демоны ждут, ведьмы не спят

Барсук – Коля Барсуков, единственный приятель в детдоме, даже сейчас у него в покосившейся тумбочке свалены неаккуратной горкой обменянные у Олега фишки с покемонами-повторками – делает шаг назад. – А вы не знали? – сообщает он всей спальне театральным шепотом. У Олега сердце совершает этот глупый бух-бух, вверх-вниз. Барсук смотрит на него в упор, взгляд сочится ядом. – Наш Волчонок такую мерзость учинил. Олег знает точно, что не делал ничего, за что Барсук мог бы уцепиться. Пацанов из параллели они вдвоем мутузили, вдвоем и за дело. И Натку Олег честно отшил – знает же, что приятелю она нравится. – Не знал, Олежа, – говорит Барсук – приятель, почти друг, братан – счастливо, захлебывается злой слюной на вдохе. – Что ты у нас по старушкам.

***

– Капает, – сообщает Васек значительно. Он прижимается носом к стеклу над своей кроватью. – И это в январе-то. Собаку погулять не выведешь. Олег фыркает, укладывает библиотечный комикс поперек груди, тянется – пальцы задевают железные прутья в изголовье кровати: – У нас тут и нет никакой собаки. – Ага, за собак тут мы, – дурашливо отзывается Васек. Гавкает хрипло, Олег посмеивается лениво. На дворе нежданная оттепель – сырая, слякотная и вязкая – а у них карантин в приюте – вспышка ветрянки. Из школы уже пригрозили детдом на ключ запереть и дороги перекрыть, если дети добровольно в изоляцию не уйдут. Олег ветрянкой болел, поэтому воспринимает вынужденный карантин как заслуженные, честно выгрызенные в борьбе с системой каникулы. Кому-то везет меньше. Саня Ивашкин валяется в медицинском крыле с жаром, а отважно переносящий болезнь на ногах Беляков угрюмо светит зелеными пятнами по всему телу, как спятивший светофор. Серого – Олег устает от понтового цирка с вечным «Разумовским», что ж он, рыжий Том Реддл местного разлива, Тот-Чье-Имя-Нельзя-Называть, что ли? – ветрянка тоже не берет. – Болел уже? – спрашивает Олег как-то вечером. Они чистят зубы вдвоем, каждый над своей раковиной, а в одной из кабинок кто-то из пацанов горестно завывает, обнаружив на боку свежую ветряночную сыпь. Вопрос совсем мирный какой-то выходит. – Ты тоже не в зеленый горошек, как я погляжу. Серый смотрит недоверчиво – они едва двумя фразами обмениваются после совместного наказания, а тут на тебе, целая речь. – Еще в первый год здесь, – у него губы в зубной пасте, забавно, и Олег в который раз гонит от себя предательскую мысль, что пацана, возможно, шпыняют незаслуженно. Если не брать в расчет стукачество, конечно. «Или ты можешь все-таки поверить, что я на тебя никому не доносил». – Ты тоже? – Серый отмывает щетку под водой – такой хилый напор зачем-то сделал, что на простое действие уходит не меньше минуты. Зато голос странный, будто темы лучше не придумал, а неожиданный разговор заканчивать не хочет. Звенящий и неуверенный. – Да? – Ага, – говорит Олег. В душевую заглядывает Васек с сижками наготове – это после начищенных зубов-то – задушевные беседы пора сворачивать. – Тоже. Дома. Про паническую атаку Олега от падения в лужу мыльной воды никто так и не узнает. Про неотработанное наказание – точнее, отработанное одним только Разумовским – тоже. Стулья под Олегом в столовке не ломаются, постельное белье не горит мистическим образом. Не то чтобы он сомневался. Олег устает держать кулаки наготове, чтобы выбить из всех желающих поглумиться над его фобией охоту рот открывать в принципе. А Серегу просто ловит после обеда. – Так это не ты настучал тогда? – Серый смотрит снизу вверх напряженно, выставленными вперед руками отгораживается. – Раз сейчас молчишь. Я, может, гнал