демоны ждут, ведьмы не спят

– Разума теперь фиг тронешь, да? Юдин оказывается в курилке рядом незаметно, будто вырастает из-под снега – раз и уже тут. Мучает зажигалку, пытаясь спрятать огонек в ладонях от ветра, пока Олег косится на него через плечо с вежливым интересом. – Трогайте, кто ж запрещает, – не врёт же, ну. У них с Серёгой молчаливый уговор – Олег берёт на себя желающих поглумиться и помахать кулаками только тогда, когда оказывается рядом, и только потому что самому хочется порой бодрящей, ни к чему не обязывающей схватки. Уговор, Серёг? Нянькой тебе не буду. Серёга вроде не соглашается, но и не спорит. Натягивает в задумчиво-защитном жесте рукава тонкого свитера до кончиков пальцев – ногти обгрызены, в глаза не смотрит – как хочешь, как скажешь. Окей, Олегу дважды повторять не надо – воспринимает как согласие. Пусть и чуток смазанное. – Не хнычьте потом только. – Даже так? Юдин – псина трусливая. Если остальные в его своре драки один на один любят, то этот гавкнет и сразу бежит. Вот и сейчас – бросает попытки сигарету зажечь, делает незаметный шажок из курилки. Утоптанный десятком ног, щедро сдобренный пеплом из бычков снег скрипит под его поношенными ботинками. – Надо будет, он и на тебя настучит. Не посмотрит, что ты за него заступался. Самое отвратительное в словах Юдина – то, что они могут однажды оказаться правдой. Олег боится, что они однажды окажутся правдой. Сережа не отвечает прямо на вопрос Олега в лоб о том, почему о нем ходит такая дурная слава. Морщится только: – Им нужно чем-то оправдывать жестокость. Бить, просто потому что сильнее, не так интересно. Бить ради праведной мести – это уже похоже на благое дело. – Не похоже, – отзывается Олег хмуро. Они сидят вдвоем на подоконнике в том самом тихом коридорчике на четвертом этаже, где не так уже и давно отбывали наказание. Сюда не забредает почти никто – выше только запертый на хлипкий замок чердак – темно и пусто. – Вот на травлю – похоже. Сережа смотрит искоса, приваливается виском к стене. Олегу на него почему-то смотреть в последнее время сложно – чем больше времени они вдвоём в этом странном союзе, тем сложнее. Сам себя не понимает: может, из-за ставших более открытыми и частыми полуулыбок, а может, из-за того, что между ними до сих пор эта дурацкая незримая преграда – истончившаяся, подточенная, подгрызенная – все еще держится крепко. – Ты теперь называешь это травлей, а раньше поддерживал, – напоминает Сережа тихо, Олег дергает плечом неуютно. – Мнение толпы – очень сильный двигатель, да? Страшно представить, что будет, если однажды у тех, кто готов жечь и разрушать, появится сильный лидер. Луч заходящего январского солнца облизывает на миг широким языком их подоконник, подсвечивает Сережины рыжие волосы и задумчивые глаза, заставляет веснушки на щеках вспыхнуть пламенем. – Я тогда солгал, – говорит Олег негромко. Хорошо знакомый плотный ком подкатывает к горлу, бьется о небо в исступлении – тебе никто не поверит, верить в мерзость всегда интереснее. – Про воспитательницу. Произнести имя Екатерины Николаевны вслух не удается. Олег не знает даже толком, зачем вообще рассказывает. Даже Ваську так и не сказал. Сережа смотрит молча – глаза ясные и теплые. – После того… что произошло, после того, как я в детдоме оказался, она была первым человеком, который пытался сделать все, чтобы я мог почувствовать себя снова дома. Даже в приюте. Не только я один, она была такой со всеми. Сережа отлипает от своей стены, придвигается ближе – Олег чувствует прикосновение чужого теплого плеча к своему через футболку, короткое, оно почему-то чувствуется стыдным до дрожи. Приятным. – Что случилось? – Что-то внутри приюта, между воспиталками и начальством. Что-то, из-за чего от нее захотели избавиться как можно скорее. – …И не придумали ничего лучше нелепой грязной истории? – Сережа вздыхает так яростно, словно без спроса забирает на себя часть застарелого гнева Олега. – Прости. Когда ты рассказывал Старцеву, я поверил сначала, дурак. Только потом подумал, что ты бы не… Можно? Олег не успевает спросить, что именно «можно». Сережа кладет на его виски заледеневшие от касаний к каменной стене ладони, тянет к себе голову осторожно и легонько дует на лоб. – Меньше плохих воспоминаний, – сообщает он полувиновато, полувесело. – Должно помочь, точно тебе говорю. Олегу требуется чуть больше времени, чем нужно, чтобы вспомнить, что такого – таких прикосновений, таких неожиданных актов поддержки – в их деловом уговоре нет. – Не делай так больше, – отрезает он нервно, отшатывается. Между ними снова преграда, снова расстояние в километры. – Серый, фигня это и от проблем не поможет. …Возможно, их уговор все-таки предполагает, чтобы Олег немножко следил за языком. Если откинуть все его внутренние барьеры и загоны, можно будет с запоздалой виной признать, что Сережа не заслуживает этого – поникшие потерянно плечи, отстранённый взгляд – всего этого. – Серый, я… это правда глупо. – Ага, – соглашается Сережа очень ровно. – Полная фигня. Прости. Спрыгивает с подоконника, спина прямая, глаза сверкают коротко холодом металла, поймав свет косо вкрученной в стену лампочки. – Счастливо хандрить дальше. Один-ноль не в пользу Олега. Отстойная игра. Терапия Разумовского неожиданно и правда помогает – нежданное, запоздалое смущение занимает в голове столько места, что на дурные мысли его просто не остается. – Даже если настучит, – говорит Олег мрачно. Юдин смотрит на него, не мигая, как гипнотизирующий слишком крупную жертву удав. – Я разберусь с этим сам, будь уверен.

