демоны ждут, ведьмы не спят

Олег пытается вернуть рисунки на место, в Серëгину тумбочку, подальше от тех, кто может налететь и испортить, – кто точно налетит и испортит – пока Лизонька возвышается мрачной карающей тенью за его спиной. Листы рассыпаются, никак не желают принимать хоть какую-то форму в руках – все разноформатные, с неровно оборванными краями, часть из альбомов, часть из обычных школьных тетрадей. – Волков, – Лизонька повышает голос, звучит на ноту выше и отчаяннее. – Нам тебя до ночи тут ожидать? Васек хмыкает рядом, за плечом Олега – кажется, даже весело, не разобрать за шмыганьем разбитого носа. У Васька собственная запекшаяся кровь на руках – зажимал переносицу после боя, пока Лизонька с криками и угрозами растаскивала их всех в разные стороны – счищает теперь с ногтей задумчиво. Ввязался в драку, влетел с порога – не разбираясь – в их с Беляковым и подоспевшим Тимошиным дикий клубок. «Я за справедливость, Волчар, ты ж меня знаешь». – Да, Волков, – повторяет Васек за воспиталкой степенно, Лизонька вздыхает показательно и осуждающе – Старцев, не ерничай, ты наказан тоже. – Долго нам ждать? Олег не успевает ответить что-то вроде «пошёл ты» или «подождёте» – Васек плюхается на пятки рядом с ним. Выуживает из-под кровати два затерявшихся рисунка, придерживает дверцу Серëгиной тумбочки. – Пять сек, Елизавета Викторовна, мы почти, – лицо Олега – карандашом, акварелью – смотрит на них с каждого рисунка в верхушке стопки, Старцев видит, разумеется, он видит. – Пихай давай, Волчар, и двигаем. – Рад, что вы все заглянули, – гнусавит Санек Ивашкин. Он лежит на узкой кровати в изоляторе, по уши замотанный в колючее шерстяное одеяло, сопит заложенным носом, как большой пятнистый зеленый кот. – Что натворили без меня, братцы? Какой срок? Васек падает с размаху в ногах ивашкинской койки, пока Олег отмахивается от больного приятеля, трет тыльной стороной ладони стесанный подбородок – пачкает еще, сволочь. Тимохе сильнее досталось, только это и радует. Васек смотрит на него, не мигая, в глазах странное задумчивое выражение. Хоть и сидит, развалившись, расслабленно откинувшись на холодную стенку, отколупывает шерстяные катышки с одеяла. – Прогнила их судебная система, – сообщает он весело, прежде чем Олег успевает открыть рот и предъявить – ну, за что-нибудь. Не погашенная дракой ярость – удивительно яркая среди всех старательно притупляемых чувств – ещё кипит в нём, раздражает. Пугает. – Втроём в одну камеру. Это ж не одиночка уже даже. – Покурить нельзя, – отзывается Санька жалобно. – Вот тебе вся суть наказания. А так, что им ещё с нами делать-то? По углам ставить? – Пороть, если только, – Васек фыркает. – Как в Советском Союзе. Ухмыляется только губами, в глазах всё то же задумчивое – раздражающее – выражение. Олег не может его игнорировать – слишком взбешён. – Что? Говори. Васек поднимает брови, ничуть не удивлённый ни вопросом, ни недовольством приятеля: – Сразу на подумать тебе, Волков, – точно хочешь меня услышать? К ещё одной стычке я сегодня не готов, извиняйте. Санька смотрит на них растерянно из своего кокона, глаза светлые и огромные: – Пацаны?.. Вы че, э? Вы друг с другом, что ли, поцапались? Васек хлопает мелкого по ноге через одеяло подбадривающе – да не, с Беляком, не дрейфь, прорвёмся – пока Олег вздыхает глубоко. – Давай. – Я думаю, что ты всё глубже втягиваешься в какую-то хрень, – сообщает Васек. Он больше не ухмыляется, взгляд оценивающий. – Будешь честь Разума и дальше отстаивать, из изолятора перестанешь выползать совсем. Я тебе уже говорил – были такие. Никто не продержался. А нам ещё три года тут до свободы куковать. – Я не, – начало выходит бравое – потом приходится заткнуться. А что он «не»? Не вступается за Разума уже который раз? Не чувствует себя последней сволочью, когда остаётся в стороне? Не признается самому себе, что наедине с Серым, в разговорах с Серым, в молчании с Серым та часть его души, что всё ещё тоскует, мечется и хочет домой, – успокаивается. Перестаёт кровоточить по капле и надсадно ныть. Черт возьми. Куда он влезает. Васек понимает его так и не вырвавшееся возмущение и молчание правильно. – Так себе ситуация выходит, – сообщает со вздохом. Его длинные ноги занимают, кажется, всю комнатушку, кулаки в ссадинах. – Нас трое – Разум