собираются, то ли жалеть друг друга, не поймешь. – Закончишь тут, – говорит Олег хрипло. Разум кивает, в землю хмурый взгляд переводит. – Я за кофтой тебе пока сбегаю, не ходить же мокрым. У Разумовского на ребрах желтые синяки веселым хороводом, Олег смотрит потрясенно. – Я тебя столько не бил. Разум кивает – соглашается еще, смотри-ка, спокойно так, будто они о погоде разговаривают: – А это и не ты. В приютских туалетах кабинки без дверей – рай для издевательств и взращивания комплексов. – Это не мое, – сообщает Разумовский, смотрит на темно-серую футболку в своих руках подозрительно. – У меня такой не было. – Такой крутой-то? – Олег фыркает, не сдержавшись, одергивает себя тут же. Нашел с кем в толчке шутки шутить, молодец, Волков. Со стукачом. – Черт, ну не нравится, давай назад. Или мне в твоих вещах надо было рыться? Разум улыбается, кажется, – или это губы у него так нервно дергаются. «Что за чушь, Волков, покемоны? Тебе лет сколько, придурок?» – Очень крутая, это я и хотел сказать. Вот этот, – гладит пальцами потрескавшийся принт осторожно. – У него какая способность? Я не очень разбираюсь. – Не очень? – Олег поднимает бровь недоверчиво, и Разум делает это странное – полуулыбочное – движение губами снова. Дважды за минуту, надо же. Не только реветь и смотреть злобно умеет. – Вообще не разбираюсь, если честно. – Чармандер, – Олег тычет пальцем в принт поучительно. – Огненный покемон. Огненный. Черт. Разумовский улыбаться перестает. Олег даже думает на миг, что ему сейчас в голову и футболкой, и пресловутым Чармандером запустят. – Огненный, – повторяет Разумовский эхом. Натягивает футболку через голову сосредоточенно, убирает обеими руками мокрые волосы назад. У него на запястье фенечки какие-то – цветные переплетения сырых растянутых ниток – Олег впервые замечает. – Спасибо, так намного удобнее, чем в мокром. Правда. Смешной такой. Будто Олега убеждать надо, что так куда лучше. Они домывают полы молча – моет Разумовский, успел избавиться от лужи, пока футболку ждал, растер ее по всему коридору, растащил до последней капли – Олег просто тянет время до окончания наказания и бестолково прыгает от стены к стене, тщетно пытаясь не наследить на чистом. – Ты ж и за это меня сдашь, – сообщает он буднично, когда Разумовский сосредоточенно отмывает руки в туалете над раковиной. Вода течет совсем тонкой струей, холодная и прозрачная. – За пол. Никогда стукачей не понимал. Тебе ж самому люлей за это потом прилетает, нафига? На него смотрят из заплеванного зеркала сосредоточенно и очень серьезно. – Можем заранее подраться, – предлагает Разум со вздохом. – Может, тебе легче станет? Подраться, да? У него плечи как у птички, а замах совсем детский. Честной драки не выйдет, как ни крути. – Или – как вариант, я не настаиваю – ты можешь все-таки поверить, что я на тебя никому не доносил. Вообще ни на кого не доносил. Он первый раз, наверное, смотрит Олегу прямо в глаза – через зеркало, должно быть, проще. Олег не ведется. «Ты можешь мне верить, мы должны держаться друг друга». Ага, как же. Плавали, знаем. – А кому это еще нужно? – хмыкает Олег мрачно. Разумовский вздрагивает, опускает взгляд на свои вымытые руки. Закрывается. – Кроме тебя как раз.