на тебя почем зря. Скажи честно. Серый вздыхает так тоскливо, что Олегу и самому взвыть почему-то хочется: – А кому это еще нужно, сам посуди? Кроме меня. У Серого память вредная. Едкая. Самые худшие слова Олега запоминает и обратно потом возвращает. – Я как разберусь-то, – вздыхает Олег сердито. Чуть дальше по коридору истошно мигает лампочка, моргает как в припадке. – Если ты помогать не хочешь. Сережа подныривает под чужую руку упрямо, отступает на шаг. – А как я помогу, – отзывается он в тон, растрепанные волосы над макушкой как огненный всполох. – Если ты мне все равно не поверишь? Не клеится разговор. Никакого права ошибку исправить, так? – Ты им веришь, – Серый кивает куда-то в сторону мальчишеской спальни тоскливо и неопределенно. – Им всем. Значит, мне не поверишь точно. Что ж, Олег попытался. Он опускает руки вдоль тела – повисают безвольно, самому противно от себя. Ты сделал все, что мог сделать, Олег? Ты сделал все, что должен был сделать? Да. Да? – Тогда не обижайся, – предупреждает Олег хмуро. Серый смотрит куда-то ему в плечо – снова не в глаза. – Если после следующего доноса, я приду к тебе уже не разговаривать. Беляков стоит на деревянном пороге в дверях спальни, за дверную раму держится и качается на пятках, взад-вперед, взад-вперед. У него носки дырявые на пятках, а курносое лицо все в зеленых точках. – Пацаны, айда на залив! Катька с Ирой ходили с утра, говорят, там растаяло все, и льдины здоровые плавают. Тимошин ржет со своей кровати – ему уютно и в одеяле, но идея с заливом-то заманчивая со всех сторон, скажите: – Прокатиться хочешь? – А че, – Беляков обижается, нос морщит недовольно. – Думаешь, не прокачусь? Вон Волчара подстрахует, если че, да, чел? – Сто раз, – отзывается Олег равнодушно. – Уже бегу. Беляков спрыгивает с порога, ближе подтанцовывает: – Да хорош морозиться, пацаны. Даже девчонки на залив ходили, а вы сдрейфили. Почему-то простейшая детская подначка действует безотказно – ребята сползают с кроватей с ворчанием, за носками, за джинсами тянутся. – Тебя кто из изолятора выпустил, бешеный? – интересуется Васек со смешком, пока кофту натягивает. – Ты ж как заразная бомба замедленного действия. Беляков пожимает плечами весело: – Да я никого особо не спрашивал. Волчар, ты че, не идешь с нами? Олега и Финский залив в одно уравнение ставить нельзя. Плохо кончится. – Без меня, – сообщает Олег ровно – и ловит настороженный взгляд Сереги с соседней кровати. Понимает ведь, зараза, почему. А раз понимает, то и сдать может. Хотя бы вот прямо сейчас. Интересно, успеет ли Олег хотя бы до трех сосчитать? Беляков стонет разочарованно, плюхнуться пытается прямо в верхней одежде с размаху на кровать Олега. Не прокатывает, Олег еще на подходе ногой отпихивает – вам здесь не рады, проваливайте, спасибо. – Струсил, да? У них всех на лицах одно и то же мерзкое предвкушение. Если испугался, струсил – больше не один из самых сильных. Автоматически перечеркиваются предыдущие победы в драках и перепалках. Олег кухню эту гадкую знает, выучил уже, больше, чем за год-то. Поэтому садится в кровати, в упор на Белякова смотрит: – Проверим? Беляков восхищением аж захлебывается: – Ты кулаками все, Волчара, это мы уже поняли, а ты делом давай, а? – Пацаны, – начинает Васек со своей кровати осторожно, и – одновременно – Сережа вдруг подает голос негромко. – Если пойдешь, – говорит он очень ровно – а потом смотрит на Олега в упор. – Я Демидовне скажу. Про Олега забывают моментально, окружают серегину кровать хищным полукругом – стукач, крыса, тряпка, давно со Святой Инквизицией не встречался? Серый не