***

Столько собственных изображений зараз Олег последний раз видел только, когда в восемь лет рассыпал по полу все семейные фотографии. Собирал потом битый час, недовольно ползая по ковролину на коленках, – пока родители не пришли с работы – нагляделся вдоволь. Но сейчас все куда хуже. Листы бумаги – криво вырванные из альбома, смятые, драные кое-где – покрывают кровать плотным белым слоем, как свежевыпавший снег. Олег видит себя на каждом втором рисунке – в профиль, в анфас, по плечи, по пояс, улыбающегося, хмурого, бодрствующего, спящего. Помимо его бесконечных портретов, есть еще парочка пейзажей: лес за окном – зимний и летний, разный, – каменистый берег залива. Незнакомые люди в милицейской форме – смеющийся взрослый мужчина, круглый, как усатый колобок, и хмурый парень в нахлобученной низко на глаза, явно большой по размеру кепке, для него – целых три тёплых, бережных портрета. Один лист с покемонами – неуверенные наброски, похожие на пробу пера, – яркий Чармандер, солнечный Пикачу желтым карандашом, угловатый, устрашающий Оникс. Огромная волчья морда на половину альбомной страницы – каждый волосок в шкуре кропотливо прорисован. Несколько листов вырваны явно из школьной тетради, не из альбома – тонкие и клетчатые. И рисунки на них отличаются резко – никаких ярких красок и детализации. Черные крылья, загнутый клюв и желтые глаза. То ли исполинская птица, то ли ночной кошмар. В спальне пацанов никого – звенящая тишина. Даже тень подозрения не на кого бросить. Олег берет растерянно один из собственных портретов в руки. В мире искусства он как слон в посудной лавке – карандашные штрихи смазываются под неосторожным прикосновением, расплываются. – Ух ты ж, – Беляков вырастает на пороге спальни, смотрит, прищурившись. – Ты как к альбому Разумовского подобрался, Волчара, он же его вечно прячет куда-то? Во подвалило богатство-то, а! Рисунки оказываются Сережиными. Действительно, чьими же ещё. «Только руки не трогай, если рисовать не смогу, совсем загнусь». Олег перехватывает потянувшегося к листам бумаги Белякова за ворот, дергает в ярости, наверное, грубее, чем собирался: – Твоя работа? Сосед рвется назад, пихает в грудь ладонями: – Бешеный, что ли? Отвали нахрен! С придурком рыжим связался, совсем с катушек слетел. Олег обещал себе вмешиваться, только если будет весомая причина. Только, если весомая, только… – А может, – Беляков подаётся ближе, ухмыляется Олегу в лицо. В конце концов они все здесь из одного теста. Если помирать, то с песней, если будут бить, надо успеть ударить первым. – Твоя работа? Кто вообще на тебя подумает, Волков, когда воспиталкам про бедлам в спальне донесешь? А вот мы крайними останемся. Сам план придумал или с крысой рыжей на пару? – Давай ещё раз, – просит Олег вежливо. Он пожалеет, обязательно пожалеет потом – потом. Беляков пожалеет раньше. – Про крысу рыжую. А то я не расслышал.