демоны ждут, ведьмы не спят

Когда Олегу исполняется пятнадцать лет, он впервые бьет взрослого человека. Хорошо, относительно взрослого. Дела-то не меняет. Запись в личном деле тоже не изменить. Екатерине Николаевне не дают просто спокойно уйти из приюта. Все документы уже подписаны – и заявление на увольнение воспитателя детского дома – по собственному желанию подписывайте, если не хотите приятную строчку в личном деле – и бумаги на перевод Олега в другой приют. Но это чертово место не отпускает просто так. Барсука Олег не видит с того самого дня, как этот гребаный маскарад абсурда и лжи завертелся, – чувака просто из медпункта боятся выпускать. «Не отдам ребенка, – заявляет молоденькая медсестра, сверкая глазами. – Пока это дикое маленькое чудовище отсюда не вышвырнут». Олег – дикое маленькое чудовище – не жалуется. Ему все еще есть с кем драться в общей спальне, во время свободного часа, на переменах в школе. Когда угодно, подходи, налетай. Стажёр напрашивается сам. Говорят, сам – бывший выпускник их детдома, вот, в люди выбился. Держится в основном директора, поглядывает снисходительно с высоты опыта и возраста – больше не «свой». Вот и сейчас, смотрит равнодушно, как Екатерина Николаевна – и его когда-то растила, кому это надо теперь – волочит по земле к воротам приюта тяжелый чемодан, – Олег помочь хочет, но его даже на пушечный выстрел к бывшей воспитательнице теперь не подпускают. Смотрит, щурится презрительно. – Таких, как вы, Екатерина Николаевна, к работе с детьми вообще допускать нельзя. Куда система образования смотрит. У стажера в росте преимущество, в ширине плеч – но к удару налетевшего, как яростный вихрь, Олега готов он не оказывается. Олег помнит, как бьет, сидя сверху, помнит, как его стаскивают в несколько рук сразу, отвешивают ощутимую оплеуху – до звона в ушах. Как Екатерина Николаевна садится в такси, не оглядываясь, он почему-то не запоминает. Как не запоминает из того дня, когда яхта отца уходит ко дну, ничего, кроме черного кокона ледяной воды вокруг.

***

– Волчар, – возмущается Беляков, когда Олег, уставший затыкать рот собственной совести, встревает между ним и сверкающим яростно глазами Сережей – варежки захлопнули оба, разошлись. – Ты нам с Разумом приятный вечер обламываешь, не стыдно? Олегу не стыдно. Не тот случай. Тоха Юдин настоящий кастет откуда-то притаскивает, Белякову отдает – на, держи, вижу, как глаза горят. И это все очень плохо может кончиться. Васек свистит с кровати весело – то ли разряжает обстановку, то ли тоже осуждает: – Э, друзья хорошие, честная драка-то у нас без оружия, че за дела? Тимошин на своей кровати глаза закатывает насмешливо: – Кто сказал что-то о честной драке? Она без оружия будет, только если Разуму сначала зубы повыбивать, они у него как лезвия. Кусается, как псина бешеная. Олег вдох делает сквозь сжатые зубы. Не поддаваться, верно? Они с Серегой не друзья, он Серегу защищать не брался – и черт, как же вмазать Тимохе хочется. Вот просто для души. Сережа шевелится за плечом – кажется, шаг вперед хочет сделать, сам все разрулить, привычно – ну как он там разруливает обычно, под кулаки подставляется. И Олег решается. Он пожалеет об этом, обязательно. Но почему-то всё равно чувствует, что нужно. Вот именно сейчас нужно. – К черту Разума, – ухмыляется он. – Давай со мной. С кастетом, без – плевать. Тимошин смотрит недоверчиво. Он бы отступил, свел все к шутке – по бегающим глазам видно, с Волчарой драться – это не с Разумом. Но Юдин и Беляков за спиной улюлюкают победно. И бежать некуда. – А давай. – Мы так не протянем долго, – говорит Сережа. Он болтает ногами на подоконнике в туалете – по обшарпанной стене стучит пятками в носках, раз-два. – Ты меня один раз у Белякова уже отбил? Отбил. Вчера в столовке, – было дело, правда. Олег все еще не придумал причину, почему. – Ну и хватит, считай, расплатился. Нафиг с Тимохой-то сегодня? У него голос странный какой-то. Заложенный – то ли простудился, то ли ревел, с него и то, и другое станется. И глаза красные в уголках, моргает часто. И чего вообще следом увязался. Хорошо, что увязался. Остался бы в спальне, его бы побили там еще. – За что расплатился? – интересуется Олег отстраненно. Он пластырь клеит, не глядя, возле виска – прилетело все-таки, наискосок, не страшно. Вмешайся встревоженный Васек секундой раньше – обошлось бы малой кровью. Хотя оно и так. Малой. Сережа машет рукой неопределенно: – За тот раз, с заливом. Ты не должен мне ничего, если что. Чисто моя дурацкая авантюра, все дела. В заплеванном зеркале отражается только одно Сережино сгорбленное плечо и торчащее из копны взъерошенных в неудавшейся стычке рыжих волос ухо. Олег вздыхает – смотрит. – Ну спасибо, а то я думал, до конца дней не расплачусь, – он трет щеку мокрой ладонью – кровь стирает. Сережа за спиной в ответ на ленивую отговорку фыркает бледно, но смешливо, коленки на подоконник подтягивает. – Ты тут ни при чем, Серый. Тимоха иногда зарывается слишком. Раз ни при чем, то и к черту этот разговор. Выйти из туалета – оставить торчать на подоконнике, реветь, наверное, с самим собой разговаривать, что-нибудь, что он там обычно делает. И самому с Васьком курить за домом до посинения, чтобы только не думать. Олегу три года осталось до выпуска – в этой гребаной лесной чаще, где у каждого зверя клыки острее ножей. Не хватало снова привязаться и снова потерять кого-то. Этого ему в жизни уже хватит, за год наелся с лихвой. – Тогда ладно, – соглашается Серый покладисто и грустно. С подоконника спрыгивает, рядом оказывается неслышно – и на холодном кафеле, и в мутном зеркале рядом. – Ты пластырь вот тут наклеил криво, клеем на рану, кто так делает. Давай я… Олег чужую руку отталкивает сильнее, чем нужно, – Сережа вздрагивает, шаг назад делает и за пределами зеркала исчезает. Закрывается. Руками на груди, губами поджатыми. Правильно все делает. Они не подружатся – проще поверить, что в приюте лучше, чем дома, чем в это. Так зачем же. – И так сойдет, – отзывается Олег хрипло. Глаза у Разумовского светлые и печальные, и какого чёрта ему стало – когда ему стало – не всё равно.– Я курить, ты тут подожди. Пацанам не до тебя сейчас, наверное, но все равно. Сережа смотрит на него долгие несколько секунд – откажется, точно откажется – потом вздыхает: – Подожду.