слушает. Олег чувствует на себе его взгляд, горящий, прямой. Как будто пытается донести что-то. Как будто Олег – непроходимый идиот и не понимает чего-то… очевидного. – Во, Волчар, докопался же до тебя придурок, скажи, – Юдин заглядывает в лицо сбоку, в глазах такое отвратительное предвкушение чужого избиения, что Олегу тошно становится. Юдина он просто отпихивает плечом. Оттаскивает протестующе мявкнувшего Белякова за шкирку от сжавшегося в кровати Сережи: – Валите на залив давайте, пока правда не запалили. Я с Серым сам разберусь. Беляков успокаивается мгновенно – вот это уже по-нашему, по-пацански – кивает из олеговой хватки одобрительно: – За меня ему вмажь тоже, лады? И догоняй потом. Они вываливаются за дверь спальни галдящей вразнобой гурьбой – Васек еще полный сомнения взгляд кидает через плечо напоследок – и затихают в конце коридора. Серега выдыхает сквозь зубы, поправляет стащенную уже кем-то с плеча в грубой хватке футболку – все та же, с Чармандером. Олеговская. Носит, не снимая, спит в ней, даже про свитер с совами забыл. Своей, что ли, нет. – Думал, ты быстрее сообразишь, – Сережа вздыхает – звучит как-то тускло. – Давай, бей уже. Только руки не трогай, если рисовать не смогу, совсем загнусь. Быстрее бей. У Олега в груди что-то в тугой узел завязывается от обреченности этой фразы. В кого он превратился за год, проведенный по приютам. – Мне однажды пришлось рисовать, держа карандаш в зубах, – продолжает Сережа с невеселым смешком. – Ужасно получалось, особенно портреты. С пейзажами еще куда ни шло, абстракции вообще на ура. Но сложновато рисовать лица, когда на одной руке два пальца в гипсе, а на другой три. Не то чтобы мне очень хотелось чьи-то лица здесь рисовать… Олег опускается на чужую кровать обреченно – Серый за его спиной замолкает мгновенно, будто выключили – опомнился, что не с тем болтает. Вздрагивает, подбирает под одеялом ноги торопливо, как кот, которому на лапу сели. – За что бить-то? Ты… меня выручил. Так получается. Серега птичьи коленки свои обнимает отчаянно худыми руками, трясет рыжей головой, будто слова Олега из ушей вытряхивает: – Ничего у нас не получается. Такую фигню я еще не творил. «Можем посчитать потом ради интереса, сколько из них ради вашей крепкой дружбы мне нос решит разбить за стукачество» – повисает в воздухе. – А, – Олег пинает неловко собственные тапки, сиротливо валяющиеся между кроватями. – Нафиг ты это вообще сейчас, Серег? Сережа стреляет в него глазами из-под рыжих волос, остро и очень серьезно: – Потому что никто из них тебя на плечах с залива домой потом не потащит. Где свалишься, там и оставят. Звучит жестко, как-то не по-Серегиному совсем. Олег проглатывает – с правдой не особо поспоришь. Даже если хочется. – И потому что, если узнают, с тобой как, ну как со мной, будут. Естественный отбор, понимаешь? Олег посмотрел бы, конечно, на человека, который рискнул бы на нем правила естественного отбора продемонстрировать. Но да. Он понимает. Не дурак. С ним уже было. Почти как с Серегой. – У тебя Ночь Святой Инквизиции, у меня Морской Судный День? – шутит он невесело. – И мокрая кровать каждое утро? Глупая шутка, откровенно несмешная, но Серый почему-то улыбается. Подтягивает одеяло к себе уже свободнее, трогает складку на ткани пальцами. – Вот это мы неудачники, конечно, да? Шутливая фраза почему-то царапает больнее, чем должна. Олег морщится. Не от Серегиного неожиданного определения. От того, что он сам собирается сказать, что уже рвется с языка привычно. – Неудачником я хочу быть меньше всего. Сережа больше не улыбается. Но да, он тоже понимает. Не дурак.