четвёртый, ведьминских метел на всех не напасешься. Может, мы прикинемся все-таки, что ни бум-бум, а он как-нибудь справится? – Я сам, – говорит Олег хрипло. Васек смотрит на него, прищурившись, ноготь на указательном пальце грызет. Санек кашляет в свое одеяло, уставший прислушиваться нервно, но всё ещё встревоженный. – Разберусь. Васек ухмыляется ему, будто и не ожидал другого ответа. Заныривает под кровать, выуживает на свет потрёпанную колоду карт, припрятанную в их маленькой тюрьме не одним поколением детдомовцев назад. – Да разбирайся на здоровье, кому твой Разум ещё нужен. Но если будут вас лупить вдесятером, то подальше от нас с Саньком, оке? – они смотрят на Олега поверх раскиданных на шерстяном одеяле картишек, Саня в зеленке, нос не дышит, у Васька разбитый нос напоминает спелую сливу и цветом, и формой. – А то нам же придётся вмешаться, Волков, и огребем тогда все вместе и все вместе будем страдать, дружба, жвачка, все дела. – Слащаво, – хрипит Саня в нос, и Васек ржёт. – Ага. Олег смотрит на них – синяк на подбородке наливается тяжестью, ноет, и под ребрами что-то идёт трещинами с хрустом, как лёд на Неве весной. Что-то, что уже успел надломить Разумовский своими попытками в разговоры по душам и несчастными глазами. – Шли бы вы, – ворчит Олег устало. Подсаживается на койку к пацанам – Васек посмеивается «куда идти-то, нет отсюда выхода до завтра» – сдвигает карты в центр. – Раздавай нормально.

***

– Мне нужна твоя помощь. Правой руки касаются – холодно, ледяные пальцы. Олег отдергивает локоть в полусне, ворчит под нос – Старцев, если ты, свали, один иди дымить, я до утра из тёплой кровати ни ногой. – Олег. Его никто в приюте не называет Олегом, ничего не поменялось. Только Разумовский. Серëжа сидит на корточках у его кровати – в тени и терпеливом ожидании – и что-то не так в его очертаниях, в линии его плеч, в том, как он держит руку перед собой. – Серый? – во рту вязко и горько со сна, Олег зевает, борясь с дремотой. – Тебе чего? – Поможешь кое с чем? – у Серёжи голос спокойный и слегка грустный. – Сам вряд ли смогу. Вода гудит в ржавых трубах натужно, успевшая уже заледенеть в ожидании нового утра. Олег плещет себе в лицо, в заспанные глаза и смотрит в зеркало мрачно на гипс на Серëжиной руке. – Ну. Когда успел? И, – это же было не его заботой, когда это стало его заботой. – Кто помог? Серëжа смотрит на своë предплечье отстранённо, будто только сейчас, после слов Олега, заметил. Гипс сковывает от локтя до запястья, Серый держит руку неуверенно, не особенно доверяя, кажется, перехватывающей повязке через плечо. Будто не знает, что с ней делать вообще. – Упал, – звучит фальшиво – и в глаза не смотрит. Справедливо, какое тебе дело, Волков? – Неудачно. – Я должен поверить и не спрашивать? – интересуется Олег мрачно. Серёжа вздыхает несчастно, сутулится. В желто-горчичном освещении туалета его искусанные, разбитые губы кажутся тёмными, уголки опущены печально, в светлых глазах – золотые отблески ламп, завораживающие как маятники. – Это не входит в наш уговор, – говорит он неуверенно. – Тебя не было рядом, значит, не твоё дело. Тебя устраивает, меня устраивает, это справедливо. В крошечное прямоугольное окошко под потолком туалета бьётся мелкий снег, колко и яростно, где-то под кафельным полом в трубе заунывно стонет вода. Серёжа рыжий, взъерошенный и грустный – смирившийся – и Олега тошнит от собственных нерушимых принципов. – Окей, – говорит он – собственный голос хриплый и чужой. – Внесём поправки. Плевать, когда, – ты просто говоришь мне, кто и нафига? Справедливо? Серёжа улыбается – не очень доверчиво, не очень радостно: – Не особо. Что с меня взамен? А надо что-то взамен? Работает это так в недоверчивой Серëжиной голове или он просто подстраивается под образ Олега, который успел составить? – Физика, – первое, что приходит в голову, серьёзно. – Ты в ней шаришь, да? – Серёжа кивает – да, разумеется, что в ней сложного. – Я не очень. Помогаешь мне – помогаю тебе. По-честному? Так делается? Серёжа кивает, не глядя Олегу в глаза, когда пауза между ними затягивается. – Я не то чтобы очень хорошо дерусь, – говорит он мягко. – Но я в курсе, благодаря кому мои рисунки лежат сейчас целые в тумбочке, а не гуляют, как всегда, рваные по всем спальням. И я в курсе, из-за кого тебе досталось за это. Его «как всегда» звучит обыденно и равнодушно, но прежде, чем Олег успевает мрачно задуматься об этом, загнаться как следует, Серëжа поднимает голову, смотрит куда-то за спину Олегу, в зеркало. – Ты видел мои рисунки, да?.. Видел ли Олег десятки своих портретов среди Серëжиных рисунков? Да. Хочет ли он обсуждать это с Серёжей, который, кажется, уже на полпути к побегу? Нет, определённо нет. Хочет ли он подумать об этом позже, наедине с собой и своим смятением. Пожалуй, да. Сейчас есть вещи и почудесатее. – Погоди, – говорит он, сбегая с темы, подхватывает за хвост другое – то, что удивляет не меньше. Серёжа подбирается напряжённо, но не сбегает. – Ты хочешь сказать, что сцепился с Беляковым, пока я прохлаждался в изоляторе?.. По собственной воле. – У меня нет оправдания, – огрызается Серёжа мрачно. Он уходит в оборонительную позицию, выставляет гипс впереди себя как щит. – Тебе попало из-за него ни за что, и это из-за меня, и я… Он выдыхает шумно, останавливая себя – и неловкую тишину между ними ножом резать можно, вязкая и густая. Что бы Олег мог сделать в другой ситуации, будь перед ним Васек или Санька? Хлопнуть по плечу – эй, приятель, нехило досталось придурку Беляку, да? Забить и курить полночи в форточку, в морозный воздух, переругиваясь весело? С Серым всё сложнее. С Серым с каждым днём становится всё сложнее. – Всё равно ничего не вышло, – добавляет Серый разочарованно, голос падает на полтона. Он будто гаснет весь, когда расстраивается, – тускнеет огонь волос и веснушек, темнеют глаза. – Я же говорю, боец из меня так себе. – Как он тебя? – Олег кивает мрачно на гипс. В туалете девчачьего блока – этажом выше – кто-то пробегает, позванивает отколовшейся плиткой в полу. Перекрытия тонкие, слышно, как девчонки хихикают приглушённо. Тоже не спят. Значит, надо поторопиться. Значит, в любом момент может проснуться и Лизонька, пойти на ночной обход. – За волосы, – Серëжа морщится сердито, трогает рыжую макушку кончиками пальцев аккуратно. – Дернул, я не ожидал, не удержался. До сих пор вся голова горит, я думал, на этот раз точно лысым останусь. На этот раз. Чертово воображение. Олег видит слишком ясно, как Беляков хватает Серëжу за волосы, вцепляется клещом, дёргает. Как Серёжа оказывается на земле – падает на руку, ломает. И как добивают его до прихода воспиталки. Таких картин в голове больше, уже не воображение – воспоминания. Юдин дёргает Серёжу за волосы, проходя мимо его стула в столовке, тянет, хохочет: – Че ты как девка с длинными патлами ходишь, придурок рыжий? Тимоха наматывает Серëгины волосы на кулак, втолковывает что-то – Олегу со старцевской кровати не видно Серëжиного лица, только гадкую Тимохину ухмылку. – Пацаны, - Санька смотрит встревоженно, сводит светлые брови к переносице. - Может, вмешаться, а?.. Васек бросает быстрый оценивающий взгляд, стучит пальцами по своим картам: – Может. Серëжа их помощи не дожидается – ему вообще не от кого её ждать. Дёргается, вырывает волосы из Тимохиного кулака – Тимоха ржёт. – Не понадобилось, – Васек не поднимает глаз, когда Разумовский проносится мимо них к выходу из спальни, смотрит в свои карты. Олег тоже. Злость накатывает волной – не только на беляковских придурков, на их с Васьком принцип невмешательства тоже – Олег ожидает, но теряется от её внезапной силы. – Твою мать, – говорит он сквозь зубы. – Не нужно тебе было влезать. Тебя же это не касалось, твои рисунки я уже отбил, нафиг ты… Серëжа смотрит исподлобья, из-под тёмных ресниц, смотрит так, будто Олег чего-то в упор не понимает, не догоняет. Упускает. Что ж. Объяснять ему, похоже, не планируют. Олег сдаётся: – Ты бы хоть меня подождал. Не лез в одиночку. – Так мы команда? – Серёжа вскидывается было весело – на секунду – но тут же поднимает руки обезоруживающе. – Шучу. Я помню, помню, никакой команды, ты одинокий волк, у нас временный, ни к чему не обязывающий союз, всё такое. Тень скользит по его лицу коротко, Серёжа прячет её торопливо, когда Олег открывает рот – согласиться, возразить – дать деру и не отвечать – что, как правильнее? – …Можно попросить тебя как напарника по временному союзу? – Серёжа тянет себя за волосы здоровой рукой, длинная рыжая прядь скользит между пальцами, переливаясь, как тонкая струя расплавленной меди. – Отрежь их.